Грех

Сандей не может выбросить того вероотступника из своей головы уже неделю. Он беспрестанно, непрерывно прокручивает в голове его пушистые кофейные волосы, мягкие и чуть усталые глаза, накаченные руки и спину, мышцы на которых так чудесно перекатывались под простой, но чистой крестьянской одеждой. Не мог он также не вспомнить и его басистый, низкий голос с легкой хрипотцой, что обращался к нему так спокойно и мягко, несмотря на причину его прихода. Он не может сосредоточиться на молитвах, не может думать о пропoведях, несколько раз он даже забывал о посте. Обычно постоянно собранный и сосредоточенный, весь такой возвышенно-идеальный, почти что божественно чистый и невинный как ангел, сейчас он не мог думать о Господе. Все праведные мысли Сандея, к его стыду, заменились на греховное возбуждение.  Он раз за разом отвергал мысль о том, чтобы прикоснуться к себе и наконец расслабиться. Он не мог так предать своего Господа. Он давал обет безбрачия. Клялся что не предастся греху похоти. Он не может поддаться искушению, это немыслимо! Немыслимо и грязно. Однако с каждым днём его терпение истощается. Одним вечером он не выдерживает. Он лежит в постели, готовясь ко сну, поскольку завтра опять утренняя служба, к ней нужно быть выспавшимся и готовым. Но желанию спать не суждено было сбыться сегодня. Он опять не может отделаться от образа Галлахера, а внизу живота позорно тянет от возбуждения.  Он пытается бороться с этим греховным чувством, бороться с собой, но он больше не может. Дрожащей рукой он тянется к паху, впервые прикасаясь к себе. Другой рукой он закрывает себе рот. От себя мерзко и отвратительно.  Он обхватывает свой член ладонью, проводя вверх вниз несколько раз. Он закрывает глаза и представляет вместо своей руки тонкой руки сильную и крепкую руку Галлахера и сжимает свой член крепче, толкаясь бедрами в свою руку.  Он почти хнычет от новых ощущений, когда тонкие пальцы касаются чувствительной головки. Он никогда не думал, что когда-то сможет чувствовать себя так. Было хорошо до дрожи в ногах, когда он чуть ускорил прикосновения к себе. Он кусает свою ладонь, чтобы сдержать стон, выгибаясь в спине от почти достигшего кульминации удовольствия. Ещё пары отрывистых движений оказывается достаточно для того, чтобы он кончил в свою ладонь. Он тяжело дышал, а его худощавое тело чуть подрагивало от пережитых ощущений. Несколько минут он так и лежит, постепенно осознавая, что предал Бога, предал свои убеждения и нарушил свой обет. От ощущения грязи на себе и собственной порочности по лицу потекли слезы. Восстановив дыхание, он встал с постели и подошел к умывальнику, смывая с руки свидетельство его греха и умывая своё лицо. Этими руками мерзко трогать священные писания. Разве может он этими же губами читать молитвы, после того, как они издавали похотливые стоны? Посмотрев на себя в зеркало, он четко решает – о его отвратительном пороке не должен узнать никто, пока он жив. Но и исполнять обязанности вестника Бога он тоже больше не может. Не после того, как его чистые помыслы оказались отравлены грехом. До утра он молится на коленях, пока не засыпает, уронив голову на край постели.  Вечером того же дня, священника найдут со вскрытыми венами в его же комнате.