По ком не звонит колокол

Несколько дней спустя Фурина опять обнаружила на пороге дохлых оризий: пять выпотрошенных рыб лежали у нее под дверью бессмысленным манифестом разочарования. Чешуя у них была мясисто-розовая, какая бывает у самых обычных оризий, но сверху они были неровно, пятнами покрыты голубым красителем. Фурина еще помнила это, раньше говорили так: если поместить самую простецкую оризию в чан с голубой краской, то получишь дорогую голубую оризию. Изначально так шутили дети, но, как оно обычно и бывает, позже трюком начали пользоваться недобросовестные торговцы. Голубая оризия, бойкая маленькая рыбка, известная своей кокетливостью и непредсказуемым поведением, пару веков назад пользовалась огромной популярностью у аристократов Фонтейна, и, понятное дело, простые люди, стремясь оставаться в тренде (тренды всегда были важнейшей частью социальной жизни Фонтейна), покупали более дешевые экземпляры, зачастую оказывавшиеся подделкой. Посыл был очевиден. Фурина тяжело вздохнула и призвала Салон, чтобы месье Уше собрал рыбок, а мадемуазель Крабаллета вымыла порог от ошметков их внутренностей. Пару недель назад она рассказала патрульному жандарму о том, что какой-то сталкер упорно пытается нарушить ее хрупкий покой, а вдовесок еще и занимается жестоким обращением с животными. Две недели все было спокойно — видимо, кто-то постоянно патрулировал район в непосредственной близости к ее дому — но сегодня рыбы вернулись. Фурина брезгливо (по отношению к тому, кто устроил этот отвратительный перфоманс) поджала губы и, вздохнув, вернулась в дом, думая о том, во что бы завернуть рыбок, чтобы устроить им достойные похороны за чертой города. В итоге она положила их в банку, оставшуюся из-под томатов в собственном соку, использованных для недельной порции пасты. Похороны требовали особых одежд, поэтому Фурина снова облачилась в черное. Планов на день у нее не было, кроме рабочей необходимости пошевелить сценарий, присланный ей на критический обзор. После происшествия в Петрикоре, когда, судя по всему, кто-то ненадолго ввел весь городок в состояние гипноза, интерес к древней Ремурии вновь вырос. Авторы художки снова принялись судачить о том, были ли Ремус со Сциллой врагами, или все же не были. Фурина не хотела выглядеть павлином, но, признаться честно, она гордилась тем, что в свое время первая подняла эту тему в «Монстре-ящере и Чистейшем Граале», прописав царю богов и принцу вишапов печальную любовную линию. То, что сделала она это исключительно из низменного желания побесить Невиллета — где это видано, чтобы потомок драконов склонял голову перед узурпатором? — было ее маленьким секретиком. В общем, в контексте событий последнего года, ей не особо хотелось трогать очередную историю про трагичный роман, окончившийся предательством и потопом. Нет, конечно, можно было бы и не трогать — но, во-первых, Фурина всегда питала живейший интерес к произведениям искусства, вызывающим волнение населения; во-вторых, все-таки вещи, посвященные истории и фольклору Фонтейна, всегда были ее любимой темой исследования. Сегодня у нее, правда, было паршивое настроение. Прогулка имела шанс исправить его. Как-то так она и оказалась за северной стеной Кур-де-Фонтейна. Остановившись у пустынного пляжа, она, сняв перчатки, принялась рыть в рыхлом песке ямку. Песок ссыпался обратно, но работа все равно была проще, чем если бы она пыталась проделать то же самое с землей, поэтому Фурина не жаловалась. Справившись с организацией братской могилы, она вытащила банку из кожаной барсетки и аккуратно выложила рыбок на подстилку из жесткой прибрежной травы, пачкая пальцы в ошметках застывшей крови и дешевой голубой краске. Признаться честно, Фурина сама не знала, зачем этим занималась. Возни с выпотрошенными трупиками, подброшенными ей на порог, было немерено, пользы — фактически никакой. еще и банку тащить обратно, чтобы не мусорить на пляже. С таким же успехом можно было бы оставить их на съедение местным кошкам. Наверное, в дело снова вступала ее жалостливая, мимикрирующая под искренность часть. Все же несчастные создания не заслужили такой участи. Ну право слово, кем она была, чтобы ради нее прерывать чужую жизнь? Жизнь, бесценный крохотный родничок, заслуживала почтения и заботы, а не… этого. Фурина нахмурилась, засыпая песком могилку. Песчинки больно впивались в ладони и колени, и хорошо еще, что она сняла туфли перед тем, как ступить на пляж — напряженное тело, раздраженное сочетанием влажного воздуха и липкого песка, ощущалось тяжелым и грузным. Каждое движение давалось с трудом; от рук воняло дохлой рыбой и морской солью. Когда она принялась подниматься, чтобы подойти к воде и сполоснуть ладони, ноги у нее вдруг подкосились, и она упала в колючий мокрый песок прямо лицом, портя и макияж, и аккуратно уложенную челку, и свежевыглаженный костюм. Затылок опалило болью, и только после этого — словно в обратном порядке — до ее мозга дошел тупой звук удара. Оттолкнувшись от земли, она хорошенько — пусть и совсем неприлично — проплевалась, утирая рот тыльной стороной ладони. Ее снова приложило по голове чем-то тяжелым, но на этот раз совсем не больно, а как-то легко и насмешливо, почти ласково. — En garde, — сказал спокойный мужской голос, который Фурина не узнала. Не слишком элегантно закряхтев, она все же поднялась с колен, по пути прихватив с собой деревянный меч и тут же вставая в защитную стойку. Ее оппонент, мужчина в серой тунике без опознавательных знаков, с подстриженными под горшок сизыми волосами и пронзительным темно-синим взглядом, держал перед собой точно такой же деревянный меч. Кажется, именно им Фурину и стукнули так, что она в итоге оказалась лицом в песке. Оскалившись — и мимолетно удивившись собственной ослепляющей ярости — она ринулась вперед, намереваясь нанести мужчине колющий удар в живот, но тот легко парировал ее выпад, отступая на шаг назад. Несколько минут Фурина неуклюже пыталась достать мужчину, при этом постоянно увязая в обжигающем пятки песке, нагретом солнцем. Пот катился по ее лицу, заливая глаза, грубая льняная рубашка взмокла насквозь и неприятно липла к телу. До боли сжав зубы, она вдруг взмахнула свободной рукой, и волны, до того ленивым штилем накатывавшие на берег, вздыбились, намереваясь сожрать ее оппонента живьем. Тот, ей показалось, устало вздохнул — и небрежным движением запястья остановил клокочущий поток воды, отправляя его обратно. Перед глазами у Фурины заплясали цветные пятна. Пошатнувшись, она снова рухнула на колени — деревянное лезвие меча воткнулось в песок, а сама она оперлась ладонями на гарду, чтобы не распластаться окончательно. — Дура, — без предисловия вынес свой вердикт мужчина, присаживаясь рядом с ней. Фурина затрясла головой, пытаясь стряхнуть свинцовую слабость. Дыхание давалось ей с трудом, легкие словно были обожжены изнутри. В горле стоял вкус крови. — Сколько раз нужно повторить, чтобы до твоей дубовой башки наконец дошло? Никакого управления элементами, пока твое тело не привыкло к нагрузкам. Его Величество может сколько угодно верить в твой гений, контролировать капли во имя праздного баловства, и контролировать волны для атаки — это совершенно разные вещи. Фурина попыталась что-то ответить, но вместо этого закашлялась кровью. Попыталась поднять голову, чтобы хотя бы смерить мужчину испепеляющим взглядом — но тот надавил тяжелой ладонью ей на затылок так, что она снова была вынуждена пялиться в песок. — Ну давай, давай, захлебнись мне еще тут в своей кровище. Она злобно шмыгнула носом, однако несколько бордовых капель, сорвавшись с подбородка, все же упали на землю. Впрочем, сил на споры у нее в любом случае уже не было. Через несколько минут кровотечение прекратилось. — Иди умойся, — приказал мужчина. На этот раз в его глубоком голосе не было насмешки. Фурина, собрав остатки энергии, соскоблила собственное тяжелое тело с песка, и на неподъемных ногах отошла к веселому ручью, который, вытекая из бирюзового леса, впадал в море неподалеку от того места, где они сражались. В блестящей под солнцем воде ручья отражалась залитая кровью, обезображенная гримасой гнева рожа — назвать это лицом было довольно сложно. Рожа была тощая, окруженная торчащими во все стороны выцветшими волосами, со ввалившимися щеками и сердито блестящими болезненными глазами, и, в общем и целом, довольно несимпатичная. Что удивительно, принадлежала рожа подростку — причем даже не молодой девушке, а вчерашнему ребенку. Странно, подумала Фурина. Но ни одного вопроса так и не задала. Умывшись, она вернулась к мужчине, который, сидя прямо на песке, смотрел в сторону морского горизонта. Тогда Фурина тоже посмотрела туда, и у нее перехватило дыхание: они находились практически на краю плато, метров сто — и вода с грохотом летела вниз. Под плато были видны кляксы Нод-Края, а чуть дальше — земли Снежной: темно-зеленые леса с проплешинами белого. Она находилась с другой стороны горы Мон-Эсус, на северной границе Фонтейна. Гора — по данным исследователей, самая высокая гора Тейвата, которая обогнала бы Драконий Хребет, даже убери плато и поставь их на одинаковую поверхность — возвышалась за их спинами тяжелым монолитом. Где-то там, среди свинцовых пиков, прятались древние замки, ставшие в свое время колыбелью государства Фонтейн. Современный Кур-де-Фонтейн расположился сильно южнее, а окна сьюта Фурины во дворце Мермония вообще смотрели на царство Фарахкерт и божественное древо Харвипстохм. На севере она бывала настолько редко, что, можно сказать, не бывала практически никогда — незнакомый пейзаж захватывал дух. Видя, что мужчина никак не отреагировал на ее возвращение, Фурина плюхнулась в песок рядом с ним, не заботясь о хореографии своих движений, и принялась выковыривать занозу из ладони. Руки у нее до сих пор немножечко потряхивало, да и в целом чувствовала она себя так, будто целый день носила на плечах тяжеленные мешки. — Когда ты научишь меня использовать дар? — спросили ее губы. Мозгом Фурина понимала — в таком состоянии она мало на что способна, но упрямое маленькое тело, кажется, этого не осознавало. — Когда тебя перестанет шатать от каждого моего парирования, — ответил мужчина философски. Она попыталась сказать что-то еще, возразить — но он перебил ее: — Ты никому не поможешь и никого не спасешь, если загубишь свое здоровье, не дойдя даже до посвящения в рыцари. Уймись. — Пока мы тут прохлаждаемся, страдают невинные! — И что ты сделаешь? Пойдешь и сломаешь себе руки об големов? — Нет конечно. У меня же есть дар. — Ага. А потом ты опять начнешь терять кровь, упадешь в обморок, и кто-нибудь тебя под шумок прирежет. Фурина обиженно засопела, хотя, так-то, мужчина был во всем прав. На ее месте она вообще не пустила бы ребенка драться, тем более с големами — големами Ремурии, очевидно. — Не дуйся, я тебе добра желаю. Принцу такой хилый рыцарь — что пятое колесо в телеге. Или ты вернуться на конюшни хочешь? — Нет! — тут же воскликнула она снова, прижав деревянный меч к груди. — Ну вот и все. Если не хочешь на конюшни — сосредоточься на том, чтобы стать сильнее и оправдать возложенные на тебя ожидания. Остальное приложится. Фурина вздохнула, аргументы у нее закончились. Все тело ужасно ныло. — Еще десять минут отдыха и заново. — Да, мастер, — сказало ее тело, не возражая, хотя самой Фурине возразить ой как хотелось. Часть ее уже знала, что изнурительные тренировки — ничто по сравнению с тем, через что она уже прошла.