Не было

Их губы находят друг друга в полумраке джисоновой комнаты, на кровати, среди пустых коробок из-под пиццы и бутылок соджу. Касание смазанное, нетерпеливое; Хёнджин требовательно кусает нижнюю губу, Джисон приоткрывает рот, сразу углубляя поцелуй. С пошлым звуком Хёнджин отстраняется. Экран ноутбука подсвечивает его черты — решительно нахмуренные брови и блестящие глаза, в которых трудно сейчас считать эмоции. Он толкает Джисона в плечи, заставляя полностью лечь на кровать, и седлает бедра. — Хочу тебя, — негромко говорит Хёнджин, но в тишине комнаты его голос кажется оглушающим. Джисон крепко сжимает руки на его талии, и Хёнджин просяще хнычет. — Ты же будешь жалеть, — немного устало отвечает Джисон. Хёнджин заключает его лицо в ладони и фыркает: — Мы сделаем вид, что ничего не было. Джисон невесело хмыкает: — Давай в следующий раз посидим без алкоголя. Хёнджин ерзает задницей на его ширинке, и Джисон чувствует, как возбуждение поднимается по нервам. Волнообразные движения и хитрая улыбка: — Договорились. Хёнджин доверчиво льнёт, когда Джисон меняет их местами, плаксиво выпрашивает ласки, и Джисон не может ему отказать. И не может отказать в себе в том, чтобы быть с ним нежным — медленно растягивать, оглаживая бедра в невероятном трепете, покрывать шею легкими поцелуями и дотрагиваться до краешка рта губами. В этом гораздо больше интимного, чем в быстром пьяном сексе, которого жаждет Хёнджин, любящим на самом деле совсем по-другому. Он сам насаживается на член и подается навстречу неглубоким толчкам. С уголков глаз стекают слезы, и размытый взгляд едва фокусируется на Джисоне. Его уязвимость — на грани несбыточного доверия, и джисоново сердце сжимается. Ему горько думать, что с утра Хёнджин отмахнется от этой ночи, как от пустякового дела. — Джисон-и, еще, — Хёнджин обнимает бедрами джисонову талию и громко стонет. Джисон чуть меняет угол проникновения, и толчки становятся глубже. Удовольствие царапает позвонки, стон теряется в изгибе шеи. Хёнджин говорил, что состоит из острых углов, о которые можно порезаться, но для Джисона в Хёнджине все мягкое и дорогое. Он не оставляет засосов, не просит открыть зажмуренные глаза, позволяя ночи стереть любое напоминание о них. О них, жадно целующихся, получающих взаимное наслаждение; о Хёнджине, вплетающим пальцы в милые джисоновы кудряшки, о Джисоне, шепчущим: “Бейби, тебе хорошо?” и какую-то сопливую чушь. Хёнджин кончает, пачкая спермой их животы, и тихо всхлипывает, когда Джисон трахает его сквозь оргазм и кончает следом. — Надо привести себя в порядок, чаги-я, — бормочет он, осторожно убирая прядь с хенджинова лба. Хёнджин бормочет, что устал и утыкается в подушку. Джисон из последних сил обтирает его и убирает мусор и ноутбук, чтобы лечь. Он не обнимает Хёнджина, даже не прикатывается ближе — это все лишнее. Если с утра решит уйти раньше, то ему не придется выпутываться из рук, боясь разбудить. Сон никак не идет, и просмотр видео с хорьками кажется не таким уж и плохим вариантом, пока не лезет дурная мысль, что все в их компании сравнивают Хёнджина с хорьком. Это уже совсем не смешно. Джисон выключает телефон, но не вынимает наушники. Шумоподавление погружает в приятный вакуум тишины. Вокруг только пространство черной дыры, больше никого и ничего, и в ней любая материя распадается на атомы. Что-то в голове щелкает, и он открывает заметки, набрасывая строчки будущей лирики — о столкновении звезд, об образовании черных дыр — Ким Сынмин назовет ее занудной, но Джисон не обидится, потому что привык к его колким замечаниям. Отчасти это правда — он зануда, а еще вспыльчивый и импульсивный — и, возможно, именно все это привело к расставанию с Хёнджином. И их странная история не заканчивается. Такое расставание, как у них, оставляет после себя пустошь. Иссушенное болото. Ничего. Минхо говорит, что Джисон идиот, и не надо было идти на поводу у Хёнджина. Джисон и правда не понимает, почему они друг друга изводят. Это не дружба, а какие-то гнилые останки прошлого, оплаканные столько раз, что Джисон сбился со счету. Это не отношения, а какой-то отвратительный гомункул, в который они почему-то решили снова вдохнуть жизнь. Джисон знает, что Хёнджин ему не подходит, как партнер, и что он тоже не подходит Хёнджину. Они долго притирались друг к другу, споря по каждому поводу так, что общие друзья устали мирить их, но по нелепому стечению обстоятельств Джисон и Хёнджин стали лучшими друзьями, а затем бойфрендами. Ну ладно. Неважно. Джисон отмахивается от важных разговоров, от советов — “сам себе свой совет посоветуй, хён” — от здравого смысла и логики; от всего, что способно вернуть прежний порядок. Люди расстаются по-разному: кто спокойно, кто с ужасными ссорами. Хёнджин разбил джисонову любимую кружку и разревелся, пытаясь собрать осколки. Джисон не бросился ему помогать, а смотрел и думал, что разбитые кружки не склеиваются. Потом вычитал статью, что японцы покрывают трещины чашек золотом, чтобы дать им второй шанс. У них никаких трещин не было. Сразу полнейший крах. Да и какое золото в их пьяном сексе и в недодружбе? Джисон тихо поднимается с кровати,чтобы выпить воды. На кухне часы показывают полночь, и тусклый фонарный свет красит стол и холодильник в желтый, а еще — дурацкий рисунок Хёнджина, закрепленный на магнитик. Не хватило сил его выбросить. На нем они вдвоем в преувеличенно мультяшном стиле сажают ромашки и розы — их любимые цветы. Почему-то им казалось, что они вечность будут вместе. Несбыточная мечта. Теперь Хёнджин и Джисон понимают, что можно быть вместе, но порознь, что накопленные недомолвки вырастают в скандалы-пожары, которые нереально потушить, что смелость пересечь черту не всегда приводит к хорошему концу. Джисон механически наливает стакан воды, часы ворочают стрелки. Хёнджин нетвердо держится за стену и вглядывается в чужой силуэт, поглощенный полумраком. Он успел нацепить одну из джисоновых футболок, хрупкий и беззащитный. У Джисона перманентное желание оберегать его несмотря ни на что. — Почему ты не спишь? — полусонный хриплый голос разряжает напряжение. Джисон допивает крупными глотками и отставляет стакан. — Не спится, — пожимает плечами. Хёнджин подходит ближе, попадая на свет. Желтизна делает его старше и серьезней, грустнее — как в нуаровских фильмах. Мозг плывет от вороха мыслей. Молчат. Оно и к лучшему — говорить совсем не хочется, и незачем. Любое слово прозвучит неловко и осторожно, боясь задеть этот натянутый канат между ними. А Джисон, если честно, намерен его игнорировать. Что думает Хёнджин, его не касается. А он смотрит — и взгляд его черное бутылочное стекло, вставленное в глазницы. Хёнджин сжимает спинку стула, на который опирается, и что-то зреет в его голове. Какие-то лишние слова, ненужные им обоим. — Прости меня, Джисон, — умоляющий шепот. — Я так скучал. — Ты видишь меня каждый божий день, — Джисон, не двигается. Он очень боится, что сейчас Хёнджин скажет непоправимое, такое, после чего разбитые чашки не склеиваются. Вместо этого Хёнджин обнимает его. Когда-то его объятья ощущались домом — тёплым, с крепкими стенами и греющим камином — в котором чувствуешь себя в безопасности. Джисон каменеет, пока Хёнджин цепляется за его плечи и талию. Цепляется за надежду, что Джисон его не оттолкнет. Но у Джисона нет на это сил. — Я люблю тебя, — куда-то в шею, приглушенно, напуганно. Джисон потом будет яростно тереть это место мочалкой, до красноты. — Давай поговорим с утра, — он легко гладит Хёнджина по спине, молясь только о том, что они снова сделают вид, что ничего не было. — А сейчас спать? — хихикает Хёнджин. Он наваливается всем весом, так, что Джисон еле его держит. — Дойди только своими ногами до кровати, — ворчит он. — Ты тяжелый. Хёнджин едва перебирает ногами и продолжает хихикать. Его смех пузырится легкостью и счастьем, и Джисон на мгновение верит, что есть капля истины в его признании. Но когда с утра просыпается, то лишь разочарованно закатывает глаза. Вторая половина кровати пуста.