По ком не звонит колокол

Фурине всегда казалось, будто ей чего-то не хватало. Но не так, как чего-то не хватало жадным мужчинам или неуверенным в себе женщинам — морально, эмоционально. Нет, ее ощущение было чисто физическим, словно отсутствовала часть тела. Ассоциативно, ближе всего подбирался Невиллет, бывший когда-то могущественным зверем, а ныне скукожившийся до человеческого бюрократа. Но все ее конечности были на месте, и внутренние органы исправно исполняли положенные им функции. Наверное, чего-то у нее должно было быть три. Три руки, или три глаза. Мысль об этом всегда ее веселила. Тело, дух и… что-то там еще было, что-то третье. За исключением божественности, которой у нее никогда и не имелось. Кроме нее, Отражение имела при себе еще что-то, чего Фурина у самой себя не наблюдала. Что? Фурина не помнила. Отсутствие этого чего-то третьего в картине бытия всегда казалось ей чем-то инородным. Вот Фурина де Фонтейн, величайшая звезда Тейвата, обманщица людей, богов и драконов — не заглядывайте к ней под рубашку, пожалуйста, там на уровне груди сквозная дырка, и появилась она, кстати говоря, задолго до покушения Слуги. Выкуси, Слуга! Не так уж было и больно. Когда погибла Отражение, было больнее. Намного больнее. Фурина не была допущена до присутствия на величайшем шоу всего Фонтейна, но она безошибочно почувствовала финал — что-то у нее между ребрами сломалось, оборвалось пронзительно и звонко, словно лопнула струна. Дыхание перехватило, а расплывающееся зрение заволокло черным. На секунду ей показалось, что вот сейчас она и умрет, но вскоре она поняла — это было бы слишком милосердно. Она не могла ни дышать, ни видеть — весь ее мир скукожился до острой, пронзительной боли. Потом исчезла и она, и осталось лишь ледяное оцепенение, пустота под солнечным сплетением, вытягивающая из деревянных мышц остатки тепла. Потом она, кажется, говорила с Невиллетом — воспоминания размазались, как дешевый грим. Невиллет рассказал ей про великий план богини Справедливости, в котором она была солирующей партией — даже забавно получилось, о деталях-то она узнала самой последней из действующих лиц. Верить в то, что Отражения больше нет, не хотелось. Помнится, едва увидев Невиллета, она кинулась к нему (ноги подкосились), схватила за шейный платок и, рыдая, умоляла сказать, что все в порядке, что Отражение жива, что ей просто показалось. Взгляд, которым одарил ее Невиллет, был по-настоящему страшным — Фурина никогда в жизни не видела его глаза настолько беспомощными и разбитыми. В серых складках под нижними веками навсегда поселилась память о чужой смерти. Новость о том, что спектакль окончен, не принесла ни облегчения, ни досады за позорную концовку. Фурина пожала плечами и, вроде бы, объявила, что ей нужно отдохнуть. Невиллет не стал возражать, отпустил ее с миром: даже не предъявил повторные обвинения. Дракон у нее, все-таки, был очень добрый. За окнами дворца Мермония бушевал настоящий шторм. Внутри было пусто и холодно, и Фурине показалось вдруг — подойди она к зеркалу, в нем не отразился бы никто. Но когда она действительно сделала это, подошла к зеркалу то есть, то в нем отразилась Фурина и только она. Отчего она, стоя перед зеркалом и укладывая волосы сейчас, в своем счастливом настоящем, вспомнила вдруг об этом? Наверное, дело было в предстоящей встрече с Путешественником. Выкинуть из головы его причастность к ее процессу все не получалось, как она ни пыталась понять и простить. Мысль о том, что весь план мог пойти крахом из-за не в меру любопытного чужеземца, до сих пор преследовала ее в кошмарах, заставляла ледяные мурашки бежать по загривку. Конечно же, она старалась быть дружелюбной к нему, даже предложила научить танцевать вальс — танцевал Путешественник неловко, но затея вышла удачной. Ей правда хотелось относиться к нему хорошо, очень хотелось. Но получалось с переменным успехом, порой ее охватывало такое раздражение, что лучшим выходом из ситуации было бегство, только бы не наговорить случайно злых, обидных слов, которых свидетель Тейвата не заслужил. Иногда вместо раздражения приходил ужас, иногда — тоска. Иногда самой невыносимой оказывалась Паймон. Ладно, конкретно это было не иногда, а довольно-таки часто; к счастью, со временем она научилась игнорировать бестактную фею. Иначе устроила бы скандал. Скандалить Фурине не нравилось. Бояться и тосковать — тоже. Поэтому встреч с Путешественником она не искала, разве что напросилась однажды в чайник, обитель адептов — слишком уж интересно ей было, как он работает. Но сегодня Путешественник пригласил ее лично — говорил, скоро отправится в Натлан. Пришло время дарить прощальные подарки. Фурина заранее сочувствовала Мавуике, нынешнему пиро архонту. Ну правда, где был Путешественник — там была беда. Единственное, о чем она сожалела — Путешественник, кажется, хорошо сошелся с Невиллетом, часто навещал его. А значит, теперь у него будет на один повод меньше выходить из кабинета. Вот это было печально. С другой стороны, как она напомнила себе несколько дней назад — социализация гидро дракона больше не была ее проблемой. На словах это было просто. Фурина тяжело вздохнула, раздосадованно сдула со лба челку — та тут же упала обратно. Залив волосы лаком, чтобы укладка не поломалась, она закрепила шляпу невидимками и в последний раз накрутила молочную прядь на палец, чтобы завиток смотрел в сторону скулы, а не от нее. В коридоре она накинула на плечи фрак, выхватила трость из стойки для зонтов. Путь до дворца Мермония был коротким — поздороваться, проходя мимо Эстель, подняться на верхний ярус города, обняться с неизменной мелюзиной-патрульной. Отворить широкие двойные двери. Поболтать с любимой милашкой Седэной. Атмосфера вокруг принесла непрошенную ностальгию, на сердце стало спокойно. В кабинете юдекса уже собралась небольшая толпа: сам Невиллет, Путешественник и Клоринда. В картине не хватало только Навии, но Фурина уже успела выучить, что надолго она не опаздывала — а значит, скоро должна была быть на месте. Поздоровавшись со всеми, Фурина присоединилась к Клоринде, которая стояла у тележки с закусками; взяла симпатичную тарталетку с лососем — шеф Бертье, как всегда, был потрясающ. Признаться честно, порой она скучала по его готовке. Бертье всегда баловал ее, частенько готовил любимые ею крем-брюле и суп де Пуассон. В особо тоскливые вечера можно было спуститься к нему на кухню и уговорить его приготовить что-нибудь легкое, не требующее сложных ингредиентов и филигранной подачи. Фурине хотелось бы помочь ему — готовка тоже являлась способом связи — но он не подпускал ее ни к плите, ни к разделочной доске. К счастью, она была достаточно компетентна хотя бы для того, чтобы развлечь его беседой. Подошла Навия — Фурина и не заметила, как прошло целых семь минут, пока она предавалась воспоминаниям, уставившись на витражное стекло за спиной Невиллета. — Мы с Путешественником обнаружили занятные руины, — начала Паймон, и ее высокий голос отразился от сводчатого потолка; Фурина не поморщилась исключительно потому что у нее были непревзойденные манеры, — Там была целая гора разных свитков! И, в общем, мы подумали, что это станет отличным подарком для вас. На этих словах Путешественник раскрыл матерчатую походную сумку, доверху набитую свитками из золотистой и серебристой парчи. У Фурины перехватило дыхание — сомнений не было, перед ней лежало настоящее сокровище любого историка! Вместе с остальными она подошла к столу Невиллета, на котором устроилась сумка, и, затаив дыхание, принялась наблюдать за тем, как Путешественник начал аккуратно раскладывать манускрипты по голубой скатерти. — Налетайте, — хмыкнул он, — Тут всего хватит, на любой вкус и цвет. Невиллет, сканируя внимательными глазами блескучую серую ткань, поднял в воздух гобелен с вышитой на нем печатью Фурины. У Фурины перехватило дыхание от того, как трепетно его пальцы пробежались по грубоватой ткани — некстати вспомнилось, как эти пальцы ощущались, когда касались ее кожи. Можно было, поддавшись ностальгии, тоже выбрать свиток с «собственным» сигилом — но взгляд Фурины вдруг зацепился за другое: широкий меч, полукругом расширявшийся книзу, как лезвие гильотины — изобретение Алена Гильотена, к счастью, так никогда и не испытанное публично. Мозг кольнуло узнаванием. У Фурины аж руки зачесались — она давненько не чувствовала от вещей такого ощущения принадлежности. Казалось, «Указания о Справедливости» уже были ее вещью, давным-давно утраченной и волшебным образом найденной. Пальцы сами потянулись к манускрипту, бережно сжали парчу, стараясь ни в коем случае не помять. Весь окружающий мир ненадолго потерял свое значение. Магия рассеялась спустя тридцать секунд, когда за окном сверкнула молния и почти тут же заворчал гром. Фурина вздрогнула, только сейчас замечая, насколько более темно стало в кабинете. Она тут же кинула быстрый взгляд на Невиллета, и ей потребовалось всего мгновение, чтобы понять, в чем дело — лицо у него было серым. — Месье Невиллет? — негромко прокашлялась она, обращая его внимание на себя. — Д-да, мисс Фурина? — спросил он в ответ, не сводя застывших глаз с ее гобелена. — Как это понимать? — Ах, ну… — он выглядел так, будто вот-вот расплачется. Конечно, несведущему зрителю было бы невозможно определить это, но Фурина знала Невиллета вот уже четыре столетия, и прекрасно улавливала все оттенки его настроения, — Свиток, который вы держите, напомнил мне кое о чем. Клоринда вытянулась, заглядывая Фурине через плечо, и понимающе хмыкнула. — Мисс Фурина, Навия, помните, мы уже видели что-то похожее? — Разве? — вклинилась в разговор Навия, очаровательно моргая. — Когда играли в Охотников Сумеречного двора и спустились под землю. Там мы нашли монумент, возведенный Охотниками — хотя он был довольно грубо сделан, я почти уверена, что изображал он похожий кинжал. Посмотрите на низ лезвия. — О-о-о… — протянула Фурина задумчиво, — И правда, что-то такое есть. Месье Невиллет, вы вспомнили какую-нибудь печальную оперу про Охотников? — Нет, — обронил он. Тяжело вздохнул, потер переносицу кончиками пальцев. Каждый его мускул вибрировал едва сдерживаемой нервной энергией, и Фурине захотелось положить руку ему на плечо, как она делала множество раз до этого. Удалось сдержаться. А потом Невиллет сказал, — Похожий клинок Фокалорс использовала во время собственной казни. В ушах у Фурины зазвенело. Кажется, она покачнулась на месте, и свиток выпал из враз ослабевших ладоней: Клоринде пришлось поддержать ее за локоть. Кто-то что-то говорил, звал ее по имени — Фурина не слышала. Все ее существо сократилось, скукожилось до воспоминания, которого у нее никогда не было: о водном клейморе, зависшем над сценой. Легкие обожгло водой — Фурина тонула, снова тонула. Клеймор упал, больше не сдерживаемый чужой волей к жизни, а Фонтейн все равно затопило. Она пришла в себя, лежа на софе, все так же в кабинете Невиллета. Лицо ощущалось горячим и мокрым, позвоночник — ледяным. Вдохнув, она едва не поморщилась — пересохшее горло снова опалило болью. — Порядок? — спросила Клоринда, опуская руку без перчатки ей на лоб, видимо, чтобы проверить температуру тела. Фурина подалась навстречу прикосновению, боднула лбом чашечку чужой ладони. Кивнула, аккуратно садясь. Спросила, что произошло. — Ты вдруг начала плакать, — сказала Навия, не церемонясь, но в голосе чувствовались забота и тревога, — Застыла и не реагировала ни на что. А потом стала задыхаться. — Меня никто не спрашивал, но похоже на паническую атаку, — влез Путешественник. Фурине тут же захотелось придушить его. Зачем, вот зачем ему обязательно надо было всегда говорить вслух самые стыдные вещи! — Спасибо за ваше ценнейшее мнение, — прошипела Фурина. На середине фразы пришлось снова прокашляться, — Доктор Путешественник. — Фурина… — мягко начал Невиллет. — Я в порядке, — отрезала она, — Что ты там говорил про ги… про Нее? Фурина не называла ее ни по имени, ни по божественному титулу: безличное «Она», или родное «Отражение», пусть и звучали недостаточно гордо и громогласно для самого возлюбленного человека в жизни Фурины, были единственными обращениями, которое она не замарала своей бездарной игрой. Остальные потупили глаза, деликатно игнорируя миг ее слабости. За это она была искренне благодарна. — Да, так вот… — ответил он после некоторого молчания и игры в гляделки, — Меч. Его низ абсолютно такой же, что и у меча, который она создала. В этой комнате не было секретов. Невиллет рассказал Фурине и Путешественнику о встрече с истинной богиней Справедливости, наверняка рассказал и Клоринде, своей самой верной соратнице. А то, что знала Клоринда, знала и Навия — и, судя по тому, как легко и без вступлений Невиллет сказал про все же состоявшуюся казнь Отражения, он тоже прекрасно это осознавал. — Нарисуешь? — спросила Фурина. Часть ее, нелогичная и дурная, хотела бы знать, как выглядело то, что оборвало жизнь Отражения. Эта же часть заставляла ее искренне слушать самые жуткие, леденящие кровь дела в судебном зале; держать глаза открытыми, идти вперед и смотреть. Невиллет нарисовал; линии получились слегка дрожащими. — В центре крестовины должна быть капля? — пробормотала Фурина, сама уже не понимая, была ее реплика вопросительной или же утвердительной. — Да, точно, — кивнул Невиллет и дорисовал каплю там, где она указала. Вот, теперь все было правильно. Почему, Фурина не была уверена — просто знала. — Мне вот что показалось странным, — вдруг сказала Клоринда, — Монумент, который мы видели, довольно нетипичный для Охотников. В нашей философии заложено предпочтение исключительно практичного оружия, а этот меч годится разве что для парадов и церемоний. — Первое поколение охотников, оставившее этот памятник… — Фурина сжала пальцами подбородок, аккуратно подкрашенные брови сошлись к переносице. — Ты тоже так думаешь? — Да, — кивнула она, — Как минимум Вальтер — варварское имя. — А теперь для непосвященных, пожалуйста, — вклинилась Навия. Клоринда усмехнулась, ее потеплевшие глаза скользнули по фигуре демуазель Каспар. — Охотники не придумывали свой знаменитый стиль боя с нуля, а унаследовали его от рыцарей Родников, повстанческого ордена времен поздней Ремурии, — тоном лектора принялась пояснять Клоринда, — По легендам, после падения Ремурии Рыцари были распущены, и те из них, кто не вернулись к жизни гражданских, присоединились к Кассиодору и стали основой авангарда Охотников. — Конечно, Охотники сделали практичность и утилитарность частью своей философии, — добавила Фурина, — Но рыцари Родников — это гораздо более древнее образование, со своей мифологией и своими обрядами. Боевая ячейка с глубоко религиозными корнями. Поэтому первые Охотники, бывшие когда-то Рыцарями, вполне могли установить памятник в виде какого-нибудь ритуального меча, если верили в его сверхъестественную силу. — Это имеет смысл, — заключила Клоринда. — Думаете, Фокалорс жила в то время? — спросила Навия, склонив голову набок. Фурина снова задумалась, и ей даже удалось не поморщиться, когда Навия назвала Ее по имени — сделала то, что не позволяла себе даже сама Фурина. — Бездна Ее знает, — наконец вынесла свой вердикт она, — Я так точно не знаю. Кажется, это было сказано настолько непримиримым тоном, что Навия едва заметно поморщилась. — И тебе не интересно? — полюбопытствовала она. — Интересно, — кивнула Фурина, — И, в то же время, нет. Я по горло сыта божественными интригами, и мне не нужны ни звезды, ни бездны, ни лилии озерного света. Мне нужно искусство, достойная жизнь и спокойная смерть, вот и все. Фурина отвернулась, сказав себе, будто не хочет, что девочки видели, как лицо ей изуродовала болезненная гримаса — на самом же деле потому что уловила, как уголки рта Невиллета поползли вниз, словно он был недоволен ее словами. Все же Фурина выразилась слишком резко, да и она не желала расстраивать их слишком сильно, но и говорить про вещи, о которых даже думать не хотелось, тоже не собиралась. Где-то глубоко-глубоко, в темноте, в одобрительном жесте шевельнулся Рыцарь.