Секреты ночного Питера

— А электричество там есть? — спрашивает Серёжа шёпотом. Его голова наклонена к Игорю, волосы спадают на глаза. Он очарователен, он очаровательно боится ситуации, в которой они оказались. — Спроси сам, — отвечает Игорь, кивая в сторону Фёдора Ивановича, который на пару минут отлучился от их переговорного стола к телефону. — Ты спроси! Я его вживую вижу второй раз! — шикает Серёжа. На самом деле Игорь тоже боится. Он никогда не приводил никого знакомиться с Фёдором Ивановичем, потому что это не имело смысла и потому что никого у Игоря не было. А теперь он впервые столкнулся со страхом осуждения, неприятия, со страхом потерять то, что имеет. Есть кое-что, что удерживает его от нервного покачивания ногой и глубоких вздохов — это тревожный Серёжа, которого нужно от его тревоги защищать. Игорь натурально не умеет переживать, когда рядом переживает кто-то другой. — Серёж, — произносит Фёдор Иванович, вешая трубку обратно на стену, — а тебе когда защищаться? — Девятнадцатого июня, — отвечает Разумовский, и, если бы, когда они стояли за дверью, его холодные пальцы не дрожали, а зрачки не бегали туда-сюда в поиске спасения, Игорь бы подумал даже, что у его парня сейчас всё под контролем. — Вернуться-то успеете? — спрашивает Фёдор Иванович. — Конечно! — кивает Гром. — Мы на пару-тройку дней, отдохнуть от городской суеты, а то, понимаете, Серёжа тут совсем замотался. — Он смотрит на того, кто замотался, и утверждается в своих словах. Молчит несколько секунд, думает и спрашивает: — А электричество там есть? “Там” — это на даче у Фёдора Ивановича, куда Игорь вознамерился съездить с Серёжей. Идея пришла сама собой, когда в городе стало душно, а впереди замаячили четырёхдневные выходные. Раньше, до встречи с Разумовским, ему вообще ничего не нужно было, его всё устраивало, и на улицу он без особой надобности не выходил, и с творениями русского искусства не был знаком, и достопримечательности помнил по задержаниям, которые рядом с ними произошли. Но так больше не получалось. Теперь рядом был человек, которому хотелось развития, которому не сиделось в квартире, который уставал от суеты Петербурга и мечтал уехать хоть на денёк, и Игорь не мог отказать, не хотел отказывать, потому что, когда улыбался Серёжа, всё менялось. Гром чувствовал, что это уже что-то такое семейное, далеко не юношески-влюблённое, что заставляет его переосмысливать жизнь и выкладываться на полную. После предложения поехать на дачу к Фёдору Ивановичу последовал закономерный вопрос о том, согласится ли на эту авантюру сам Фёдор Иванович. Несколько дней выдумывания предлогов. Сдача с поличным: “Фёдр Иваныч, мы с Серёжей к Вам на дачу хотим”. Приглашение в гости, в ходе которого они и оказались сидящими на кухне у семьи Прокопенко. И, странное дело, даже с волнением Серёжи, даже с неумением Игоря вести какие бы то ни было переговоры — кажется, удалось! — Электричество-то есть, Игорёк, — объясняет Фёдор Иванович, — но если вам нужно будет выйти в сеть, то берите с собой флешку. — Берём с собой флешку? — Игорь легонько толкает Серёжу локтем в бок. — А можно поехать? — немного ободрённо спрашивает Разумовский. — Да можно, можно, — смеётся Прокопенко. — Куда ж вам ещё деваться? — Я хотел его арестовать и в одиночку посадить, чтобы никто от диплома не отвлекал, — Игорь ставит руку на стол, опираясь головой на ладонь. Тёть Лена ставит перед ними чай и салатник с сушками, и жизнь неуловимо налаживается. — Но в одиночке у нас некуда комп подключить. — Серёжа, ты не стесняйся, ешь, — говорит тёть Лена, подвигая к нему кружку с чаем. Кружка из сервиза, в отличие от той, в которую налит чай для Игоря, и это приятно, как будто все в помещении понимают серёжину ценность и ведут себя ей соответственно. И понемногу волнение отступает. Даже хочется положить ладонь Серёже на плечо или талию, дать ему понять, что они справились и теперь остаётся только дождаться субботы. А там — автобус, потому что Игорь водить не умеет, и минут двадцать пешком, и запах нагретых солнцем половиц, и Нева рядом, и сосны, и тишина. И они вдвоём, вдали от всего мира, и только диплом, который нужно дописывать, будет немного мешать. — Смотри, Игорёк, — Прокопенко снимает ключи с крючка в прихожей и показывает ему. — Вот этот — для внешней двери, длинный — для гаража, а самый маленький — для сарая. Ну, вдруг вы соберётесь Ленке грядки прополоть. Серёжа отпивает чай и произносит довольно уверенно для человека, который видит Фёдора Ивановича “вживую второй раз”: — Можем и прополоть. Не всё же мне сидеть за ноутбуком с этой работой. — Учись, учись, — улыбается тёть Лена. — Искупаться сходите, позагорайте, земляники наберите. — А мы так уезжать не захотим, — Игорь откусывает сушку, подставляя ладонь, чтобы не рассыпать крошки по столу. — Ещё вернётесь, — отвечает Фёдор Иванович так, будто их первая совместная поездка на дачу уже состоялась. И от этого тепло, потому что Гром представлял себе всё сложнее и дольше, а оказалось — руку протяни, и получишь желаемое. И Серёжа зря волновался. Они выходят из квартиры Прокопенко под ночь, правда, ночь всё равно светлая, и видно улыбку на серёжином лице, и хочется держать его за руку и кружить, как в танце, только не в настоящем танце, не в правильном, а в таком, когда тело двигается само, когда нет никаких мыслей, ничего за душой. А у Игоря, кроме Серёжи, и правда ничего нет. В субботу они садятся на автобус: у Разумовского на коленях рюкзак с ноутбуком, с водой в боковом кармане, с шавермой Игоря в другом, со сменной одеждой, с тетрадями, ручкой и карандашом; у Игоря в карманах ключи и мятые деньги. Не то, чтобы он собирался ходить по даче Фёдора Ивановича без одежды. Он скорее полагается на случай. В автобусе жарко, и ветер из окон тёплый и пахнет пылью, а футболка быстро прилипает к спине. Серёжа вытаскивает плеер и наушники и один вставляет в ухо Игорю. Музыка без слов, это убаюкивает вместе с духотой и мерным покачиванием на неровной дороге; Гром складывает руки на груди и, соскользнув по сидению вниз, укладывается на плечо Серёже. Острое, оно неприятно и болезненно упирается в щёку, но ему другого и не нужно — так хорошо. И он засыпает до их остановки. — Игорь, — слышит он сквозь сон. Сон приятный, но не вполне структурированный, и просыпается он немного помятым, с отпечатком складок серёжиной рубашки на щеке. — А? — Следующая наша, — говорит Серёжа. — А. — Просыпайся, — улыбается он. — Ага. Из автобуса он выходит, потягиваясь и зевая. Игорь закидывает тяжёлый рюкзак Серёжи себе на плечо и чувствует себя так, как будто восполняет недостаток ухаживания за девчонками в школе. Вода в бутылке уже нагрелась, и по дороге к даче через деревню они находят колонку. Чтобы утолить жажду, нужно долго жать на острую ручку, которая впивается в ладони, и пить сразу нельзя, а потом мозг замерзает, и жмуришься, и плещешь в лицо, и мокрые волосы липнут ко лбу. Пахнет соснами и близкой Невой, у кого-то шашлыки, клумбы с пионами, визг детей, а у Игоря предвкушение, какого никогда не было. Там ведь никого не будет, только они вдвоём. И обстоятельства совсем другие, не такие, как вечера в квартире или на задних сидениях пустого кинотеатра, и мысли полнятся ожиданиями. Ключ поворачивается в двери, щёлкает замок. — Ну, принимай гостей, — произносит Игорь, обращаясь вглубь дома, и его голос тонет в стенах.

***

Полагаться на случай было плохим решением. Это Игорь понимает, когда находит в шкафу только большие рубашки Фёдора Ивановича и модные халаты тёть Лены. Серёжа смотрит на него ироническим взглядом “Я же говорил”, хотя он ничего не говорил, а Игорь не задумывался о том, что провести три дня в одной и той же футболке будет невозможно. Когда Разумовский выгружает из рюкзака всё, что привёз, выглядит это так, будто он тайно протащил целый чемодан. — Вот эта шикарная леопардовая рубашка. — Игорь поднимает её за ворот. — Я её изымаю для материалов дела. — Ну ты же не будешь её носить, — усмехается Серёжа. — Ты меня плохо знаешь. — Она тебе в плечах мала, — говорит Серёжа. — Зажлобил? — контратакует Игорь, и Серёжа машет на него рукой. А рубашка и правда мала в плечах. Застегнуть её не получается, у зеркала он пару секунд пытается понять, на кого похож в новом прикиде, но, в силу неосведомлённости о жизни поп-звёзд, не находит совпадений в памяти. В морозилке оказывается пачка пельменей, на боковых полках холодильника — шесть яиц, коньяк и майонез, а у тусклой лампочки на верхней полке — докторская колбаса. И до магазина минут пятнадцать, и Игорь взял с собой пять тысяч. Серёжа тоже взял деньги, но из принципа Гром не собирается позволять ему тратиться. Можно сделать шашлык. Можно пожарить колбаски. И картошку в мундире. Они обедают яичницей с колбасой и зелёным луком, сорванным только что с грядки, перед тем, как пойти на речку. Игорь был на этой даче последний раз два года назад, когда Фёдор Иванович болел, а время посадки картофеля неумолимо приближалось. Нужно было вспахать грядки, натаскать мешков из погреба, потом копать лунки, в которые тёть Лена кидала семенной картофель, потом отнести оставшийся соседям, и, начав в десять утра, к пяти часам вечера они справились-таки общими силами. На автобус до города не успели. Игорь спал на полу, потому что из открытых настежь окон стелился прохладный ночной ветер. Наутро спина болела, и непонятно было, от работы или от выбора постели. И в то лето, когда он вернулся в Петербург, ему всё хотелось обратно, в тишину и свободу деревенской жизни, и теперь эта маленькая мечта исполнилась, и рядом Серёжа, который тоже отчасти мечта, потому что Игорь по-прежнему не совсем верит в то, что у них настоящие отношения, хотя плодами этих отношений он с удовольствием пользуется. Игорь был здесь два года назад, и Нева тогда была холодная, бурлящая от майских гроз и немного пугающая. Ему всегда нравилась стихия, только тёть Лена не разрешила лезть в воду, даже под её бдительным присмотром с берега, даже недалеко. Он окунул тогда ноги и, уходя, пару минут постоял на холме со взглядом, направленным вдаль. И если есть места, куда хочется возвращаться, где бы и когда бы ты ни был, то этот берег — такое место. — Осторожно, — Игорь протягивает Серёже руку, когда они по крутому склону спускаются к воде. От соприкосновения тёплой кожи с вечно холодной по телу идут маленькие электрические разряды. — Игорь, мне кажется, ты не взял сменное бельё, — предполагает Серёжа, и Гром отводит взгляд, подтверждая его слова. — А я в мокром дойду. Что тут? — минут восемь. — Иногда я не понимаю, как ты выживаешь, — в голосе Разумовского слышна улыбка. Даже не так — он всё время улыбается с самого их приезда сюда. Игорю хочется верить, что он тому причина, но ещё хочется, чтобы у его парня было много поводов улыбаться. — Вот пока я не стал мало-мальски готовить, ты реально ел только шаверму? И яичницу, прости, пожалуйста. — И бутеры, — добавляет Игорь. — И бутеры, — вздыхает Серёжа. Он скидывает сланцы и встаёт ногами в илистую воду у самого берега. Несколько секунд Игорь смотрит на него со спины, в сознании просыпается желание совсем по-мальчишески подшутить над ним, но в то же время — глубинное понимание ценности Серёжи и нежности его характера. “Он это точно не оценит” — “Да ладно, он должен быть готов к такому” — “Никто в полной мере не может быть готов к такому” — “Но в конце концов ведь будет весело?” И он хватает Серёжу за талию и вместе с ним прыгает в воду. А зимой он боялся взять любимого человека на руки и донести до кровати. Тогда отношения казались ему хрупкими, и он не знал, что можно и чего нельзя, не знал, что Разумовский не терпит его, а по-настоящему любит, и не знал, что это надолго, но безумно хотел, чтобы на всю жизнь. Когда они оказываются по горло в речке, Игорь смеётся и поправляет упавшие на лицо Серёжи волосы, из-под которых на него смотрят испуганные, но уже понимающие, что случилось, глаза. Солнце сверкает в капельках на ресницах и отливает золотом на рыжей голове. Может быть, Гром становится немного романтиком и немного поэтом, когда видит этого человека напротив. Просто сердце стучит громко и заглушает собой всё на свете, и есть только это мгновение, в котором он притягивает возмущающегося Серёжу за щёки, и целует самозабвенно и слишком напористо, так что тонкие запястья упираются ему в грудь, но поцелуй тянется и тянется, и только когда Разумовский мычит ему в губы, Игорь отрывается от него и обнимает крепко, как первая любовь в тринадцать, как повышение градуса. — Ты что… — вспыхивает Серёжа, отодвигаясь от него на расстояние вытянутой руки. — Блин, тебя как будто в какой-то момент переклинивает, и… — Но тебе понравилось, — произносит Игорь и сам немного смущается своего голоса. Слишком низкий и проникновенный, как в рекламе пива и сигарет в девяностых. — Вопрос вообще не в этом! — Серёжа отворачивается и смотрит по сторонам, как будто собирается бежать или спрятать голову в песок. Или окунуться под воду. — Но… — Нас могли заметить! Игорь, ты правда иногда вообще не думаешь! А щёки у него пылают, и Игорь, который иногда вообще не думает, в этот момент тоже не думает. Перехватывает ладонь Серёжи и прижимает её к губам, и вода с неё стекает по его подбородку. — Ты вредный, — говорит Разумовский. — Но весело же было, — парирует Гром. — Я в следующий раз специально умру, чтобы тебе было стыдно за то, что ты так прикалываешься. — Мне очень стыдно, — смеётся Игорь. — Стыда ни в одном глазу, — вздыхает Серёжа и — на пару секунд — на пару трескучих взрывающихся секунд — тычется губами ему в щёку. А потом отскакивает и отплывает так далеко, что Игорю хочется крикнуть ему что-нибудь вслед, но он только смотрит и думает о том, что никому во всём мире не повезло так, как ему. Река прохладная, с берега пахнет соснами, слышны переклики чаек и всплески воды, когда оба выходят погреться на солнце прежде, чем идти обратно на дачу. У Серёжи в рюкзаке, оставленном на берегу, сменное бельё, но смысла в нём уже нет, и он отжимает на себе одежду, а мокрые ноги, с которых текут ручейки, вставляет в сланцы. Если натрёт пальцы, Игорь готов понести его на руках. Если честно, Игорь вообще что угодно готов для него сделать и не находит внутри себя совсем никаких противоречий. Может, несколько месяцев назад они ещё были, а теперь всепоглощающая любовь и привязанность заполняет собой каждый уголок тела. Игорь сворачивает леопардовую рубашку в жгут и закидывает на плечо. — Помял же, — констатирует Серёжа, но в его интонации — только всепроникающая теплота. — Само разгладится, — отвечает Гром. А потом добавляет, взъерошивая Серёже волосы: — Я всё повешу сушиться, как придём. Ровно, с прищепками прям. Когда они возвращаются, открывают окна, потому что солнце успевает нагреть пространство до раскалённости, Игорь закидывает бутылку воды в морозилку и, пока Разумовский протягивает зарядку от розетки к компьютеру, успевает съесть немного льда, лежащего на дне полки. Кусочки его подозрительно хрустят, зато в голове сразу яснеет, а дышать становится проще. Игорь развешивает на улице их мокрую одежду. В шкафу находит трусы, оставленные с прошлого здесь пребывания, и убеждается, что всё-таки он не безнадёжен. Немного непредусмотрителен, да, но не безнадёжен, а ещё: пока есть человек, который с его забывчивостью и пофигизмом на “ты”, это почти не проблема. Странно, пока Серёжа занят, в Игоре просыпается желание отвлекать его. Здесь никакого Кафки нет, а читать книги, с Разумовским не связанные, ему не хочется, и он один за другим открывает шкафы, переключает каналы на старом-старом телевизоре, перебирает разнородные рюмки и гранёные стаканы, накрытые полотенцем. Минут двадцать таскает на улице вёдра, поливая огурцы, болгарский перец и помидоры. Срывает три пиона с разных кустов и долго ищет вазу, которую совсем недавно где-то видел, но уже не помнит, где. По бутонам ползают муравьи, и пахнет мёдом, и Игорь ложится на кровать за спиной у сидящего за столом Серёжи, не собираясь спать, но внезапно для самого себя открывает глаза уже в сумерках, когда только экран ноутбука светит в потолок, и хрупкая фигура на его фоне подпирает голову ладонью, вздыхает, стучит пальцами по столу, заправляет волосы за уши. И это всё делают, наверное, многие люди, только Гром не замечает, потому что есть вот этот один единственный человек, рядом с которым всё другое, особенное и наполненное смыслом. Спросонья хочется побыть собственником и потребовать внимания, но он тихонько встаёт с кровати, достаёт из морозилки кусок льда в бутылке и возвращается к Разумовскому. — Чего застопорился? — спрашивает, опираясь на стол. — Иди спать, — удручённо вздыхает Серёжа. — Тут уже никто мне не поможет. — Вот оставляешь его на несколько часов, а он уже в отчаянии, — произносит Игорь, но не смеётся. Это не смешно. Ему даже стыдно, что он отрубился. И нет никаких сомнений, что, пока он спал, его родной человек сидел за ноутбуком, не прерываясь даже не перекус, и пытался накатать нужное количество страниц. — Ну покажи. — Смотри, — отвечает Серёжа и выделяет текст синим. — Внизу нужна формулировка, а у меня уже пусто в голове. Смысл такой, что в процессе работы над дипломом я получил выводы, ну, которые не рассчитывал получить, и это указывает на то, что работа может быть продолжена. Игорь задумывается. С его диплома прошло четыре года, и он почти не помнит, о чём писал, и уж точно не помнит ни одной формулировки, но сейчас его сознание работает на другом уровне, на каком-то резервном топливе. Несколько минут он вчитывается в текст, чтобы понять, о чём вообще пишет Серёжа. Это уже выводы, выводы у всех работ примерно одинаковы, особенно когда не нужно быть конкретным, а здесь, к счастью, не нужно быть конкретным. Пока написано только: “Таким образом”, — и это каким-то образом настраивает его мысли на правильный лад. Просто для Серёжи он гораздо умнее, чем для всех остальных. Потому что Серёжа верит в него и потому что мозговая активность Серёжи мотивирует мозговую активность Игоря. — Таким образом… — тянет он. — Пиши, пиши, пока у меня мысль не ушла. Таким образом, в процессе исследования — вы же это так называете? — были получены результаты… Щас, погоди. Результаты, указывающие на… Пальцы Серёжи бегают по клавиатуре и записывают слово в слово. Игорь отчего-то только сильнее начинает восхищаться им в этот момент. — Вот между “результатами” и “указывающими на” вставим “не предполагаемые целью выпускной квалификационной работы”, — добавляет Серёжа. — Ага, и, короче, указывают они на то, что работа над выбранной проблемой, — он поднимает брови и ждёт, пока Разумовский отреагирует на его глубокие познания в научном стиле. Тот, не поворачиваясь, улыбается. — …может быть продолжена в будущем. Когда после написанного появляется точка, Игорь перечитывает и удивляется тому, что это придумал он. А Серёжа тут же закрывает документ и, подняв голову, облегчённо выдыхает. — Я это полчаса не мог написать, — произносит он. Его холодные пальцы цепляются за запястье Игоря и тянут вниз. — Теперь тебе можно отдохнуть, герой? — спрашивает Гром, садясь на корточки рядом. — Завтра ещё проверить, потом отправить руководителю, дождаться правок, внести правки, распечатать, сши… — Ты свободен в ближайшие два часа? — перебивает Игорь, и глаза Серёжи в свете экрана, пока не выключенного, блестят, а ресницы дрожат. — Зовёшь меня на свидание? Игорь хочет смотреть ему в глаза, но чувствует, что если продолжит, то до завтра не доживёт. Сердце колотится так, будто он признаётся в любви без малейшей надежды на взаимность. — Там небо ясное. Пойдём посмотрим, — отвечает он. Ещё и это положение, как будто он перед Разумовским на коленях… — Прохладно уже, — говорит Серёжа, но выключает компьютер. Игорь накидывает ему на плечи халат Фёдора Ивановича, подхватывает стоящий на полке под телевизором магнитофон, проверяет в нём кассету и выходит на террасу. Там два кресла и маленький столик, и Гром вспоминает про коньяк на дверце холодильника, но оставляет эту мысль. Его как-то пьянит ночь и белый свет месяца на Серёжиных волосах, и запах трав, и когда начинает играть “Ночное рандеву”, он берёт руки своего парня в свои, притягивает его ближе и качается, как будто танцует. Серёжа стесняется, халат соскальзывает с его плеча, он медлит и спотыкается, а Игорь только рад поймать его в объятия. — Песня с намёком, — бормочет Разумовский. В темноте не заметно, но можно догадаться, что он покраснел. — На что намекает? — Это провокация. Он пытается спровоцировать Серёжу на бурную эмоциональную реакцию, потому что бурные эмоциональные реакции Серёжи бесценны. — Переключи, — просит он. Игорь нажимает на кнопочку магнитофона. Когда начинают петь что-то на английском, Серёжа поднимает глаза к небу и, извернувшись, вытаскивает кассету. Кладёт её на магнитофон сверху и падает в кресло, закинув ногу на ногу. Он снова взъерошенный и помятый и очаровательный настолько, что хочется заиметь цифровой фотоаппарат. Правда, фотографировать его всегда тайно и никогда не печатать фотографии, а только смотреть плёнку на просвет и вырезать лучшие кадры. — Посидим в тишине, — предлагает Серёжа. — А я по-английски не понимаю, что поют, — оправдывается Игорь. — Что, тоже что-то провокационное? — “I can lose my heart tonight”, — отвечает тот. — И что это значит? — “Чем меньше Игорь будет знать, тем крепче выспится”. — Короче, что-то провокационное, — решает Гром. И они сидят тихо, слушая взаимную тишину сосновой рощи, и звёзды видно так ярко, как в самом Петербурге никогда не видно, и Игорь думает о том, что диплом дописан, и оставшиеся два дня они могут взаправду отдыхать. “Отдыхать” и Серёжа — это зачастую вообще несовместимые вещи. Чтобы заставить его отложить дела, нужно предлагать что-то серьёзное: музей, концерт, театр, выставку, зоопарк. Иногда удаётся словить его между окончанием пар и работой над домашкой, и тогда можно купить ему кофе с булкой, проводить до общаги и подождать, пока он из комнаты помашет на прощание. Теперь, на даче, глядя на него со стороны, Игорь ловит себя на том, что невероятно рад. Никогда ни за кого так не радовался, а вот за Серёжу рад. “Отдыхай”, — думает он. — “Ни о чём больше не думай. Отдыхай.” — “Сегодня ночью я могу отдать своё сердце”, — произносит Серёжа. Поворачивается к нему, и их взгляды встречаются. — М? — хмыкает Игорь. — В песне поётся. Которую я выключил. — А-а-а, — он улыбается. — Застеснялся, что ли? — Отстань, — фыркает Серёжа. Ну почему на улице так темно, что румянца на его щеках не видно? — Сколько времени? Игорь смотрит через окошко в дом на электронные часы, стоящие на кухонном столе. — Пол первого. Серёжа молчит несколько секунд, а потом поднимается из кресла, подходит к Игорю и усаживается ему на колени. Тоже молча. И пока Гром не понимает, за какие заслуги ему такое, уже оказывается втянутым в медленный дразняще-сладкий поцелуй. Вокруг — белая ночь, только дождя нет, только они не ждут такси, в этот раз ничто не разлучит их, в этот раз взаимность не неожиданна, но упоительна, и, когда Серёжа отстраняется, тяжело дыша, Игорь уже понимает, ради чего был вопрос про время. — С годовщиной тебя, что ли? — спрашивает он. — Ты только что догадался? — смеётся Серёжа. — Я вообще забыл про существование годовщин. — Ты просто… ты… Я тебя… Они возвращаются в дом, халат падает на пороге постели. Перины мягкие, а простыни с наволочками пахнут чем-то глубоко далёким, прошлым, но они оба здесь, в настоящем, в их первой годовщине, в тёплой ночи, в бесконечности ощущений и слов. Нет никого важнее друг друга. Нет ничего больше, чем эта ночь.

***

Серёжа сидит на стиральной машинке, пока Игорь заталкивает в неё простыню, наволочки и пододеяльник. И плед заодно. И нижнее бельё. И свою дорожную футболку. — Набирай. — Он диктует Серёже номер, и тот на домашнем телефоне, висящем на стене, нажимает на цифры. — Как ответят, мне трубку передай. Пожалуйста. — Угу, — кивает Разумовский. Игорь принимает из его рук трубку, на том конце — тёть Лена. Голос у неё слегка хриплый, но просыпаются они с Фёдором Ивановичем рано, и Гром не волнуется, что разбудил. Серёжа качает ногами, и пятки его ударяются о дверцу стиралки. Золотое солнце светит ему на запястья и колени, он уставший и сонный, с полуприкрытыми глазами, с очками на носу. И Игорь тоже устал. Нужно только разобраться с одной маленькой проблемой, и они уснут часов на двенадцать. — Ты чего, Игорёк? — звучит из телефона. — Тёть Лен, — произносит он, глядя по сторонам. Если остановить взгляд на Серёже, сосредоточиться у него не выйдет. — Мы тут постельное закинули в стирку. Вот… И где нам новое взять? — А зачем?.. — начинает тёть Лена, но останавливается. — Так, смотри, справа от телефона шкафчик, там в нижнем ящике наволочки, а на верхней полке пододеяльник и простынь. Любые выбирай. — Спасибо, тёть Лен, — говорит Игорь. — Серёжка диплом написал? — спрашивает она. — Закончил вчера. — Ну, высыпайтесь теперь. — Спокойной… в смысле, до свидания, — и Игорь вешает трубку. В раковине — две кружки с разводами от кофе. На столе стоит закрытый ноутбук, а рядом с кроватью лежит бутылка с водой и плавающим в ней круглым кусочком льда. Когда Игорю начинает сниться сон, он о том, что Серёжа всё сдал. Сейчас они оба ни о чём другом не мечтают.