По ком не звонит колокол

Итак, ночью к Фурине снова пришел Рыцарь. Все ее сны в последнее время начинались одинаково: с тоненького, пронзительного звука разбивающейся о каменный пол воды. Капель ввинчивалась в виски, вспыхивала под черепом искрами боли. Не желая более терпеть это, Фурина попыталась с головой накрыться плащом, в который была укутана, но плащ оказался влажный, и дурно пах кровью; от затеи пришлось отказаться. Комнаты, в которых она приходила в себя, часто были, пусть похожи по отделке, все же чуть-чуть разными, как будто она путешествовала по одному и тому же замку. В том, что это именно замок, Фурина не сомневалась: крупная гранитная кладка, толстые колонны, крохотные окна-бойницы; витражи, замысловатая мозаика, огромные камины, резное дерево и кость; тесный, но при этом абсолютно пустой внутренний двор, увешанный флагами и уставленный столами со снедью на серебряной посуде. Ледяной северный ветер трепал рваные знамена глубокого, печального синего цвета; поднимал пыль, носил по округе ржавые листья, знак приближающейся осени; задувал в щели, ерошил бахрому на краях рассохшихся гобеленов. Порой, на закате, где-то вдалеке звонил колокол, и от этого звука Фурине становилось особенно тоскливо и жутко. Замок, грузная нахохлившаяся птица, спрятавшаяся посреди гор, казался ей до слез одиноким. Речитатив шагов давно покинул его, и некому было больше петь песни, отдавать приказы, кричать, браниться, смеяться. Хотя была, без сомнения, Фурина, но Фурина, будучи не против шума и гвалта внешнего мира, сама в последнее время предпочитала глубокомысленно молчать. И, конечно же, неизменно рядом с ней был Рыцарь: стоял под дверью с мечом наизготове. Рыцарь был тих и скуп на движения; невысок ростом, но при этом статен. В осанке Фурина без труда различала гордость, а вот в наклоне тяжелой головы чувствовалась усталость. Казалось, Рыцарь стоял ровно и неподвижно исключительно благодаря силе воли, и, не будь Фурины, он давно сел или улегся бы на пол, а то и вовсе рассыпался железной стружкой и соломой. Разлет его покатых плечей был укрыт темно-серым плащом с лазурной подкладкой; жесткие полы скрепляла серебряная брошь с ларимаром, из которого была вырезана тонколистная роза и капельки бутонов ромарина. В руках Рыцарь держал меч, покрытый подозрительной черной коркой — Фурине не хотелось знать, что это такое было. Сам меч, впрочем, был ей отлично знаком — точнее, не сам меч, а его рукоять: узкий гладкий черенок и навершие, напоминающее корону, с ярко-голубым камнем на вершине. Камень этот больно впивался в ладонь острыми гранями, если Фурина пыталась опираться на свою трость так, как люди обычно опираются на трости. Теперь это неудобство приобрело смысл. Набалдашник церемониального скипетра был, оказывается, когда-то давно, эфесом рыцарского меча. Потом Фурину призвали в мир живых, и бывший меч превратился в не более чем трость, символ знатного происхождения. Фурине стало стыдно — она-то все это время использовала ее как дирижерскую палку-баттуту. Понизили, получается. Словно услышав ее мысли, Рыцарь повернул голову — металл доспеха неприятно скрипнул, и сквозь тоненькую прорезь в забрале на Фурину уставилась пустота. Стало неуютно, но ощущение это не было критичным — просто холодок в затылке, ставящий дыбом короткие волоски на шее. Убедившись, что все внимание сосредоточено на нем, Рыцарь без лишних церемоний стукнул клинком меча по приподнятому колену, и клинок переломился в слабой части. Горло у Фурины сжалось, и сделать вдох удалось, лишь напрягшись. — Нет-нет-нет, ты что творишь! — довольно неубедительно запричитала она: голос от странного волнения сломался вверх, став похожим на мышиный писк. На глаза отчего-то навернулись слезы. Рыцарь безразлично пожал плечами — мол, да ладно, не так уж этот меч и нужен. Железо суть есть просто железо, не больше и не меньше. Мне просто хотелось сказать, что все это, в сущности, неважно — является ли меч мечом, или тростью, или ты используешь его как дирижерскую баттуту, или хранишь в музее, или он гниет на дне озера. Прах, как говорится, к праху. Фурина не очень понимала, почему она всегда так четко и дословно знала мысли Рыцаря, если тот не говорил ни слова, но, решив, что все происходило во сне, сочла это неважным. Во сне вообще много чего происходило. Например, можно было плакать, и от слез действительно становилось легче — в реальности настроение порыдать вместо катарсиса и освобождения приносило только зуд под раздраженной кожей, головную боль и необходимость думать о том, что опять придется поправлять макияж. Так что Фурина заплакала. Почему-то ей было очень жалко меч — он был черный и грязный, да и заботились о нем плохо, но чем он заслужил такое обращение? Тем более из-за ее собственного глупого самобичевания. Слезы катились и катились по щекам вниз, а Фурина уродливо шмыгала носом, и все это было совершенно неважно — во сне ведь. Рыцарь напрягся: подобрался весь, как старый охотничий пес. В том, как он задумчиво почесал затылок, Фурина различила чувство вины. Но в остальном он остался неподвижен, а Фурина все плакала и плакала, тоже, за исключением этого, бездействуя. Скорбь по неживому объекту, который, к тому же, не имел к ней никакого отношения, притупила все остальные эмоции, сделала их незначительными. Как будто меч был когда-то центром ее мира, ее верным другом, продолжением ее руки. И теперь она лила слезы по нему, как любой хороший друг сделал бы; и печаль размыла ей зрение, и лишила слуха. Только проснувшись, она задумалась: а как вообще можно было тосковать по тому, чего она никогда не знала? Считалось ли это возможным в принципе? Или же ее мозг просто в очередной раз показывал великие приемы ментальной гимнастики, пытаясь сделать вид, что он хороший и эмпатичный? Настроение, бывшее довольно сносным — редкое и ценное знамение хорошего утра — исчезло, как роса под первыми лучами солнца. Все еще чувствуя плаксивость после слишком реалистичного сновидения, Фурина рассеяно умылась и приготовила себе кофе. Подойдя к окну с чашкой (ужасное пренебрежение правилами хорошего тона!) глянула на монохромную простынь низкого серого неба. Посчитала чаек, кружащих над крышами города. Попыталась подумать о чем-то приятном — у Навии на днях был день Рождения, а буквально вчера она рассказывала, как здорово отпраздновала! …мыслепоток свернул в сторону «Чистейшего Грааля», и Фурина едва не взвыла. Во-первых, собственное настолько — внезапно — непрофессиональное отношение к секретам было для нее сродни оскорблению. Во-вторых, когда плохо охраняемый секрет был, довольно предсказуемо, раскрыт, Фурина не придумала ничего лучше, чем взять и обидеться на ту, кто его раскрыла! Вместо того, чтобы корить себя в собственных ошибках, Фурина довольно некрасиво вызверилась на Клоринду, как будто та была виновницей всех ее бед, хотя очевидно было, что виновницей всех бед Фурины была сама Фурина. Нет, конечно же она очень быстро остыла, извинилась и компенсировала позорное ребяческое поведение, но она была уверена, Клоринде все равно было неприятно. Еще и сон дурацкий… Рыцарь, частый гость ее сновидений, после практически года визитов уже порядком надоел: неизменно пассивный и молчаливый, печальный, как десяток плакучих ив, явно несущий на тяжелых плечах еще более тяжелое бремя. Фурина, хоть и была любопытной женщиной, в этот раз совсем не горела желанием погрузиться в перипетии жизни рыцаря и узнать очередную занимательную историю. Самой важной причиной было то, что делиться содержанием этой истории с миром у нее не было никакого желания — а значит, профессиональный интерес можно было сразу отмести в сторону. А еще чутье подсказывало ей, что… Неважно. Это было совершеннейшим, абсолютнейшим образом неважно. Важным было другое — просыпающееся утро, горечь в гортани. Такие дни, мрачные и туманные, Фурина предпочитала проводить подальше от своего кукольного домика напротив кузницы Эстель. Например, можно было сходить на свидание, встретиться со старым другом. К свиданиям со старым другом она всегда подходила тщательнейшим образом: надевала лучший фрак, хорошенько пудрила лицо, упаковывала в корзину для пикников чайный сервиз на две персоны — тот, что с геральдическими лилиями на ободке чашек. Брала с собой заварку из трав с северных предгорий Мон-Эсус — точного возраста своей спутницы она не знала, но предполагала, что та была довольно почтенна годами и росла во времена до налаживания торговых отношений с Ли Юэ. А значит, и чая в привычном смысле этого слова у Нее в детстве не было. Направляясь в сторону стоянки аквабусов, она заглядывала в кафе Лютес и брала два кусочка «письма к Фокалорс». Десерт был новым, как сейчас говорили, попсовым — кажется, впервые его начали печь всего лет сто пятьдесят назад. Отражение его не пробовало, не получилось — разминулись на три с половиной столетия; письма Ей, очевидно, не доходили. Фурине оставалось лишь надеяться на то, что Ей понравился бы вкус. Ну, самой Фурине нравилось. Один кусочек так и так доставался ей, а на счет второго, того, что она оставляла у подножия статуи, все равно ни разу не было обратной связи. Честно говоря, если бы вкус Ей не понравился, это тоже было бы отлично: у Фурины были четкие мнения на каждый крохотный аспект жизни, значит у Отражения, наверное, тоже… может, Она как следует раскритиковала бы кондитера? Рассказала бы, что Ей пришлось не по душе, а что, наоборот, приглянулось — и что можно было улучшить. Фурина бы с радостью послушала. Но, увы — она могла играть лишь теми картами, что были ей выданы. А значит… ступив на земли острова Эринии, Фурина, минуя фонтан и оперу, направилась к милому сердцу камню. Постелив плед, она взгромоздилась на пощербленные временем мраморные перила: нахохлившаяся чайка в траурных перьях. Вокруг летали кристальные бабочки, и стеклянный звон их крыльев напоминал Фурине о зеркалах. Разогревая чай над походной горелкой и раскладывая кусочки «письма к Фокалорс» по фарфоровым тарелочкам, Фурина никуда не торопилась — ее возлюбленное Отражение не было склонно к тому, чтобы жаловаться на чужую нерасторопность, само целых пять веков терпеливо бездействуя. Да и Фурина, которая те же пять веков провела в тревожном томлении по суду, завершающему все суды, за это время и сама научилась ждать. Теперь, когда главная цель ее появления на свет была успешно достигнута, она вообще не видела смысла куда-то лететь, сломя голову. Необходимость двигаться в принципе до сих пор вызывала в Фурине фрустрацию — но, к счастью, более хотя бы не казалась неподъемным обязательством. Все же Фурина любила двигаться, любила жизнь, любила жить ее. Ей оставалось просто вспомнить, что же такое захватывающее она в ней находила. Получалось… с переменным успехом. Будучи оптимисткой (пусть работа — бывшая работа, бывшая! — и приучила ее в первую очередь готовиться к худшему развитию сценария), Фурина смотрела на мир через призму позитива. Дождь она не сильно любила, но вот пасмурная погода была ей более по душе, чем солнечная — а значит, день был хорош. Тот факт, что Селестия продолжала дремать и не спешила взыскивать долги с Фонтейна, делал его еще лучше. Ну а то, что сама Фурина не повесилась в первые месяцы после Потопа, вообще было само по себе чудом. Уже эти три вещи вкупе превращали бытие в отличную штуку. Еще сегодня она нашла время навестить доброго друга, и даже принесла Ей угощение. Налила Ей свежего травяного чаю, затем себе. Подождала еще чуть-чуть, меланхолично наблюдая за ленивыми волнами у подножия перил. Ветер, стремящийся на север, путал короткие волосы, сдувал челку с лица, свистел и выл в кронах деревьев. Тяжелое пасмурное небо было готово разрыдаться ливнем, но на этот случай у Фурины был с собой зонт. Сама она, Фурина де Фонтейн, не видела ничего плохого в том, чтобы посидеть под проливным дождем (с кем поведешься — от того и наберешься), однако леди не пристало заниматься таким. Интересно, ее дорогой друг любила дождь? Или он напоминал Ей, как Фурине, о неумолимо поднимающихся водах? Или об истинном повелителе Всех Вод, одиноком в своем несчастье? Впрочем, это было неважно. Важным был вкус «письма к Фокалорс» — богатый, терпкий: темный шоколад в первом кусочке, а послевкусие — кофе и ореховый ликер; горьковатый чай без сахара, молока или меда, чтобы не заглушать естественную палитру десерта. Важным был щебет зябликов, шум воды. Будь у Фурины с собой флейта, она, быть может, даже сыграла бы. Важным был… нарочито звучный шаг невдалеке, постукивание трости, деликатный кашель? Фурина обернулась так резко, что светлые пряди хлестнули ее по низким скулам. — Месье Невиллет, — весело сощурилась она, — Неужели перерыв в заседании? Невиллет согнулся в почтительном, церемонном поклоне. — Именно так, — ответил он, и призрак крохотной улыбки мелькнул на его белых губах, — Должен признаться, ваши советы о том, чтобы проводить больше времени на улице, все же стоили того, чтобы к ним прислушаться. — У вас даже цвет лица стал здоровее, — хмыкнула Фурина. — Это пудра. — А под ней — более здоровый цвет лица. Раньше серость кожи было невозможно замаскировать даже тональными кремами, а тут поглядите-ка — только пудра, и вы даже не выглядите, как неупокоенный мертвец! — Туше, — улыбка Невиллета стала шире, как будто Фурина не изобличила только что его постыдную человеческую слабость — прогулки на свежем воздухе. Таким образом было очень легко забыть о том, что она вообще-то уже почти год как не работала во дворце Мермония, демонстративно обращалась к Невиллету на «вы» и в целом затаила на не ее не дорогого юдекса обиду. Ну, как «обиду»… скажешь тоже. Скорее просто детскую обидку. Мозг ее давно всех заговорщиков понял, принял, простил и облобызал по десятку раз, а тело, дурацкий мясной мешок, до сих пор помнило ужас, который она тогда пережила. Ее тело, если так задуматься, вообще очень много чего помнило, но Фурина терпеть не могла думать об этом. Невиллет. Нужно было сосредоточиться на Невиллете. Тем более, он что-то говорил: — …на прогулке? — начало предложения потерялось в белом шуме. — Да, я кое-кого ожидаю. — Вот как, — ответил Невиллет просто, хотя по правилам этикета должен был извиниться за вторжение, попрощаться и пойти своей дорогой. Но это был, в конце-концов, Невиллет. На пятой сотне лет знакомства Фурина уже и не понимала толком, чему она продолжала удивляться. И нет, не поймите ее неправильно: Невиллет прекрасно знал все правила хорошего тона, применял их к месту и слыл безупречным джентльменом… за исключением тех моментов, когда не делал этого из принципа. Причем жертвой его сдержанной фривольности всегда становилась именно Фурина. Фурине вообще не нравилось, когда люди (и не люди тоже) отказывались играть по ее правилам. Невиллету она поблажек тоже не делала… обычно. Ладно, делала. Практически постоянно. Надеялась, что однажды он позволит себе стать более расслабленным в обществе кого-то, кроме нее. Так что приходилось терпеть его скупые, аккуратные попытки уколоть ее, что-то в духе дружеской перепалки. Признаться честно, ей весьма нравилось соревноваться с ним в остроумии. Но это все было в прошлом: а сейчас социализация Невиллета уже не была ее проблемой, и вообще, он прервал ее день памяти — так что она без зазрения совести призвала Певицу Потоков и вежливо склонила голову, приветствуя ее. Невиллет отзеркалил жест. — Ваша гостья, мисс Фурина? — спросил он насмешливо, но даже насмешка у него вышла какой-то доброй, — Боюсь, мы еще не представлены друг другу. Фурина подавила желание тяжело вздохнуть — леди, даже если им очень хотелось, так не поступали. — Певица Потоков, Невиллет, — бросила она, — Невиллет, Певица Потоков. Вот и познакомились. Хотелось рыкнуть что-то вроде «а теперь чеши отсюда», но так леди тоже не пристало делать. Словно назло, Певица Потоков ожила, встрепенулась — и, взмахнув плавниками, подплыла к Невиллету, повернув очаровательную головку в жесте любопытства. Надо было призвать Салон и натравить на несносного дракона мадемуазель Крабаллету. Невиллет медленно, нарочито уважительно расшаркался перед Певицей. Певица, дуреха без капли чувства собственного достоинства, довольно загудела. Тот факт, что Певица была лишь проекцией эмоций самой Фурины и не имела самосознания, Фурину нисколько не смутил, как и не помешал продолжить мысленно обзываться. Фурина не выдержала и тяжело вздохнула. — Вы понравились демуазель Певице, — буркнула она, — Можете присоединиться к нашему скромному чаепитию. Правда, чашек у нас всего две. — Не страшно, — вежливо кивнул Невиллет, присаживаясь на перила рядом с Фуриной, — У меня только что был ланч, я не голоден. Конечно же, он без труда сложил два и два: молчаливая и величественная статуя архонта позади них, пирожные, названные в ее честь, чайный сервиз на две персоны и одинокая Фурина. Ее верховный судья порой был омерзительно эмпатичным и внимательным, пусть и божился о собственном непонимании рода людского. Сердцу от этого стало как-то очень тепло, но сердце у Фурины тоже было на редкость несмышленым, а потому она его никогда не слушала. — Новые духи? — спросил вдруг Невиллет, вырывая Фурину из очередной спирали тяжелых мыслей. Фурина аж растерялась в первую секунду, а потом вспомнила — да, духи и правда были новые. А еще — у Невиллета было неприлично чуткое обоняние и отлично развитая наблюдательность, необходимый навык в его ремесле. Надо же, даже запомнил, какой парфюм она носит… пришлось кивнуть. И, конечно же, поправить волосы так, чтобы они скрыли позорно порозовевшее ухо. — Рыцарь, доставив свой прощальный подарок, понял, что пришло время перемен,— певучим голосом ответила она, — Аромат моих возлюбленных лилий озерного света со временем стал казаться обыденностью, так что я решила попробовать что-нибудь новенькое. — Ну, мисс Эмилия, судя по всему, использует воду из озера на острове Эринии… так что тонкую нотку лилий я все равно чувствую. — А вот это, месье, — взъерошилась Фурина, — уже просто непотребство какое-то! — Прости… — Невиллет вдруг стушевался, еще и на «ты» перешел. Фурина, ожидавшая, что он скажет в ответ что-то остроумное, на всякий случай стушевалась тоже: — Я пошутила. Все в порядке, — потом она задумалась, а потом ужас осознания заставил ее содрогнуться, — Получается, ты и… другие не столь заметные вещи ощущаешь? Естественный запах тела? Пот??? На всякий случай Фурина отодвинулась подальше — все же конец лета в Фонтейне выдался влажным и душным. А она, вдовесок к этому, еще и была одета во фрак и застегнутую на все путовицы рубашку. — Я приноровился использовать свою чувствительность выборочно. Далекий аромат лилий мне удалось поймать исключительно потому что я данным-давно приучил себя к нему. Фурина глянула на него удивленно. — Не знала, что ты такой любитель цветов, — пробормотала она; воздух царапнул пересохшее горло, — Заказать тебе «Прощальный подарок рыцаря» на следующий день Рождения? Она сказала это исключительно в шутку — разрядить обстановку, стряхнуть липкий налет неловкости — но лицо Невиллета вдруг просияло. Это было странно… "Рыцарь" был прохладен и сладок палитрой, а Невиллет всегда предпочитал еще более холодные ароматы и не уважал сладость, отдавая предпочтение естественности мхов и обточенной морем гальки. Да и Фурина никогда не замечала за ним слабости к женским парфюмам. — Подарю я тебе «Рыцаря», подарю… не пялься так. Фурина сжалась вся, отвернулась. В глубине души она понимала, почему… но это, как всегда, было неважно. Невиллет всегда плохо принимал изменения, и других причин тут и быть не могло. Рутина, навязанная ее вечным присутствием, вызывала в нем комфорт не из-за этого присутствия, а потому что была рутиной. Он послушался ее: перестал пялиться. Фурина задумчиво ковыряла вилкой свой кусочек «письма к Фокалорс», думая о том, о чем думала с утра… с утра после самой черной в ее жизни ночи Потопа. — Скажи, Невиллет, — вдруг выпалила она, — Можно ли действительно скучать по тому, кого никогда не знал? Она не собиралась озвучивать свои мысли, вовсе нет. Просто они, проклятые мотыльки, все летели на свет холодного Солнца гидро дракона. Его присутствие всегда развязывало Фурине язык, и если раньше приходилось по триста раз думать прежде чем дать волю словам, то теперь, когда неприятные воспоминания потихоньку укладывались в глубине подсознания, убаюканные близостью и искренним участием Невиллета, можно было быть более искренней? Можно было? Невиллет задумался. Повернул голову в сторону оперы Эпиклез, и ветер, дующий с севера, хлестнул ему по лицу его же собственной серой челкой. — Да, — наконец ответил он, спокойные брови сошлись к переносице, — Думаю, да. Я был рожден в человеческом теле, однако часть меня всегда желала покинуть его оковы и вернуться к тому, чем я был изначально. Снова стать драконом, то есть. Но я, в своей нынешней инкарнации, никогда не имел и шанса узнать, каково это — быть драконом. Почему же я тогда был так уверен, что это подойдет мне больше, чем быть человеком? Почему тосковал, зная, что это невозможно? Фурина усмехнулась, правда, получилось как-то невесело. — Ну, теперь-то это возможно, великий драконий лорд. — Возможно, — кивнул Невиллет, тоже невесело. С таким выражением не обсуждали долгожданное возвращение подло отобранного наследия, с таким выражением обычно говорили о покойниках. Фурине не нравилось. — Ты пробовал? — Что пробовал? — Превратиться в дракона. Это вообще возможно? — Да, теперь возможно. И да, я пробовал. И — ты представляешь… — Невиллет вдруг фыркнул, — Когда я сделал это впервые, то почувствовал себя не сильным и могучим, а громадным и неуклюжим. Фурина хихикнула, представив это зрелище. Получилось уморительно, но обида все равно кольнула мозг — Отражение убило себя на его глазах, а ему не нравится. Все ему вечно не нравится. Или это ей все вечно не нравится, и именно она выдумывает смыслы и подтексты там, где их нет? Это умозаключение даже заставило ее нахмуриться. Было очень легко взаправду злиться на Невиллета, когда он был далекой фигурой из дворца Мермония, а вот когда превращался в осязаемую тень у правого плеча, все чувства путались, как клубок ниток. Побеждала, как всегда, тупая горечь. — Мы с тобой, получается, два сапога пара, — улыбнулась Фурина неожиданно искренне и уязвимо, — Душа, лишенная своего первоначального тела; и тело, чья душа покинула его. — Не говори так… — Да брось ты, — все же обращаться к нему на «ты» ей нравилось больше, — C’est la vie, такова жизнь. Кусочек «письма к Фокалорс», оставленный у подножия ее статуи, стал их маленьким секретом.