По ком не звонит колокол

Когда Фурина проснулась в следующий раз, то первым, что она увидела, был незнакомый белоснежный потолок. Она приподнялась на слабых локтях, оглядывая комнату, в которой оказалась, и, в целом, это была обычная небольшая спальня, с кроватью у одной стены, компактным шкафом у другой и мягкой плюшевой банкеткой у третьей. Над банкеткой висели часы, на полу перед ней расположился стеклянный кофейный столик, а шторы были плотно закрыты, не пропуская внутрь свет и не давая определить, в какой части города находилось здание. Лишь оглядев помещение полностью, Фурина наконец заметила странность — трубку капельницы, прикрепленную к ее руке. Чувствовала она себя довольно сносно, голова не была ни чрезмерно легкой, ни излишне тяжелой, но она на всякий случай выдернула иглу из-под кожи — мало ли что там поступало в ее систему через нее. Осмотревшись еще раз, она заметила на тумбочке букет дожделотосов в изящной вазочке, и свой глаз бога, а на стене у кровати кнопку вызова персонала. Не думая долго, нажала на нее. Первое время ничего не происходило, но спустя несколько минут дверь отворилась, и внутрь зашла среднего возраста женщина в медицинском халате. Лицо ее, мягкое и усталое, каким бывают лица людей, которые не жалеют себя на работе, озарилось улыбкой. — Вы пришли в себя, — сказала женщина. Фурина кивнула, ощущая себя совершенно по-дурацки, поскольку не помнила ничего, что даже чисто в теории могло бы привести ее на больничную койку. — А… почему я тут? — спросила она так, чтобы не звучать обвиняюще. — Вы не помните? — спросила женщина в ответ, и ее тонкие темные брови едва заметно сошлись к переносице, выдавая напряжение, — Месье Невиллет сказал, что нашел вас в сознании. — Не помню чего? — стылый страх вдруг сковал все тело Фурины. Произошло что-то… экстраординарное. С ней. А она этого не помнила. В голове было пусто, только отзвуками слышалась далекая, печальная мелодия, которую кто-то напевал родным голосом, пока она спала. Вспомнить голос или хотя бы мотив мелодии она тоже не могла. Врач вздохнула, скрестив руки на груди. — На вас совершили покушение. Первую минуту сознание Фурины просто не могло воспринять и переварить эту информацию, так что она, туповато моргнув пару раз, уставилась на женщину. — На меня что? — спросили ее губы, не дожидаясь разрешения говорить от мозга. — Совершили покушение на вашу жизнь, леди Фурина. Преступник уже задержан и ожидает суда. — А Невиллет тут причем? — Фурина понимала, что несет бред и задает абсолютно несостоятельные вопросы, но ее мозг демонстративно отказывался работать. — Месье Невиллет оказал вам первую помощь и помог добраться до города. Он также попросил сотрудников оповестить его, как только вы придете в сознание. С вашего позволения, я сделаю это? Фурина зачем-то кивнула. Спустя пару часов в палату заглянул Невиллет. Фурина в этот момент была довольно некстати занята обедом: тарелку пришлось отставить в сторону в соответствии с правилами хорошего тона, ведь Невиллету не было предложено ни еды, ни даже чая. Делать этого не хотелось, потому что она была страшно голодна, но даже на больничной койке она оставалась в первую очередь леди. — Ты здесь… пожалуйста, не прерывайся из-за меня. Тебе нужна энергия, — выдохнул Невиллет. Голос у него был мягкий и даже — простите ее за такое богохульство — хрупкий, словно не верящий. Голос был мягкий, а формулировка фразы — странная. — Да? — ответила Фурина с вопросительной интонацией вместо утвердительной, — Где еще мне быть? — Я присяду? — глянув в сторону банкетки, сменил тему Невиллет. Фурина кивнула. Подумав немного, все же вернулась к своему супу. Посетив уборную сразу после пробуждения, она обнаружила, что выглядит просто кошмарно: лак для волос (вероятно, под воздействием влаги) намертво склеил некогда аккуратно уложенные пряди, а лежание в постели поломало прическу окончательно. Разноцветные радужки и глубокие тени под глазами, казалось, были единственными пятнышками цвета на ее усталом лице: кожа без макияжа была бледна, губы серы, а ресницы прозрачны. Еще и шрам… но правую руку можно было легко сделать незаметной, спрятать в складках между рукавом пижамы и одеялом. В любом случае, падать ниже было уже некуда. Право слово, пренебрежение правилами этикета в данном случае было меньшей из ее проблем. — Юдекс Невиллет, — включила она требовательный тон, как только Невиллет комфортно устроился, — Что происходит? Врач не сказала ничего состоятельного, еще и ты виляешь. Ну-ка колись. — Доктор Мартен сказала, что ты не помнишь события своего покушения. Это правда? — Не помню. Я была на пляже, а потом, э-э-э… — она чуть не сболтнула, что в следующий момент вдруг оказалась у северных границ Фонтейна. Кажется, это ей приснилось, — А потом проснулась здесь. — Я перескажу события со своей перспективы, — ответил Невиллет, — Я в спешке прибыл на пляж, как только узнал о беде. Ты обезвредила преступника, но сама была ранена. Последнее предложение снова заставило мозг Фурины уйти в перегрузку, и он даже не зафиксировал тот факт, что Невиллет как-то «узнал о беде». — Я сделала что? — спросила она с настолько ошарашенным выражением лица, какое считалось неприличным для ее возраста. Губы Невиллета едва заметно изогнулись вверх — эта рептилия еще и смеялась над ней! — Я очень рада тому, что у тебя проклюнулось чувство юмора, но сейчас не время. Улыбка Невиллета погасла. Фурине тут же стало стыдно за свой резкий тон, против ее воли ставший озлобленным. — Это не шутка, и я не смеялся над тобой. Просто рад тому, что все обошлось. Наверное, нервное. — Прости. Но в любом случае это же… не имеет никакого смысла. Невиллет нахмурился, и какая-то непонятная Фурине, тяжелая эмоция пересекла его прекрасное лицо. — Произошло что-то очень странное… мне было сказано не говорить тебе об этом, но я считаю, что ты заслуживаешь знать правду. — Тебе было сказано? Тебе, законному правителю Фонтейна, гидро владыке драконов? — теперь Фурина просто-напросто не могла поверить своим ушам. — Фурина, послушай, — вздохнул Невиллет, — Когда я добрался до тебя, то не почувствовал твоего присутствия. Твоим телом в тот момент владело… что-то другое. Что-то опасное. Фурина непонимающе склонила голову набок. Невиллет продолжил: — Это что-то не было, в сущности своей, ни злым, ни добрым, но оно бушевало, как шторм, в твоем теле, и, когда я приблизился, из меня словно начало вытягивать жизнь… — Вытягивать… жизнь? — переспросила Фурина ошарашенно. — Да. Мои конечности стали слабыми, туловище — тяжелым, а из носа полилась кровь. И нападавший на тебя, и ты сама, мы все находились в таком же состоянии. Ее позвоночник заледенел. Ужас, какого она не испытывала уже давно, сковал все ее существо, как мороз сковывает даже самые подвижные и быстрые из рек и родников. Она пыталась убить Невиллета? И того, другого человека? Нет, Невиллет же сказал, это была не она… это было что-то другое. Что-то, как он выразился, опасное. Невиллет прокашлялся, привлекая к себе внимание. Фурина мотнула неподъемной головой, стремясь стряхнуть удушливую тревогу, но вышло скверно; Невиллет продолжил: — Семнай без тени, вот как оно назвало себя. Оно с помощью гидро связало напавшего на тебя и сказало: «В мои времена таких отбросов убивали, не разбираясь, но, полагаю, нынче так не принято. Позаботься об этом». Опешивший Невиллет не придумал ничего умнее, чем просто коротко кивнуть. Фурина, босая и хмурая, одетая во все черное, слово держала траур, стояла над бессознательным телом мужчины средних лет, тяжело опираясь на свою неизменную трость: мужчина был высок и худо одет, но широкая спина и сильные бедра выдавали в нем человека, способного постоять за себя. И все же он лежал в песке навзничь, связанный тугой лентой первозданного гидро. Фурина раздраженно фыркнула, сдувая с лица растрепавшуюся челку, но та снова упала обратно, не давая Невиллету разглядеть выражение в ее глазах. Все, что было ему доступно — сжатые в плотную полоску тонкие губы, напряженные плечи, стиснутые в кулаки обнаженные ладони. Что-то в ее образе — то ли в опущенной голове, то ли в настороженной позе — вдруг показалось ему чужим и хищным. — Ты не Фурина, — сказал он без вопросительной интонации. Тот факт, что он произнес эту фразу уже во второй раз за довольно короткий промежуток времени, не мог не нервировать, вот Невиллет и нервничал. На его спокойном лице это не отразилось никак, но по загривку пробежали ледяные мурашки. — Я… конечно же я не Фурина, — пожала плечами не-Фурина. — Кто ты тогда? — Семнай без тени. Смиренная слуга Многих Вод, людей, родов и законов. Неудачница в доспехах из фольги. Бездна его знает, если честно. От не-Фурины на метафизическом уровне разило кровью с такой силой, что Невиллет решил без необходимости не приближаться. Вдохнув через рот, он попытался разобраться — кроме крови, в ней чувствовались гидро и глубокое несчастье. Терпкое, неприятное сочетание. — Это что за ответ такой? — Невиллет нахмурился, — Впрочем, неважно. Как юдекс и верховный правитель Фонтейна, я приказываю тебе покинуть тело леди Фурины де Фонтейн, пока я не выпроводил тебя лично. Семнай (Невиллет решил называть ее так, как она сама себя назвала, потому что обращаться к ней как к не-Фурине начинало быть странным) меланхолично вздохнула. — Не могу. Прости уж, — она лихо крутанула трость в пальцах, как это делала сама Фурина, — Хотя, признаться честно, хотелось бы. Если сможешь наконец упокоить меня — я буду благодарна. — Упокоить? Так ты мертва? — Ну, не жива же. Какой нынче год? Невиллет назвал год. — Да, точно мертва. Люди столько не живут. Так что, поможешь? Семнай говорила короткими, сухими фразами, и голос Фурины, захваченный чужой волей, звучал устало и практически монотонно. Невиллет поморщился: такой тон ей совершенно не подходил. Он вытянул вперед правую руку, призывая гидро. На элементальном уровне в Фурине не изменилось ничего — все так же мягким свечением пульсировал глаз бога на ее бедре, да тускло светились лазуриты Варунада, ее любимый камень для драгоценных аксессуаров. Ее собственное гидро, сковавшее нападавшего, тоже было совершенно обычным, насколько вообще можно было назвать обычным гидро Фурины (в целом, нельзя) — вода первозданного моря переливалась из голубого в розовый и обратно, и отчетливо пахла благородной горечью, как воде первозданного моря и полагалось. И все же Невиллет чувствовал: что-то было не так. За исключением неразличимого на физическом плане, но все же отчетливого в его голове смрада крови, в категорию «не так» попадал еще десяток разных мелочей, из которых обычно складывался образ Фурины, а сегодня сложился образ кого-то другого. Образ этот был хищен, но при этом меланхоличен и скуп на движения; в военной выправке без труда читалась гордыня, а вот в наклоне тяжелой головы ощущалась свинцовая усталость. На секунду в нем проснулась паранойя, и он подумал — Фокалорс. Но все же он был в первую очередь созданием разума, а потому разум возобладал над чувствами и сказал: не неси ерунды. Фокалорс была выхолощена от всего земного, и в ней не было ни печали, ни счастья, ничего. Стерильная и пресная, как дистиллированная вода, она не пахла ничем, кроме того, чем являлась — божественной силой, концентратом энергии веры сотен тысяч людей. Всю свою жизнь на суше Невиллет думал, что божественность имеет тот же вкус, что и горьковатая, затхлая, предвещающая беду аура Фурины, но аура была лишь проклятием бессмертия, а вкус божественности оказался вкусом воды первозданного моря, пузырьками приземлившейся на его раскрытую ладонь, а значит, вкусом ничего, ведь все, что от гидро архонта осталось после того, как упал клеймор, было, в сути своей, водой. И, если Фокалорс была ничем, а Фурина, выполнив свой долг, из стоячей воды лимана расцвела в свежесть озона после грозы и непокорные лиловые волны первозданного гидро, то Семнай ощущалась, как зимняя река, штормливая под толстой коркой льда. Но, как Невиллет ни пытался, он не мог найти, где заканчивалась Фурина и начиналась Семнай, словно сама материя их существования сплелась вместе настолько туго, что разъединить ее можно было, лишь разорвав напополам. Такого в планы Невиллета не входило — ему не было дела до Семнай, но ему было дело до Фурины. — Я не могу, — сказал он, опуская ладонь. На плечи словно навалилась неподъемная ноша. Семнай раздраженно цокнула языком. — Совсем-совсем не можешь? — Не знаю. Есть вероятность того, что насильное выдворение тебя окажет влияние на леди Фурину. Фрустрацию вмиг смыло с лица Семнай, как следы — волной с песка. Рот ее приоткрылся в жесте беспокойства. — Тогда не стоит. Надо найти другой способ: мне бы очень не хотелось, чтобы Фурина пострадала из-за меня. Обещаю, что буду сидеть тихо и не высовываться, — она неловким движением почесала кудрявый затылок, — Я, признаться честно, так и делала, но на нас напали. Пришлось вмешаться. А так я уже год тут, и от меня ни слуху, ни духу. — Год? — ошарашенно переспросил Невиллет. — Ну, около того. — Что же привело тебя сюда? — Понятия не имею. По всем законам жанра, я должна быть мертва, должна смиренно ожидать перерождения на дальнем берегу Высоких Вод, но… — по лицу Семнай пробежала тень, и Невиллет вдруг почувствовал, как налились металлом конечности. Это было странно, — Но этот благословенный край отверг меня. Хотя задавать вопросы божественному и не в моем праве, я все же не могу не думать… чем я прогневила Матерь Многих Вод? Невиллет фыркнул, едва не ощерившись — в последнюю секунду эмоцию удалось подавить и сохранить лицо пассивным. — Гидро архонт не была властна над делами жизни и смерти, — «ибо такую силу никогда не доверяют пешкам», чуть не добавил он, но сдержался, — Но, даже если бы была… она не гневалась на людей. Вряд ли твое затруднительное положение связано с личной неприязнью божественного в твою сторону. — Ну конечно… — Семнай нервно усмехнулась, и, хоть Невиллету не нравилась монотонность ее голоса до этого, ее усмешка не понравилась ему еще больше. В ней было что-то надрывное и очень-очень злое, — Куда такой грешнице, как я, до того, чтобы обратить на себя взгляд богов? Все в образе Семнай вызывало у Невиллета какое-то совершенно первобытное отвращение, как это сейчас называли драматурги, эффект зловещей долины. Вероятно, дело было в том, что чужая, незнакомая ему личность Семнай вдруг наложилась на дорогое сердцу, родное лицо Фурины. Лицо это в мгновение ока стало закрытым и недобрым, потеряв и характерную ему чуткость, и хитрый прищур ласковых, смешливых глаз. Но, без сомнения, исходящий от Семнай смрад смерти и разрушения также не добавлял ей очков симпатии. Невиллета начало мутить. И, словно чтобы сделать и без того сложную ситуацию еще более неприятной — у Семнай? у Фурины? вдруг полилась кровь из носа. — Что происходит? — Невиллет подобрался, готовый действовать в любую секунду. Семнай облизнула бледные губы, собирая кровь языком, и флегматично пожала плечами. — Это нормально. У меня так постоянно. — По-моему, кровотечение это в любом случае не нормально. Не забывай: ты находишься в чужом теле. Если ты причинишь вред леди Фурине, я… Невиллет не договорил, поперхнувшись собственной угрозой. Во рту стоял характерный железистый привкус. Кровь. Кровь? У него, гидро владыки драконов? Он вдруг ощутил, насколько погано себя чувствует. В ушах звенело, а мышцы, казалось, налились свинцом. Словно со стороны он услышал собственное дыхание — тяжелое и более громкое, чем обычно. — Ох… ты только не волнуйся. Со мной такое бывает: я дурно владею гидро, и мне приходится красть жизненную энергию окружающих, чтобы стабильно его использовать. — Так не используй! — рявкнул Невиллет громче и злее, чем полагается джентльмену его социального статуса, — Человек, которого ты связала, без сознания. Далеко он от нас не убежит. Семнай покачала головой. — Не могу. Протокол задержания требует, чтобы я поступала так, как поступаю. Невиллет тяжело выдохнул через нос, подавляя раздражение. Он сам был, конечно же, в первую очередь владыкой драконов и отцом мелюзин (равнозначные роли в его картине мира), во вторую очередь бюрократом, и только после этого — кем-то еще, но. Но. Признаться честно, даже его порой доводил непоколебимый перфекционизм Фурины, желание все сделать «как полагается». Удручало осознание того, что неупокоенная душа, захватившая ее тело, была — так невовремя! — столь же скрупулезна к мелким деталям, на которые в минуту опасности можно было бы и закрыть глаза. — Ладно, — сказал Невиллет после того, как мысленно сосчитал до четырех, усилием воли успокаиваясь, — как глава Сумеречного двора, я имею право принять у тебя задержание. Если это успокоит тебя, я свяжу его сам. — Так ты Сумеречный охотник? — спросила Семнай с интересом. Левое запястье ее шевельнулось в едва различимом жесте, и тугие ленты гидро растворились в воздухе. Дышать тут же стало легче. Невиллет расправил плечи и выполнил данное Семнай обещание, обездвижив нападавшего по-новой, на этот раз с помощью собственного гидро. — Нет, — качнул головой Невиллет, — Я не Сумеречный охотник. Сумеречный двор — это один из органов безопасности Фонтейна, в основном занимающийся расследованием дел. Хотя в чем-то ты права: первыми сотрудниками двора были как раз Сумеречные охотники прошлого. — Вот как, — задумчиво пробормотала Семнай, и лицо ее вдруг пересекла блеклая, печальная улыбка. Улыбка эта была чуть более симпатичной, чем злобный оскал, увиденный Невиллетом ранее, но после всего того, что случилось и не случилось, он больше никогда не желал становиться свидетелем грусти Фурины, а Семнай все еще носила лицо Фурины, словно свое собственное, — Значит, и они нашли свое место в новом мире… это хорошо. Это здорово. — Фонтейн процветает, — зачем-то сказал Невиллет, — Тебе не о чем беспокоиться. Это вновь заставило Семнай ощериться. — Жизнь научила меня не верить таким, как ты, юдекс. Если бы Фонтейн действительно процветал, мне бы не пришлось выйти в свет. Но мне пришлось. Почему-то ему показалось, что, хотя она говорила о настоящем, в ее голосе звучала обида прошлого. Обида на прошлое? Семнай тем временем продолжила: — Люди Фонтейна бессмысленно жестоки, такими их создала наша дорогая Матерь. Так было раньше, и так есть сейчас. Мы только и умеем, что воевать, насиловать, убивать и лишать других свободы. — Что заставляет тебя говорить такие вещи? — нахмурился Невиллет. Срывающиеся с языка Семнай слова были настолько абсурдны и неправильны, что Невиллет опешил. Фурина, дорогая Фурина, не-его Фурина, никогда бы не сказала такого. — Жизнь заставляет, — тем временем ответила Семнай, — Я не то что бы много помню из времен, когда еще волочила свои ноги по бренной земле, но то, что помню, лишь подтверждает мои слова. — Ты ведь сама человек… как ты можешь говорить такое? Невиллет искренне не понимал. — Ах, вот ты о чем… не беспокойся, я не настолько лицемерна, чтобы считать себя исключением из правила. Это было бы несправедливо, — она задумалась на секунду, — Что приводит меня к следующему вопросу: пожалуйста, не рассказывай Фурине обо мне. — Почему? — Мне бы не хотелось, чтобы она обо мне знала. Так будет лучше. Место прошлого — в прошлом. Я не желаю отравлять ее настоящее. Ветер растрепал челку Фурины, и Невиллет наконец полностью увидел выражение ее лица. Фурина вечно игриво щурилась, чтобы выглядеть более легкомысленно, кокетливо; без ехидного прищура глаза ее были усталыми и тяжелыми. Фокалорс не было нужды притворяться тем, кем она не была, а потому она не щурилась; Семнай, очевидно не зная об этой маленькой причуде Фурины, не щурилась тоже. Взгляд у нее был далекий и отрешенный, словно она смотрела перед собой, но видела что-то, скрывающееся в тысячах лье под водой — Невиллет не раз и не два видел такие глаза. Так порой глядели прошедшие через огонь и медные трубы оперативники, старые вояки; некоторые свидетели в суде, жертвы невероятной жестокости. Невиллет не ведал страха так, как смертные, однако подобное выражение на лице Фурины… это его пугало. — Заранее спасибо, — церемонно поклонилась Семнай, — Думаю, мне пришло время покинуть сцену. Сейчас я отпущу тело Фурины, и оно, скорее всего, будет без сознания; не дай ей упасть, юдекс Фонтейна. В ее словах, как обычно, было что-то двусмысленное и зловещее. Невиллет кивнул, не решаясь возразить. Как хорошо, что она приняла его молчание за согласие сохранить их разговор в тайне от Фурины — поступаться собственными принципами и лгать не входило в его планы на день. — Прощай, Семнай без тени, — сказал Невиллет, — Возвращайся туда, откуда пришла. Тогда Семнай, как и пообещала, отпустила тело Фурины, и то начало оседать на песок, лишенное сознания; Невиллет не дал ей упасть. — Вот дура! — скрипнула зубами Фурина, дослушав его рассказ до конца, — Семнай, я имею в виду. Взглянув на Невиллета, она увидела на его лице редкую картину — полное согласие с собой. Раздражение бурлило в ней, как кипящая вода в тесной кастрюльке. Вскочив с кровати, Фурина принялась наворачивать круги по палате, не слушая тревожные предупреждения Невиллета о том, что ей нужно беречь силы. — Невыносимое создание, — Фурина разразилась новой тирадой, — Почему из всех сущностей, что способны захватить человеческое тело, мне досталась именно мизантропичная идиотка, изнутри сжираемая ненавистью к себе? — Ты думаешь, она ненавидит себя? — Невиллет внимательно склонил голову набок. Слова Семнай вызвали в нем глубокий внутренний конфликт, и он явно не понимал, как можно жить с подобным мировоззрением. — Конечно же! Она горда, и эта гордость ее губит. Что бы там ни было в ее памяти, навряд ли что-то хорошее; смотря на себя, она наверняка думает: я отвратительна. А потом она с высоты своей гордыни смотрит на других людей и думает: если я отвратительна, то они, вероятно, еще хуже. Все элементарно, как выеденное яйцо. Фыркнув, Фурина остановилась в центре комнаты и скрестила руки на груди, забыв о том, что правую ладонь стоило бы спрятать. Семнай была проста к разгадке, как герой книги в черновиках и первых набросках автора: грубый, четко очерченный образ, нарисованный лишь одним цветом — черным. Почему это было так, она не задумалась. Потом она повернулась к Невиллету, сощурившись: — Ты, кстати, тоже дурак. — Почему это? — моргнул вертикальным третьим веком Невиллет, явно не ожидая нападок. — Тебе же сказали — не рассказывать мне! Знаешь, кто такие семнаи? — Знакомое слово, но вспомнить не могу. Фурина тяжело вздохнула и потерла виски. — Это хонорифик, который ремурийцы придумали для мстительных водных духов, чтобы не поминать их имя всуе. Ее слова не впечатлили Невиллета буквально ни на йоту. — И? — он меланхолично пожал плечами. — А что, если она и впрямь мстительная, и обидится на тебя за то, что ты все мне растрепал? Начнет преследовать тебя, — Фурина нервно дернула себя за непослушный завиток, — Я не хочу, чтобы ты против своей воли становился частью этой неприятной истории. Лицо Невиллета смягчилось. Он поднялся на ноги и в пару широких шагов преодолел расстояние до Фурины, оказываясь подле нее. Фурине пришлось в преувеличенно горделивом и степенном жесте приподнять подбородок, чтобы продолжать глядеть на него; просто задрать голову она не могла, это выглядело бы в высшей степени глупо. — Утаить правду от тебя в данном случае было бы равно лжи, а я не лгу. Также я считаю, что ты имеешь право знать, что происходит с твоей жизнью и твоим телом. Да и… пожалуйста, не забывай, что я все еще гидро владыка драконов. Не думаю, что водный дух, сколь злой он ни был бы, представляет реальную опасность для меня. И для тебя, если уж на то пошло. Пока он говорил, Фурина разглядела тяжелые клыки за его губами. Что-то в Невиллете поменялось после того, как он вернул себе власть над всеми водами; что-то гораздо более важное, чем укрупнившиеся клыки или когти, чей силуэт был отчетливо виден сквозь его перчатки. С другой стороны, в Фурине тоже что-то поменялось. Это не было связано исключительно со смертью возлюбленного Отражения, но, как всегда, в конце-концов все свелось именно к этому. Ее гибель оставила в Фурине пустоту такую оглушительную и болезненную, что впору было кричать или изливать душу в стихах и потом публиковать их под псевдонимом, но Фурина терпеть не могла, когда ее личная жизнь становилась достоянием общественности, а потому молчала. И вот куда это ее привело. Свято место пусто не бывает: смакуя свои тоску и ярость, как иные смакуют дорогое вино, Фурина не заметила опасности — а Семнай, тем временем, уже свила себе гнездо в гулкой полости ее сердца. Что привело ее к Фурине? Запах слабости? Отвратительная вонь жалости к себе? — Могу я поинтересоваться, что ты вообще делала за пределами города, и вдовесок одна? — спросил вдруг Невиллет. Фурина тяжело вздохнула и сжала бледные губы, прекрасно понимая, какой идиоткой будет выглядеть со стороны, если правда всплывет. Впрочем, сдаваться без боя она не собиралась. А потому ее ответом стало молчание. — Фурина? — вновь позвал ее Невиллет. Голос его был так мягок, что Фурине захотелось огрузнуться, просто по привычке: в ее образе самым важным был баланс внешней привлекательности, способной расположить аудиторию к ней, и внутренней пакостности, нужной для того, чтобы держать в отдалении тех, кто пытался бы приблизиться взаправду, а не только за автографом. Потом она вспомнила, что играть больше нет смысла, и, конечно же, не стала огрызаться. Вместо этого она обняла себя за плечи (зрительное проявление неуверенности в себе, срочно меняем позу!) и буркнула: — Я хоронила рыб. И, вполне закономерно, почувствовала себя форменной дурой. Невиллет тоже почувствовал, что она форменная дура. Он приоткрыл рот, затем закрыл его, а после приоткрыл снова. Наконец он глубоко вдохнул через нос: — Ты что делала? — Хоронила рыб! — ощетинилась Фурина, по дефолту воспринимающая все вопросы в штыки, — Кто-то стал подкладывать мне под дверь выпотрошенных оризий, раскрашенных в голубую краску. Оризии самые обычные. Ну, ты понимаешь, в чем тут суть, мне не хочется проговаривать это вслух. Мне было их жалко, и я решила, что пусть у них будут хотя бы достойные похороны. Невиллет пару раз моргнул, и белые зрачки его опасно сузились. — Ты… — поперхнулся он, вмиг потеряв все то красноречие, что Фурине удалось вбить в него за четыреста лет совместной работы, — Я… я просто не знаю, что сказать. — Ну так не говори ничего! Это не так уж сложно. — Ты рассказывала об этом стражам? — не послушался ее Невиллет. — Конечно. — И…? — Что «и»? Несколько недель все было спокойно. А вчера я снова нашла рыб на пороге. Кажется, Невиллету хотелось высказать ей пару ласковых, потому что его обычно ровное выражение лица странным образом исказилось — было отдаленно похоже на ужас, но Фурина предпочла думать, что это раздражение. Но в итоге он сказал только: — Просто будь осторожнее. Пожалуйста. Он хотел добавить еще что-то, Фурина чувствовала. Его тон был спокоен только благодаря усилию воли, но где-то под четко проговариваемыми слогами чувствовался зародыш напряженной дрожи. Почему-то вспомнилось, как трясся его хорошо поставленный голос после убийства Кэрол. Фурина помотала головой, отгоняя непрошенные мысли, и, уперев руки в боки, нарочито жизнерадостно продекламировала: — К счастью, я способна с первого раза учиться на своих ошибках. Мне нужно овладеть искусством самозащиты! Она думала, что Невиллет начнет возражать, просто потому что возражать ей было его вторым любимым хобби после дегустации воды, но он серьезно кивнул: — Да, определенно нужно. Обратись к Клоринде. Если она откажет — я сам с ней поговорю. — Ты что! Нельзя же так, у нее и без меня много работы. Ты, месье, известен своим презрением к нормированному графику, но это только твой выбор. Кстати, прекращай заниматься этим извращением. Вместо демонстративного покаяния Невиллет посмел едва заметно улыбнуться, словно она сказала что-то хорошее. — Клоринда — компетентный боец с внушительным арсеналом навыков, а также терпеливый учитель. Ее рабочие обязанности будут перераспределены таким образом, чтобы график оставался нормированным даже с учетом занятий с тобой. Фурина почувствовала, как от стыда у нее краснеют уши. Нужно было срочно убедить Невиллета, что по пустякам дергать Клоринду, которая не могла отказать своему непосредственному начальнику — это злоупотребление властью. — У нее есть более важные дела! — Я уверен, что в связи с недавними событиями она тоже сочтет твое обучение важным. Она твой друг, не так ли? Конечно. Конечно же, Клоринда ее друг. И, конечно же, она согласилась бы, и сказала бы то же самое, что говорил сейчас Невиллет, но это тоже было бы злоупотреблением властью. — Именно потому что она мой друг мы и не должны беспокоить ее по мелочам! Взгляд Невиллета моментально заострился: — Фурина, — сказал он тоном, который Фурина не смогла расшифровать, — Ты едва не погибла. Это не мелочь. Фурина сделала шаг назад, и лицо ее само собой, без ее ведома, исказилось в нервной усмешке — не совсем зубастый оскал гидро архонта, не совсем ее естественная тихая улыбка одними уголками губ. — Не погибла же, — она тут же принялась спорить, — Может, меня просто хотели продать кому-нибудь богатому? Да и все ведь разрешилось благополучно. Это главное. Ну, ты знаешь… Tout est bien qui finit bien. Нет нужды драматизировать. Голова закружилась: подумать только — она, Фурина де Фонтейн, заслуженный драматик и самая громкая истеричка дворца Мермония, только что отчитала верховного судью Невиллета, законного правителя Фонтейна, за один из собственных величайших грехов. Ну не лицемерие ли? И, кажется, это было неверной тактикой: за окном громыхнуло. — Почему ты говоришь такие страшные вещи так, будто тебя это не беспокоит? — спросил Невиллет встревоженным, а оттого ужасающим в своей эмоциональности шепотом. Фурина прикусила язык. — Ты теперь смертна, Фурина, — продолжил Невиллет, — Пожалуйста, пойми это и прекрати вести себя так, будто смертельная рана затянется на тебе через сутки, как это было раньше. Фурина судорожно вздохнула, чувствуя, как тошнота клубком разворачивается где-то в глубине желудка — память у нее была хорошая, и она до сих пор весьма отчетливо помнила как обстоятельства, так и боль четырех покушений на ее жизнь, произошедших за последние пятьсот лет. Включая нападение Слуги, конечно же — потому что куда без нее. Стоило ли записывать события последних дней в качестве пятого? Будет ли Невиллет настаивать на том, чтобы она предстала перед судом в качестве жертвы? Мысль об этом вызвала в ней смутное беспокойство. — Только не тащи меня в оперу, — выпалила Фурина, не обдумав как следует то, что собирается сказать: еще одна ошибка. Но она всегда часто ошибалась перед Невиллетом, тут не было ничего удивительного. — Заседание необходимо, я не позволю этому человеку уйти безнаказанным, — покачал головой Невиллет, — Но оно может быть закрытым. Фонтейн с ее легкой руки славился своими публичными судебными процессами, которые люди посещали, как театральные постановки, но, конечно же, закрытые разбирательства тоже существовали. Например, суд над остатками ордо Нарциссенкрейц: Фурина, перепуганная тем фактом, что кто-то нашел способ растворять людей, спрятала весь процесс за закрытыми дверями, а стенографию засекретила под своей личной печатью. К сожалению, со вновь открытым делом о пропавших девушках так не вышло — аудитория своими глазами видела, как человек исчез прямо под сценическими софитами, обратившись безликой лужей на полу. Хотелось бы сказать, что это стало началом ее конца, но все стало двигаться к краху гораздо раньше. Вероятно, так и было задумано. Иначе почему Отражение не вмешалось и не защитило ее? — Фурина? …Ах да, точно: в диалоге стоило отвечать своему собеседнику. Как невежливо с ее стороны. — Я не хочу туда возвращаться, — ответила Фурина тише, чем планировала. С тех пор, как она проснулась, голос странным образом не слушался ее — точнее, это происходило и раньше, она периодически путала интонации и разные вариации своего «профессионального» тона, когда не могла справиться с эмоциями, но вот в чем дело: раньше она могла справляться с эмоциями — по крайней мере, в присутствии других людей. Сначала получалось, а потом Невиллет подобрался слишком близко, и получаться перестало. Фурина последовала древней мудрости: пытаться убежать от горной рыси бессмысленно, единственный способ уцелеть при встрече с ней — отпугнуть. Казаться больше и сильнее, чем гордый хищник, созданный природой для того, чтобы быть повелителем заснеженных хребтов и болотистых низин. Даже если ты просто не особо сильная человеческая женщина, и в тебе всего около ста шестидесяти сантиметров роста. Особенно если ты просто не особо сильная человеческая женщина, и в тебе всего около ста шестидесяти сантиметров роста, а на твоей полой груди свернулся гидро владыка драконов, повелитель всех вишапов, крокодилов, ядовитых змей и ящериц. Гидро владыка драконов, и так далее, и тому подобное, утомившись ее молчанием, глядел тяжело и сумрачно. Фурина все же дернула правый рукав вниз, закрывая уродливый ожог на ладони, оставшийся после, как она это называла, практического текста на божественность, и отвернула голову в сторону, словно таким образом надеялась спрятаться: — Но, если уж судебный процесс так необходим… пусть он будет публичным. «Я этого заслуживаю», — подумала Фурина, но вслух говорить не стала. Невиллет, впрочем, сразу понял подтекст, и его пальцы сжались в кулаки. — Фурина. Прекрати себя наказывать за то, в чем ты не была виновата. — Я не была виновата в… некоторых вещах, но заседания, превратившиеся в театральный фарс — это мое родное дитя. И ответственность за него я буду нести до конца своей жизни. «И даже после смерти, когда лишь история будет помнить меня», — хотела сказать Фурина, но сдержалась. Невиллету не нравилось, когда она говорила о своей смерти. — Ты не права, — сказал Невиллет монотонно. — Ты не изменишь мое мнение. — Не изменю. Значит, просто… береги себя. Пожалуйста. Могучий гидро дракон, уже второй раз за день опускающийся до того, чтобы просить ее о чем-то… льстило бы гордости, если бы у Фурины осталась гордость, но у нее не осталось. Все, что у нее осталось — несколько украшений с лазуритами варунада, трость, бывшая когда-то мечом, а теперь еще и выживший из ума призрак прошлого в голове. И ее наследие. Такое наследие, которое заставляло героев прошлого уходить в изгнание и отрекаться от своих имен. Но Фурина не была героиней прошлого — она вообще не была героиней — а потому осталась в городе людей: и вот к чему ее это привело.