Spider-Wensday: свобода

      Всё началось в далёком две тысячи третьем году.       Компания «ТорпКорп» в те времена занималась двумя направлениями: перспективными и прибыльными разработками и созданием станков с числовым программным управлением и биоинженерией, куда менее прибыльной в тот момент, но куда более перспективной. Молодой и амбициозный Винсент участвовал на выставке производимых его компанией на тот момент компонентов.       Он и Лариса Уимс, глава биоинженерного отдела, впахивали как ломовые лошади, чтобы получить хоть какие-то средства, но отец, все ещё имеющий вес в компании запрещал переводить всё в науку, потому что, как он говорил, это приведёт к банкротству.       И тут явился он. Принц, мать его, Ада. Самый главный рыцарь… Фестер Аддамс. Его корпоративные успехи повергали всех в шок, однако, он как двигался, так и продолжал это делать. — Ваш проект мне крайне интересен, — заявил он, — однако если не секрет, каковы затраты? — На данном этапе на создание данного опытного образца мы потратили порядка семи миллионов долларов, однако, при постоянном производстве, наши экономисты подсчитали возможность снизить цену до двух — двух с половиной миллионов за единицу. — отвечает Винсент. — Вы же понимаете, что тогда данные образцы придётся продавать за десять миллионов? Стоит ли оно своих средств? — спрашивает Фестер. — Да, данная технология, может позволить нам выйти вперёд, более того, при серьёзном финансировании мы могли бы выйти на рынок биопротезирования, ведь подобная разработка смогла бы заменять даже человеческие кости! — отвечает Винсент. — А что скажет ваш главный биоинженер? — спрашивает он, смотря на Ларису. — Сэр, я не экономист и моя цель не считать, а создавать. И я могу вам смело заявить: эта технология не прорыв, — Фестер удивлённо смотрит на неё, — эта технология перевалочный пункт на пути к прорыву. Я могу соврать, но в этом нет никакого смысла, эта разработка будущее нашего мира.       Фестер внимательно слушал, постукивая пальцами по стеклянной витрине. Его взгляд, казалось, проникал сквозь Ларису, оценивая не только ее знания, но и ее амбиции. — Итак, — произнес он, наконец, вы предлагаете не просто заменять кости, а создавать новые органы? — Именно так, — подтвердила Лариса. — Мы хотим пойти дальше 3D-печати и научиться управлять клеточной самосборкой, использовать нанотехнологии для доставки лекарств и факторов роста непосредственно в клетки, создавать биоматериалы с программируемыми свойствами. — Звучит дорого, — заметил Фестер, но в голосе его звучал скорее интерес, чем скепсис. — И рискованно. Но, безусловно, перспективно.       Он повернулся к Винсенту. — Что вы скажете, Винсент? Готовы ли вы рискнуть всем ради достижения этой цели?       Винсент колебался лишь мгновение. — Да, сэр, — ответил он, — я готов. Я уверен, что мы сможем изменить мир, если получим шанс. — Хорошо, — сказал Фестер, — Я дам вам этот шанс.       Он достал из кармана визитную карточку и протянул ее Винсенту. — Свяжитесь со мной, и мы обсудим детали. Но помните, — добавил он, глядя на Ларису. — я ценю честность и преданность. Если вы обманете меня, — его голос стал холодным, — вы пожалеете об этом.       С этими словами Фестер Аддамс развернулся и ушел, оставив Винсента и Ларису в состоянии эйфории и тревоги. — Он поверил нам! — воскликнул Винсент, не в силах сдержать радость. — Мы получим финансирование! — Да, — ответила Лариса, — Но теперь мы несем ответственность за его доверие. И за будущее науки.       Она смотрела вслед удаляющейся фигуре Фестера, и в ее глазах читалось не только восхищение, но и смутное беспокойство. Что-то в этом человеке пугало ее, что-то, что она не могла объяснить. — Что он имел в виду под «преданностью»? — спросил Винсент, нарушая тишину. — Я не знаю, — ответила Лариса, — Но я боюсь, что мы скоро узнаем.       Винсент ожидал от Фестера ну максимум сто миллионов долларов, с большими ограничениями, и не менее большими аппетитами. Однако Аддамс явился к отцу Винсента с черным чемоданом, а вышел с белым спустя пять часов переговоров.       А после, уже ближе к ночи, отец позвонил Винсенту, чтобы тот явился в его кабинет. — Что-то не так, сэр? — спрашивает он, помня про уставные отношения на работе. — Я понятия не имею, что ты сказал ему, — говорит он, смотря в окно, — но он даёт нам годовой бюджет нашей компании, на твои разработки. Только на них. Не говоря о покупке сорока станков для их завода в Аризоне. — Н… но наш бюджет… — Да, сын, двести пятьдесят миллионов долларов через неделю, когда юристы закончат свою работу. — говорит он, совершенно не выражая эмоций. — Это… это же великолепно отец! — радуется Винсент. — Если бы ты с ним просидел пять часов, под давлением его акул, ты бы так не говорил. Но это определённо перспективы для нашей компании.       Эту ночь Винсент провёл с бутылкой вина за пятьсот баксов, голубым сыром и Ларисой Уимс. Вернее, в её постели.       Да, кстати, кто не в курсе, они были любовниками вплоть до две тысячи пятого года…

***

      Сколько же воды утекло с тех пор?       Лариса помнит, словно это было вчера.       В 2005-м Винсент Торп, окрыленный, взошел на капитанский мостик «ТорпКорп». Спустя полгода в его жизнь ворвалась Эмили Лайман — журналистка с сердцем, размером с Большой Адронный Коллайдер.       Эмили Торп… святая заступница угнетенных. Ее альтруизм зашкаливал все мыслимые пределы. Винсент, прагматичный ученый, поначалу не понимал этого самопожертвования, но поддерживал ее, видя, как искренне она горит желанием помогать. Эмили, словно квант света, излучала добро, жертвуя всем, что давал ей муж. Если бы не его настойчивость, она добиралась бы на благотворительные обеды для бездомных в переполненном автобусе, словно нищий нейтрон.       Но даже такой сильный духом человек не смог обмануть генетический код. В 2016-м грянул гром — диагноз.       Редкая генетическая мутация, прогрессирующая клеточная дегенерация.       Винсент, как безумный ученый, бросился на поиски панацеи. Искал радикальные методы лечения, не гнушался экспериментов на грани этики, шел по головам, толкаемый отчаянием. Он превратился в химеру — гения и монстра в одном лице.       В 2020-м Эмили угасла в своей постели, словно сверхновая, оставив после себя лишь пустоту. Ей было всего тридцать три…       Между Винсентом и Ксавье, его сыном, выросла бездонная пропасть, заполненная горем и молчанием. Единственное, что их связывало, — общая трагедия, разлагавшаяся в их ДНК, словно радиоактивный изотоп.       Но это было лишь начало кошмара. Винсент узнал, что Ксавье унаследовал проклятый ген. Тогда все изменилось. Винсент перестал быть просто ученым, бизнесменом или вдовцом. Он стал одержимым. Человеком, живущим с единственной целью — повернуть время вспять, исправить ошибку природы, спасти то, что осталось от Эмили… спасти своего сына.       Он был готов на все. На любой эксперимент. На любую жертву. Даже на сделку с дьяволом.       Тёплый, словно прощальный вздох, снег нежно припорошил землю. Винсент пришёл сюда, потому что так диктовало его сердце, хотя разум протестовал.       Вечер окутал кладбище тишиной, скрывая его слабость и уязвимость. Он надеялся, что никто не увидит его таким — жалким, сломленным.       В руках он держал белые лилии, символ чистоты и невинности. Эмили любила лилии. Вернее, он думал, что любила. Он вспомнил, как продавец цветов однажды сказал им: «Лилии для Эмилии!» Тогда это показалось ему прекрасным совпадением, знаком судьбы. — Кого я обманываю? — прошептал Винсент, смахивая непрошеную слезу. — Ты всегда любила ромашки. Простые, искренние, настоящие… Как ты сама.       Воспоминания вихрем пронеслись в его сознании, подобно снежной буре. Он присел на заснеженную землю, словно старый друг, чтобы поболтать с надгробием. С холодным, безмолвным камнем, окружённым маленькими каменными ангелочками.       Винсент хотел поставить просто камень с её именем, без излишеств. Но когда на похороны пришёл Ксавье, он подошёл к отцу, и в его юных глазах застыла боль. — Я хочу… — прошептал Ксавье, сдерживая рыдания, — …чтобы рядом с ней стояли ангелы.       Винсент обнял сына, и через пару часов лучшие мастера Нью-Йорка привезли этих маленьких ангелочков, словно сошедших с небес, как и просил Ксавье. Эмили вряд ли оценила бы этот жест, наверняка сказала бы, что хочет уйти скромно, без помпы. Но это была воля того, что осталось после неё — их сына.       Винсент снова вытер глаза и бережно смахнул снег с головы одного из ангелов. — А знаешь, я бы никогда не додумался до такого. Но тебе бы наверняка понравилась эта идея. Он, конечно, никогда не понимал твою эту… благотворительность. Не посещал все твои… простые. Не потому что не любил, а потому что работал, зарабатывал деньги. Хотя иногда, когда выдавалась свободная минутка, ты тащила меня туда, тащила в мир, где мы были теми, кого ты всегда любила.       Самое забавное, Винсент так и не научился правильно насыпать еду. Всегда кому-нибудь переливал больше, чем нужно. Эмили, смеясь, говорила: «Подумай о всех! Лучше накормить всех немного, чем сделать сытыми единицы.» — И вот я сижу здесь, — произнёс он с горечью, — предав все твои идеалы. Будто бы у меня есть право здесь сидеть.       У него не было никакой причины здесь быть. Не было никакой причины оставаться в этом мире, лишенном ее света. Но он коснулся двумя пальцами своих губ и приложил их к холодному куску камня. — Я всегда буду любить тебя.       Он поднялся и, шатаясь, побрёл прочь, сливаясь с сумраком. Только падающий снег был его безмолвным спутником, стирая следы его пребывания, словно время, неумолимо уносящее память о прошлом.

***

      Что вы знаете об искренних чувствах? Винсент Торп долгое время был уверен: это лишь миф, красивая сказка для наивных простаков. Его связь с Ларисой Уимс… Как вообще назвать три года, проведенные в одной постели и лаборатории? Интрижка? Сотрудничество? Взаимовыгодный симбиоз двух гениев, где страсть была лишь катализатором новых открытий? Винсент жаждал Уимс — ее сверкающего интеллекта, дерзких гипотез, ее тела, отточенного, как скальпель хирурга. Но не души. Души он не видел ни у нее, ни у себя.       А потом… Вспышка. Ослепление. Словно прямой удар молнии, сжигающий все старые убеждения дотла. Она. Эмили.       В тот день она была не просто красивой, она сияла, словно ангел, случайно спустившийся в наш грешный мир. Белые, непокорные кудри, обрамляющие лицо, словно ореол. Зеленые глаза, в которых плескалось целое море доброты и сострадания. Белая, словно фарфоровая, кожа, источавшая нежность. Стройная фигура, ростом всего метр семьдесят — само воплощение элегантности и женственности. В своей простоте она была совершенно неотразима.       Но разве мог Винсент, циничный бизнесмен, привыкший к сложным схемам и многомиллионным сделкам, оценить такую красоту? Мог ли он вообще заметить ее, зацикленный на графиках и отчетах?       Судьба, эта дама с извращенным чувством юмора, решила вмешаться.       Весна 2005-го в Нью-Йорке дышала жизнью, надеждой и… дезорганизацией. Винсент, торжествующий и самодовольный, восседал на троне главы «ТорпКорп», поглощенный графиками, отчетами и планами по захвату мирового господства. И вдруг… deja vu. Снова она.       Эмили, хрупкая лань, металась по коридорам, словно преследуемая стаей гончих, утопая под кипой бумаг, необходимых ее журналистской команде для подготовки сенсационного репортажа. Кажется, что-то о коррупции в высших эшелонах власти.       Как вы думаете, сможет ли шкаф ростом метр восемьдесят семь и весом восемьдесят килограммов избежать столкновения с хрупкой девушкой ростом в метр семьдесят и весом в пятьдесят килограммов, несущей подмышкой стопку документов, которые вот-вот разлетятся по всему конференц-залу? Конечно, нет! Он снес ее с ног, словно кеглю в боулинге, а потом, смущенный и виноватый, помог собрать разлетевшиеся бумаги, извинился тысячу раз и, конечно же, выпросил номер телефона.       Он, словно околдованный, попросил ее номер. И она, немного поколебавшись, но с какой-то лукавой искоркой в глазах, дала его.       Был ли у них бурный роман после этого? О, если бы жизнь была так проста и предсказуема… Эмили, с ее принципами, ее безумной верой в любовь, в искренность, в нежность, не собиралась бросаться в омут страсти с первым встречным красавчиком-миллиардером.       Винсент сразу понял, что пропал, что эта девушка зажгла в нем огонь, о котором он и не подозревал. Но Эмили была другой. Она верила в любовь, в искренние чувства, в нежность и заботу. Она не хотела мимолетной связи, она мечтала о настоящей любви, построенной на доверии и взаимопонимании. И Винсент, к своему собственному удивлению, был готов дать ей это. Он хотел ее любить, искренне и преданно, как никогда прежде.       И это случилось. Любовь ворвалась в его жизнь внезапно, как DDoS-атака на сервер, перегрузив все системы и перевернув все с ног на голову.       А потом…       Предложение на берегу океана, омываемого лунным светом. Клятва верности, произнесенная под шум прибоя. И Эмили, сияющая от счастья, произнесла заветное: «Да».       А дальше… Совместное участие в акции по очистке океана от пластика. Вместе с ней и развеселой бандой эко-фриков, Винсент, облаченный в нелепый резиновый костюм, вылавливал из воды пластиковые бутылки, пакеты и прочий мусор, чувствуя себя полным идиотом… и самым счастливым человеком на свете.       Он, привыкший к роскоши и комфорту, копался в грязи, дышал зловонными испарениями, и все ради нее, ради ее улыбки, ради ее веры в светлое будущее.       Вечером, уставшие и измазанные илом, они сидели у костра, глядя на звездное небо. И тогда Эмили, с лукавой улыбкой, задала ему вопрос, который он до сих пор не мог выбросить из головы: — Винсент, а возможно ли создать что-то… Что-то вроде бактерии, способной просто пожирать пластик в океане, превращая его в безопасные вещества? Неужели наш гений не сможет решить эту проблему?       Простой вопрос для гения «ТорпКорп». Неразрешимая задача для влюбленного мужчины.       Винсент посвятил миллионы долларов на поиски ответа, привлекая к работе лучших ученых и тратя огромные средства. Он хотел не только доказать Эмили свою любовь, но и сделать что-то полезное для планеты, оставить после себя добрый след.       А потом… Грянул гром. Лариса Уимс, со своим гениальным умом и ледяным сердцем, устроила Винсенту сцену, достойную пера Шекспира. Ревность, обида, оскорбления сыпались, словно проклятия, обрушиваясь на его голову. Оказывается, она вообразила, что их связывает нечто большее, чем просто работа и секс. Наивная дурочка.       Винсент, привыкший к холодному расчету и четким планам, искренне не понимал, как такое могло произойти. Он несколько раз попытался извиниться, объяснить, что никогда не давал ей поводов для надежды. Но Лариса не слушала. Она хлопнула дверью и покинула «ТорпКорп», оставив после себя пустоту… и зияющую дыру в бюджете.       И, словно коварная насмешка судьбы, Лариса отправилась прямиком к Фестеру Аддамсу. И тот, Принц Тьмы с дьявольской ухмылкой, принял ее с распростертыми объятиями, предложив ей не только неограниченное финансирование, но и целую лабораторию, где она могла бы творить, не оглядываясь на моральные принципы, этику и общественное мнение.       Торп был взбешен. Но что он мог противопоставить Аддамсу? Человеку, благодаря которому он и его компания взлетели к вершинам финансового Олимпа? Человеку, который держал в своих руках нити, управляющие его бизнесом? Ничего.       Винсент попытался было возразить, намекнуть на нечестную конкуренцию, но Фестер, словно питон, мягко и ненавязчиво прошипел: — Ты сам виноват в том, что потерял Ларису, Винсент. А лишаться такого ценного актива я, знаешь ли, не намерен.       И Винсент, содрогнувшись, понял, что попал в тщательно сплетенную паутину. И чем больше он будет сопротивляться, чем сильнее будет вырываться, тем туже она будет сжиматься, лишая его свободы, воли, самой жизни.

***

      Он двигался по зданию, словно хищник, выслеживающий добычу. Грациозная, смертоносная тень, скользящая сквозь лабиринты коридоров. Тише вздоха умирающего, незаметнее кошмара, проникающего в сознание спящего. Внутри — холод, сталь и программа уничтожения, написанная генетическим кодом безумия. Инструмент смерти, отточенный сывороткой, превратившей его в ЭТО.       В кармане — продолжение его воли. Ножи. Продолжение его власти. Закаленные не только в пламени ярости, но и в ледяном безразличии. Они жаждали крови, повиновались каждому его движению, готовые обрушиться на жертву, как карающая длань правосудия.       Вот и первый. Охранник. Простое лицо, безвольное тело, пустые глаза. Механизм, выполняющий свою функцию. Мишень, не заслуживающая ни жалости, ни сожаления.

Шварк!

      Он действовал быстро, четко, эффективно. Без лишних движений, без колебаний. Рука взмахнула, словно крыло хищной птицы, и нож вонзился в шею охранника, перерезая сонную артерию. Фонтан крови брызнул на стену, окрашивая ее в багряный цвет. Тело обмякло и рухнуло на пол, как сломанная кукла.       Гоблин даже не взглянул на труп. Ему было все равно. Важен был лишь результат.       Он двигался дальше, словно привидение, оставляя за собой мертвую тишину. Его больше не звали Винсентом. Винсент был похоронен глубоко внутри, заживо погребенный под слоем ненависти и безумия. Теперь он был Гоблином — порождением тьмы, инструментом хаоса.

ГАВ!

      Рык, полный ярости и боли, разорвал тишину. Большая, свирепая собака, оскалив зубы, бросилась на него из темноты. Верный пес, готовый защищать свою территорию до последней капли крови.       Гоблин усмехнулся. Он всегда презирал животных. Их слепую преданность, их неспособность мыслить, их животную сущность.       Нож описал дугу в воздухе и вонзился в пасть собаки, пробивая нёбо и застревая в мозгу. Животное взвыло, забилось в конвульсиях, заливая все вокруг кровью. — Терпеть не могу собак, — прошептал Гоблин, вытаскивая нож из пасти животного. Его лицо оставалось спокойным, бесстрастным, словно маска.       Он нанес еще несколько ударов, разрывая плоть и кости, превращая собаку в бесформенную груду мяса. Он не испытывал ни удовольствия, ни удовлетворения. Только пустоту.       Оставив за собой кровавый след, Гоблин продолжил свой путь. — Здравствуй, — раздался вдруг спокойный голос из тени. — Винсент.       Гоблин замер, словно споткнувшись о невидимую преграду. Имя прозвучало, как вызов, как напоминание о прошлой жизни, которую он так отчаянно пытался забыть.       Он обернулся. В полумраке стоял Саймон Эванс. Один из архитекторов этого мира, один из тех, кто дергал за ниточки, управляя жизнями и судьбами.       На его лице не было ни страха, ни удивления. Только усталость. Невыносимая, всепоглощающая усталость. — Ч… этого не может быть! — прошептал Гоблин, пытаясь подавить поднимающуюся волну гнева. — Может, Винсент, — ответил Саймон, его голос звучал приглушенно и ровно. — Я ждал тебя. Долго ждал. — Ты… решил сдаться? — Да. Я устал. Но собаку ты зря. Она не заслужила. — Сожалеешь? — усмехнулся Гоблин, подходя ближе. Его движения были плавными и угрожающими. — Сожалею, что не смог остановить тебя, — ответил Саймон, глядя ему прямо в глаза. — Ты стал тем, против чего я боролся всю свою жизнь.       Гоблин рассмеялся. Этот смех был холодным и злым, лишенным всякого человеческого тепла. — Хахахахахах! Ты боролся? Ты, ублюдок, всю жизнь купался в крови и грязи! Не смеши меня! Готовься к смерти, лицемер!       Он набросился на Саймона, словно обезумевший зверь. Нож вонзился в его грудь, пробивая сердце.       Саймон вздрогнул, но не издал ни звука. В его глазах отразилось лишь разочарование.       Блаженное чувство чужой смерти накрыло Гоблина, словно ледяная волна. Но и на этот раз оно не принесло удовлетворения. Внутри осталась лишь пустота, зияющая черная дыра, готовая поглотить весь мир.       Он — хищник. Главный. Верховный. Повелитель боли и смерти. Но его власть — это лишь иллюзия, порожденная безумием и отчаянием.       Стоя над трупом Саймона Эванса, Винсент осознавал, что он — лишь пешка в игре. Инструмент, созданный для разрушения.

***

17 декабря 2024 года.

22:00.

      Нью-йоркская ночь, пропитанная запахом озона и безнадежности, встретила Винсента Торпа ледяным безразличием. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемь минут. Целая вечность, проведенная в тщетных попытках бежать отсюда, от этой проклятой лаборатории, от этого стеклянного гроба, в котором медленно угасал его сын.       Прежде он приходил сюда каждый день. Как на Голгофу. Каждое утро, словно приговоренный, он смотрел в помутневшие глаза Ксавье, пытаясь разглядеть в них искру жизни. Ему казалось, что если он перестанет приходить, то Ксавье просто… исчезнет. Растворится в растворе, словно сахар в кипятке.       Кому-то, наверное, казалось, что Винсент сломался. Что ему, циничному гению, миллиардеру и повелителю судеб, надоело рвать себе сердце, глядя на агонию собственного ребенка. Что он смирился с неизбежным.       Но он всегда возвращался. Не мог иначе. Кровь, как ни крути. Связь, которую невозможно разорвать. И адское чувство вины, грызущее изнутри. — Каково его состояние, Эллисон? — спросил Винсент, вперившись взглядом в главного врача лаборатории. — Есть хоть какие-то новости?       Доктор Джонатан Эллисон, гениальный нейробиолог и генетик, человек, посвятивший жизнь изучению Синдрома Ошторана, выглядел измученным, но сохранял профессиональное спокойствие. Его глаза, всегда полные знания и скепсиса, сегодня светились странным огоньком. — Вы будете… поражены, сэр, — произнес он, словно выталкивая слова из глубины души. — Его организм демонстрирует признаки регенерации. За последнюю неделю мы отметили улучшение на четыре целых и три десятых процента!       Винсент остолбенел. Четыре процента? После стольких месяцев стагнации, после всех отчаянных попыток, после тонны влитых денег, это казалось невозможным. — Ч-что? — выдохнул он, переведя взгляд на барокамеру, в которой находился Ксавье. «Аквариум», как он ее презрительно называл. Стеклянная тюрьма, отгораживающая его от сына. — Не спешите радоваться, сэр, — предостерег Эллисон, жестом попросив Винсента следовать за собой. — Этот незначительный прогресс достигнут лишь благодаря применению экстремально высоких доз сильнодействующих препаратов. Интерлейкин-2, фактор роста нервов, церебролизин… Мы создали для него настоящий коктейль Молотова.       Они остановились у монитора, демонстрирующего сложные графики и диаграммы. Эллисон ткнул пальцем в один из показателей. — Как видите, уровень нейронной активности в его головном мозге едва достигает пяти процентов от нормы. Его нервная система практически отключена. Это состояние, близкое к клинической смерти.       Винсент нахмурился, не понимая, к чему клонит ученый. — Вы хотите сказать, что он… овощ? — В некотором роде, да, сэр. Но это вынужденная мера. Препараты вызывают неконтролируемый каскад воспалительных реакций, повреждая жизненно важные органы. Единственный способ замедлить этот процесс — минимизировать любую активность. При малейшей нагрузке на нервную систему — гипериммунный ответ, цитокиновый шторм, полиорганная недостаточность… И он просто… сгорит, сэр. Возможно, даже быстрее, чем миссис Торп.       Холодное спокойствие ученого, его отстраненный, почти научный тон, разожгли в Винсенте ярость. Ему хотелось разбить монитор, разнести лабораторию, разорвать на куски этого чертова доктора! Но он понимал, что Эллисон говорит правду. — Ты… ГОВОРИШЬ ОБ ЭТОМ ТАК СПОКОЙНО?! — прорычал Винсент, едва сдерживая ярость и рвущегося наружу Гоблина. — Это же мой сын! — Сэр, я все понимаю, — устало ответил Эллисон, — но у нас нет волшебной палочки. Мы делаем все возможное, но у нас нет лекарства. Синдром Ошторана — генетическая бомба замедленного действия. Мы лишь пытаемся выиграть время. — Почему… — выдохнул Винсент, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Почему он может умереть быстрее? Он же моложе! — Именно поэтому. Его иммунная система еще не сформировалась, она не готова к такому массированному удару. Ксавье просто не выдержит, сэр.       Тишина. Вязкая, удушающая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом оборудования и тихим писком мониторов. — Я найду лекарство, Эллисон, — процедил Винсент, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Клянусь, я найду его.       Он подошел к барокамере, вглядываясь в бледное лицо Ксавье. Малыш. Его мальчик. Единственное, что у него осталось от Эмили. Единственный луч света в этом мире, погрузившемся во тьму.       Торп закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Он чувствовал, как просыпается Гоблин, жаждущий крови и разрушений. Он боролся с ним, сдерживал его, понимая, что сейчас, рядом с Ксавье, он не имеет права на слабость.       Он открыл глаза и прикоснулся к холодному стеклу. — Папа спасет тебя, Ксавье, — прошептал он, словно молитву. — Папа уничтожит этот мир, если потребуется. Папа сделает все, чтобы ты жил.       Ему показалось, что он увидел движение. Словно в ответ на его слова, тонкие пальчики Ксавье едва заметно шевельнулись, прикоснувшись к стеклу изнутри. Ему показалось…       Но даже если это была лишь иллюзия, игра света и тени, Винсент Торп знал, что он не остановится. Он пойдет до конца. Он достанет лекарство из-под земли. Он обманет смерть. Он вырвет сына из ее костлявых рук.       И если для этого ему придется превратиться в чудовище… Что ж, такова цена любви.

***

      Три года назад, словно разряд молнии, в кабинет Винсента Торпа ворвался Гомес Аддамс, источающий неподдельную харизму и дьявольский энтузиазм. Следом за ним, подобно зловещей тени, скользил Фестер, чья близость вызывала у Винсента неконтролируемую дрожь в коленях и выброс кортизола, сигнализирующий о неминуемой опасности.       Казалось бы, эксцентричный дядюшка должен был давно почивать на лаврах где-нибудь на тропическом острове, попивая коктейли и наблюдая за танцами аборигенов, но Аддамсы, как известно, отличались от обычных смертных на генетическом уровне. — Джентльмены, — произнес Винсент, пытаясь придать своему голосу непринужденность, — чем обязан столь… экстравагантному визиту?       Гомес одарил его обезоруживающей улыбкой, обнажив белоснежные зубы, и хлопнул по плечу с такой силой, что у Винсента в глазах вспыхнули фосфены, и на мгновение мир померк. — Дорогой Винсент, мы пришли к тебе с предложением, от которого невозможно отказаться! Ты же знаешь, как мы ценим твой талант и… нестандартный подход к решению задач.       Идея, посетившая умы Гомеса и Фестера, отличалась размахом и дерзостью, достойными самих Аддамсов. Они решили создать собственную корпоративную армию. Нет, не легионы безликих юристов и службистов, коих и так хватало с избытком.       Речь шла о настоящих, элитных войсках, генетически модифицированных и оснащенных передовыми технологиями, способных сокрушить любого противника, будь то конкурирующая корпорация, правительство какой-нибудь банановой республики или даже… инопланетные захватчики.       Разумеется, в официальных пресс-релизах это планировалось преподносить как «инновационную систему безопасности нового поколения». Забота о сохранности активов, и все такое. Благовидный предлог для прикрытия истинных целей.       Винсенту Торпу, гениальному инженеру и главе «ТорпКорп», поручалась разработка вооружения и экипировки для этих элитных подразделений. Но Аддамсы, как всегда, предъявляли особые требования. Им были нужны не просто солдаты, но воины будущего, сочетающие в себе передовые технологии и безжалостную эффективность, способные мгновенно адаптироваться к любой ситуации и принимать решения в условиях экстремального стресса.       Каждый боец должен был стоить дороже танка и быть способен на подвиги, достойные древних героев, переписанных на новый технологический лад. В условиях современной конкуренции массовое производство пушечного мяса было не только нерентабельным, но и попросту… неэстетичным.       Винсент жадно впитывал детали, его мозг уже начал генерировать идеи, от которых кровь стыла в жилах, а уровень дофамина взлетал до небес.       Улучшенные экзоскелеты, изготовленные из сплава титана с углеродными нанотрубками, обеспечивающие бойцам сверхчеловеческую силу, выносливость и скорость реакции, созданные из «умного металла» с эффектом памяти формы, способного адаптироваться к различным условиям окружающей среды.       Броня, выдерживающая прямое попадание из РПГ-7 и способная регенерировать повреждения с помощью встроенных наноботов.       Стратегические шлемы, оснащенные нейроинтерфейсами, обеспечивающими бойцов полным спектром тактической информации и позволяющие управлять роем боевых дронов силой мысли, передавая команды непосредственно в нервную систему.       Новые виды вооружений, сочетающие в себе смертоносную эффективность и… элегантность, как например, плазменный резак, способный разрезать сталь, словно масло, или нейротоксиновый гранатомет, вызывающий временный паралич.       «ТорпКорп», безусловно, обладала необходимым потенциалом. Нейроинтерфейсы, генная инженерия, нанотехнологии, искусственный интеллект — все эти разработки могли быть интегрированы для создания идеальных солдат будущего, способных выполнять самые сложные и опасные миссии.       У Винсента, конечно, возникали некоторые… этические дилеммы. Все-таки речь шла о создании оружия, о подготовке к войне, о манипулировании человеческой природой. Но эти сомнения быстро отступали перед перспективой получить доступ к бездонным счетам «АддамсКорпорейшн», расширить масштабы своих исследований и укрепить свое положение в мировом бизнес-сообществе. К тому же, Винсент всегда мечтал о большем. Он хотел не только создавать технологии, но и использовать их, демонстрировать свою силу и влияние. А что может быть лучше, чем собственная армия, готовая выполнить любой его приказ?       Поэтому, когда Гомес закончил излагать свою безумную идею и вопросительно посмотрел на него, Винсент лишь ухмыльнулся, обнажив в хищной улыбке зубы, и ответил: — Я согласен. Это будет… интересно.       Он знал, что ввязывается в опасную игру, где на кону стоит не только его репутация, но и его жизнь. Но азарт и жажда власти перевешивали страх. Он хотел доказать всему миру, что Винсент Торп способен на все.       «ТорпКорп» немедленно приступила к реализации проекта «Army AddamsCorporation». В секретных лабораториях компании, расположенных глубоко под землей, вдали от любопытных глаз, закипела работа. Генетики, нейробиологи, инженеры, программисты и специалисты по вооружению трудились не покладая рук, создавая солдат будущего, способных превзойти все известные стандарты.       И Винсент, наблюдая за этим процессом, все чаще задумывался о том, что произойдет, когда «АддамсКорпорейшн» получит в свое распоряжение идеальную армию. Как они ее используют? И что будет, если «ТорпКорп» тоже захочет поиграть в солдатики…       Однако успехов в создании идеального солдата было не рудиментарно много. Да, они изобрели нечто вроде гавайской доски, только антигравитационной, способной разгоняться до невероятных скоростей. Но это не совсем то, о чем мечтали Аддамсы. Проект был назван Глайдером.       Погрузившись в пучину военных разработок, Винсент окончательно перестал различать реальность и бред.       Память об Эмили, его путеводной звезде, превратилась в тусклый уголек, едва тлеющий в сердце, опустошенном Гоблином.       Теперь им двигала лишь одна, всепоглощающая цель — уничтожить Паучиху. Уничтожить ту, кто посмела поставить его на место, унизить его, доказать его смертность. Эта мысль стала навязчивой идеей, превратившись в червь, грызущий его изнутри и отравляющий его разум.       Посторонние проекты «ТорпКорп»? Это было лишь прикрытие, способ отвлечь внимание от главного — от подготовки к финальной битве.       Три года назад, разрабатывая броню для «АддамсКорпорейшн», Винсент не подозревал, что создает инструменты для собственной мести. А сейчас…       Гоблин, словно дикий зверь, вырвавшийся из клетки и подчинивший себе слабую волю Винсента, прибыл в секретную лабораторию, затерянную в лабиринте городских трущоб. Это место стало его арсеналом, его личным полем битвы, его отправной точкой для сведения счётов с Паучихой.       Его целью было всё… Но не в глобальном, философском смысле. Гоблин жаждал вполне конкретных вещей: новую броню, способную выдержать прямое попадание из тактической ядерной боеголовки, и оружие, способное превратить его в непобедимую силу, в бога войны.       Эта лаборатория — настоящая сокровищница, плод гения инженеров «ТорпКорп», работающих под руководством самого Винсента. Здесь рождались прототипы экзоскелетов из «умного металла» с эффектом памяти формы, способного имитировать любую броню, тактические шлемы, интегрированные с нейроинтерфейсами, позволяющими управлять роем боевых дронов силой мысли, передавая команды с помощью транскраниальной магнитной стимуляции. А жемчужиной коллекции была электрокатана — оружие, сочетающее в себе изящество древнего клинка и смертоносную мощь электрического разряда, способного генерировать до ста пятидесяти вольт.       Гоблин ухмыльнулся, предвкушая бой. В прошлый раз Паучиха оказалась быстрее, сильнее и опытнее. Она загнала его в угол, заставила отступить. Он, Винсент Торп, гений, миллиардер и… Гоблин, вынужден был бежать, словно трусливый пес, поджав хвост.       Но теперь все будет иначе. Новая броня сделает его неуязвимым. Электрокатана позволит ему рассекать воздух молниями, а тактический шлем превратит его в командира целой армии дронов. — Ты пожалеешь, Паучиха, — прорычал Гоблин, оглядывая арсенал хищным взглядом, и уровень адреналина в его крови подскочил докритической отметки. — Ты познаешь мой гнев. Я уничтожу тебя. Сотру в порошок.       Он не сомневался в своей победе. Сыворотка, превратившая его в Гоблина, наделила его не только невероятной силой и регенерацией, но и непоколебимой уверенностью в себе, граничащей с манией величия. Он был практически бессмертен. А если и нет… то его смерть станет последним, что увидит Паучиха.       Ученые и охранники, столпившиеся у входа, смотрели на него с тревогой и непониманием. Они не знали, что перед ними не Винсент Торп, а Гоблин, жаждущий крови и разрушения, чей мозг находится в состоянии перманентной гиперактивности, а уровень серотонина и дофамина зашкаливает, создавая иллюзию всемогущества. Но они скоро узнают. — Приготовьте все к отправке, — рявкнул Гоблин, оглядывая лабораторию хищным взглядом, и его зрачки сузились до размера булавочной головки, — Мы едем на охоту.       Место охоты? Весь город. И Паучиха станет его главным трофеем.

Но перед этим…

Винсент Торп — гений?

      Вопрос, безусловно, интересный, учитывая, что вот уже целое десятилетие, а может и больше, у него отсутствует практика в научной деятельности. Но… да, он ею занимался.       Он начинал с Уимс в самом низу, по факту собирая ее гениальные идеи воедино. Но, все-таки, он сын хозяина, а потому быстро пошел на повышение, не забыв подтянуть за собой подругу. Если бы… хватит сожалений. Мир до сих пор не остановился от того, что он сожалеет.       Винсент собрал свою кровь в одной из своих лабораторий, используя центрифугу с высокой пропускной способностью, чтобы отделить плазму от форменных элементов, с целью вывести из нее сыворотку. Собрать столько, чтобы этого хватило для Ксавье. В случае, если ему не хватит времени на поиски лекарства, этой сыворотки, полученной методом высокоэффективной жидкостной хроматографии и содержащей высокую концентрацию факторов роста, точно хватит, чтобы его спасти. А дальше… не важно.       Теперь он готов. Готов уничтожить главную помеху. — Может быть, отомстим и Уимс? — прорычал Гоблин, распаляясь от предвкушения предстоящей бойни. — Не сейчас, — отрезал Винсент, подавляя его жажду крови. — Ты знаешь, кто главный враг.       В его глазах вспыхнул огонь мести. Паучиха заплатит за все. А потом… потом он, возможно, разберется и с Ларисой. Но это будет потом. Сейчас главное — спасти Ксавье. Любой ценой.

***

Темнота.

      Не просто отсутствие света, а его полное отрицание. Вакуум, где зрение умирает, не успев родиться. Она обволакивала тело, не согревая, а сковывая, словно ледяной саван.       Едкий запах жженой шерсти резал ноздри, вызывая тошноту и жгучее желание выплюнуть легкие. Представить, что обоняние — это последнее, что у нее осталось, было пыткой.       Уэнсдей попыталась открыть глаза. Бесполезно. Они и так были открыты, устремлены в пустоту, но не видели ничего. Она крутила головой, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, но вокруг была лишь тьма. Абсолютная, непроницаемая, словно вызов всему разумному.       Внезапно в этой тишине раздался голос. Нежный, тягучий, словно патока, обволакивающий сознание. — Уэнсдей… Уэнсдэээээй…       Женский. Знакомый, но неуловимый. Мягкий, словно дуновение ветра, но в этой тьме он ощущался как лезвие бритвы, скользящее по нервам.       И оборвался, оставив ее наедине с липким ужасом неизвестности.       А потом… возникла Дивина. И это было неправильно. Дивина не должна была здесь быть.       Но она была. Все такая же слащавая и приторная, словно живой зефир, с русыми волосами и невинными зелеными глазами, полными глупой надежды. — Где мы? — сухо спросила Уэнсдей, стараясь игнорировать нарастающую панику.       Вместо ответа Дивина влепила ей пощечину. Резко, сильно, злобно. Так, что челюсть клацнула, а мир на мгновение перевернулся.       И исчезла, словно наваждение.       Едва устояв на ногах, Уэнсдей увидела Йоко. И это тоже было неправильно. Йоко, с ее вечным презрением во взгляде и готическим макияжем, была здесь чужой.       И она, без лишних слов, плюнула Уэнсдей в лицо. Жидкость, словно кислота, обожгла кожу, оставив после себя привкус горечи и разочарования.       И Йоко тоже растворилась во тьме, оставив после себя лишь жгучую обиду. — Да что, блять, происходит?! — взревела Уэнсдей, срываясь на крик. Голос эхом отразился от невидимых стен, усиливая чувство беспомощности.       И тут она почувствовала это. Вибрацию. Низкую, утробную, проникающую в кости. Словно где-то рядом работает огромный механизм, готовящийся к запуску. Но что? И зачем?

КАКОГО ХУЯ?!

      Обернувшись, Уэнсдей увидела… Энид.       И вот это было совершенно неправильно.       Это была Энид, но… не та. Не ее Энид. А гротескная, искаженная до неузнаваемости пародия на все, что она знала и любила.       Гигантская, размером с небоскрёб, Энид Синклер танцевала. Вернее, пыталась танцевать, неуклюже переминаясь с ноги на ногу и размахивая руками, словно ветряная мельница. От этой картины одновременно хотелось смеяться и плакать.       Ее наряд был под стать ее размерам. Розовый свитер с огромным синим единорогом, извергающим радугу из задницы, и обтягивающие синие леггинсы, подчеркивающие ее неестественные формы. Это был апофеоз китча, взрыв цвета, торжество безвкусицы. Это был… кошмар.       Отвратительный попсовый мотив, из которого, казалось, сочилась патока, разносился по округе, заставляя содрогаться само мироздание. — ЭЭЭЭЭЭЭЭНИИИИИИИИД! — закричала Уэнсдей, отчаянно пытаясь достучаться до подруги. — Что с тобой случилось?!       Гигантиха внезапно остановилась, прервав свой кошмарный танец. Она наклонилась, чтобы рассмотреть Уэнсдей, словно ту была не более чем букашка. Лицо, огромное и безжизненное, нависло над ней, заслоняя собой всё.       Она села на одно колено, и Уэнсдей едва удержалась на ногах, почувствовав, как содрогается земля. Огромная ладонь протянулась к ней, словно предлагая помощь.       Уэнсдей, словно завороженная, сделала то, чего никогда бы не сделала в реальной жизни. Она залезла на ладонь, ощущая себя песчинкой на ладони великана.       Гигантская Энид подняла ее на уровень своих губ. Уэнсдей заглянула в ее огромные, пустые, голубые глаза, пытаясь найти хоть намек на прежнюю Энид. На ту, которую она… любила?       Но там была лишь пустота. Лишь отражение ее собственного страха. — Ты меня слышишь? — прошептала Уэнсдей, чувствуя, как ее сердце бешено колотится в груди. — Что с тобой происходит? Ты… ты слишком гигантская!       И вместо ответа гигантская Энид, словно огромный пылесос, едва не засосала ее в свой рот целиком. Это был поцелуй. Безумный, абсурдный, пугающий, но… полный нежности. Полный… любви?       После этого поцелуя Уэнсдей была вся обслюнявленная.       В голове Уэнсдей пронеслась хаотичная мешанина из мыслей, чувств и образов. Страх, отвращение, удивление… И где-то глубоко внутри, — странное, болезненное узнавание. — Тебе пора, — произнесла гигантская Энид, что было еще более странно, ее обычным, мягким голосом.       И она подняла ее высоко-высоко, над тьмой, над собой, над всем этим безумием.       Уэнсдей полетела вверх, сквозь слои страха и отчаяния, к свету, о котором она уже давно забыла. Свет ослеплял, обжигал, обещал избавление.

***

      Уэнсдей Аддамс открыла глаза, словно поднимая веки из свинца. Мир обрушился на нее вспышкой ослепительного света, пробивающегося сквозь дым и обломки. Линзы могли бы приглушить эту боль, сделать ее терпимой, но их не было — маска, ее верный щит, валялась где-то в стороне.       Все тело горело, пульсировало, кричало о пощаде. Мышцы ныли от перенапряжения, кости ломило от ударов, кровь стучала в висках, отсчитывая секунды, отделяющие ее от потери сознания. Она попыталась пошевелиться, но каждое движение отзывалось острой, режущей болью, словно тысячи игл пронзали ее плоть.       Сквозь пелену боли и усталости она окинула взглядом изувеченный костюм, ставший ее второй кожей. Рваные куски ткани, оплавленные волокна, зияющие дыры, обнажающие бледную кожу. Она инстинктивно ощупала себя, пытаясь понять, целы ли кости, не торчит ли ненароком какой-нибудь обломок ребра или кусок арматуры, предательски выпирающий из-под ткани. Даже этот простой акт самосознания давался с неимоверным трудом.       Аддамс, собрав в кулак остатки воли, попыталась подняться на ноги. «Всегда встаю», — пронеслось в голове, словно эхо старой, заученной мантры. Этот рефлекс, выработанный годами тренировок и бесчисленными битвами, не позволял ей сдаться, не давал ей упасть.       Превозмогая адскую боль, она все же встала. Ноги едва держали ее, колени дрожали, угрожая подкоситься в любой момент. Она покачнулась, словно тростинка на ветру, но устояла. Силы едва хватало, но их оказалось достаточно.       Она огляделась, пытаясь сориентироваться в хаосе разрушения. Здание, еще недавно возвышавшееся над Нью-Йорком, превратилось в груду обломков, искореженного металла и пыли. Свет проникал сквозь бреши в стенах, отбрасывая причудливые тени и создавая ощущение нереальности происходящего.       И вот она увидела ее. Свою паучью маску, валяющуюся в нескольких метрах от нее, словно забытый артефакт. Она потянулась к ней, ощущая острую необходимость скрыть свою личность. Не время сейчас показывать всему миру свою истинную сущность, раскрывать тайну, которую она так тщательно оберегала. Слишком много поставлено на карту.       Уэнсдей нащупала маску, поднесла ее к лицу и надела, ощущая, как ткань плотно облегает ее кожу, словно вторая оболочка. Мир мгновенно преобразился, стал четче, ярче, контрастнее. Линзы отфильтровали избыточный свет, позволив ей видеть в полумраке с той же остротой, что и днем.       И в тот же миг в ее ушах раздался громкий, механический голос, полный отчаяния: — ПАУЧОК! — Здравствуй, Э.Н.И.Д., — ответила Аддамс, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и спокойно, несмотря на бушующие внутри эмоции. — Фиксирую массовые повреждения несовместимые с жизнью! Структурная целостность костюма нарушена на 78%! Уровень энергии критически низок! Могу вызвать скорую помощь для спасения жизни, — проинформировал ее Искусственный Интеллект, созданный ею же, ее верный помощник и компаньон. — Нет, — отрезала Паучиха, стараясь не выдать дрожь в голосе, — не нужно. Я цела. Лучше скажи, что произошло. — Нечто неизвестное подорвало здание. Взрывная волна сбила Уэнсдей с ног, отбросив её к бетонной стене. Всё вокруг рушилось, сыпались обломки, вздымалась пыль.       В ее голове промелькнули обрывки воспоминаний: оглушительный взрыв, жар пламени, летящие обломки, боль… И Энид. — Энид… — прошептала она, и сердце ее сжалось от ужаса. — Энид взвыла, потеряв равновесие. Арматура вылетела из её лап и упала вниз, — продолжал бесстрастный голос Э.Н.И.Д.       Арматура. Бетон. Обломки. И Энид, хрупкая и беззащитная, посреди этого хаоса. — Веном, воспользовавшись моментом, поднялся, — бесстрастно констатировал ИИ, — однако, почти моментально в него прилетает ракета, разрывая существо на множество мелких осколков.       О Юджин, бедный Юджин, — подумала Уэнсдей с мимолетной грустью, — он был хорошим человеком. Но сейчас не время думать о прошлом. Сейчас нужно спасать Энид.       Аддамс огляделась, пытаясь найти ее среди обломков. Сердце ее бешено колотилось в груди, отгоняя боль и усталость. И вдруг… Она увидела ее.       Светлая макушка, едва виднеющаяся из-под массивной бетонной колонны.       Сердце пропустило удар. Время замерло. Дыхание перехватило.       Все остальное перестало существовать. Только Энид. Только сейчас.       Аддамс плюнула на боль, плюнула на усталость, плюнула на все свои супергеройские обязанности и побежала. Бежала сломя голову, не разбирая дороги, перепрыгивая через обломки и провалы, как будто ее не касались законы гравитации.       Времени проверять ее состояние не было. Времени думать о последствиях тоже. Аддамс, собрав все свои силы, присела под колонну и напряглась, готовясь поднять ее. Она чувствовала, как ее мышцы вздуваются, наливаются свинцом, как кости трещат под непомерной нагрузкой. Она чувствовала, как ее руки дрожат, как и без того небольшое количество сил покидает ее, словно утекающая вода.       Но она не отпустит. Она не может отпустить. Жизнь Энид зависела от нее.       С диким криком, полным боли и отчаяния, Аддамс рванула колонну вверх, используя всю свою сверхчеловеческую силу. Земля содрогнулась, воздух наполнился треском и грохотом. На мгновение ей показалось, что она сошла с ума.

Но она подняла ее.

      Высвободив Энид из каменной ловушки, Уэнсдей, с перекошенным от боли лицом, отшвырнула массивный обломок бетона в сторону, подальше от возлюбленной. Он рухнул с грохотом, подняв в воздух облако пыли и щебня. — Энид, Энид, милая, как ты? Ответь мне, прошу! — Волнение исказило обычно бесстрастное лицо Аддамс, ее голос сорвался, превратившись в отчаянный шепот. Она осторожно трясла возлюбленную за плечи, стараясь не причинить ей еще большей боли. — Очнись, прошу…       Но Энид молчала, оставаясь неподвижной, словно сломанная кукла. Каждая секунда тянулась мучительно долго, казалась вечностью. Времени ждать не было. Нужно было действовать быстро, прежде чем станет слишком поздно. — Я могу попробовать определить, дышит она или нет, но для этого мне потребуется визуальный контакт. Необходимо надеть маску на ее лицо, — прозвучал бесстрастный голос Э.Н.И.Д., вырывая Уэнсдей из оцепенения.       Аддамс, не раздумывая ни секунды, совершила немыслимое. Действие, которое могло стоить ей всего. Она сняла с себя паучью маску.       Этот поступок был равносилен самоубийству, равносилен прыжку в бездну с завязанными глазами. Если кто-нибудь увидит ее сейчас, в этом самом месте, где и так всё полыхает, все будет кончено. Раскрыта личность, уничтожена репутация, разрушена ее жизнь. Все, ради чего она так долго боролась, обратится в прах. Но ей было плевать. На все было плевать. Жизнь Энид была важнее ее тайны. Ее любовь была важнее всего остального мира.       Забыв о боли, забыв об опасности, Аддамс нежно приподняла голову Энид и осторожно надела на ее лицо паучью маску, стараясь не причинить ей боли. Ее пальцы дрожали, губы шептали бессвязные молитвы, а в глазах плескался неподдельный ужас.       Долгие тридцать секунд тянулись словно вечность. Тридцать секунд, наполненных страхом, отчаянием и мольбой о чуде. Каждая клеточка ее тела кричала, умоляя ее услышать заветный ответ, увидеть хоть малейший признак жизни.       Наконец, собрав всю свою волю в кулак, Аддамс сняла маску с лица Энид и затаила дыхание, глядя на Э.Н.И.Д. с отчаянной надеждой в глазах.       После мучительной паузы, длившейся целую вечность, раздался долгожданный ответ: — Она жива. Дыхание слабое, но стабильное. Зафиксирована потеря сознания.       Аддамс выдохнула. Тяжело, надрывно, словно из нее выпустили весь воздух. Слава всем богам. Она жива.       Не теряя ни секунды, она осторожно подхватила Энид на руки, чувствуя, как ее тело обмякло в ее объятиях. Нужно было увести ее отсюда, как можно скорее. Здесь было слишком опасно.       Она огляделась, пытаясь найти хоть какое-то подобие безопасного места, но вокруг царил хаос и разрушение. Взрывом снесло несколько этажей здания, превратив их в груду обломков и искореженного металла. Взгляд ее зацепился за что-то в небе. Что-то зловещее, надвигающееся, не предвещающее ничего хорошего.       И в этот момент раздался звук приближающегося двигателя, а затем и взрыв, хоть небольшие, но проделавшие огромные дыры, просадив несколько этажей. Новая волна пламени прокатилась по зданию, заставляя Аддамс действовать инстинктивно. Она сделала пару отчаянных прыжков, используя свою паутину, чтобы унести Энид подальше от эпицентра взрыва.       Наконец, ей удалось найти более-менее уцелевшую площадку, приютившуюся под уцелевшей стеной. Это было ненадежно, но лучше, чем ничего. — Я скоро вернусь, милая, — прошептала Уэнсдей, осторожно опуская Энид на землю.       И в следующий миг она прыгнула.       Теперь у нее не было никаких ограничений. Больше не было необходимости заботиться о безопасности, о том, чтобы не привлекать внимания. С ее сердца упал камень. Теперь ее вела только ярость, только жажда мести.       Она выпустила в воздух струи паутины, цепляясь за конструкции, словно опытный акробат, преодолевая огромные расстояния в считанные секунды. Ее тело, напичканное адреналином, двигалось с невероятной скоростью, игнорируя боль и усталость.       Вскоре она добралась до возвышающегося над горизонтом башенного крана, чудом уцелевшего среди общего хаоса на стройке. С помощью своей паутины она взлетела по его металлическому телу, словно паук по паутине, и оказалась на самой вершине, откуда открывался вид на место битвы.       Ее взору предстал он. Парящий в воздухе на своем глайдере, злобно ухмыляющийся. — Эй, ты знаешь, что бомбардировки даже отдельных зданий в этом городе вообще-то запрещены? — саркастично произнесла Аддамс, глядя на приближающуюся фигуру в небе. — А я знал, что ты выжила, — раздался в ответ зловещий голос, искаженный электронными фильтрами, — тебя ведь… так просто не убить, Паучок?

Гоблин.

      Это был он. Тот самый, из-за которого все это произошло. Тот самый, кто отнял у нее покой. Тот самый, кто посмел угрожать Энид. — Ох ты, ну привет, чудак на букву «м», — прошипела Уэнсдей, сжимая кулаки. — Я уж думала, ты решил, что захват мира отменяется. — Пришла пора убрать твою главную угрозу, — произнес Гоблин, и его смех, безумный и зловещий, разнесся по ночному небу. — А ты, блять, настойчивый я гляжу, — прорычала Уэнсдей, в ее глазах вспыхнула ярость. — Ну ладно, Гоблин. Я с тобой потанцую!       Она была готова. Готова к боли, к опасности, к смерти. Все, что ее волновало, — это защитить тех, кто ей дорог. И отомстить за все, что она потеряла.       Зеленый монстр на летающей доске ревел мотором, словно взбешенный шмель, объевшийся стероидов. Впрочем, чему удивляться? Эта штуковина, казалось, была создана самой тьмой, чтобы сеять хаос и разрушение. И цвет… кислотно-зеленый, словно изрыгающаяся из преисподней слизь, пропитывал все его облачение.       Маска, оскаленная в маниакальной ухмылке, скрывала лицо безумца, а броня, покрывавшая его тело, поблескивала зловещим отблеском металла, происхождение которого было неведомо даже ей. Тяжелые ботинки, под стать броне, казались готовыми растоптать саму надежду. Нет, этот тип был явно не из тех, с кем стоит шутить.       «Не хорошо,» — пронеслось в голове Уэнсдей. Интуиция, отточенная годами тренировок и приправленная паучьим чутьем, кричала об опасности. Но страх — этот липкий, парализующий зверь — не должен был сковать ее движения. — Спасибо, но мне достаточно взорвать тебя ракетой, — проскрежетал Гоблин, его голос, усиленный динамиками маски, звучал как похоронный звон, — и не придется даже танцевать.       Аддамс почувствовала, как ледяные пальцы страха сжимают ее сердце. На мгновение мир вокруг померк, краски стали тусклыми, а движения — скованными. Но она отбросила этот наваждение, как сбрасывает с себя старую кожу. Она — Уэнсдей Аддамс, и страх не властен над ней. — Ты уже попытался меня взорвать, однако я все еще здесь, — произнесла она, и в уголках ее губ мелькнула едва заметная, зловещая ухмылка. Вызов. Приглашение к танцу со смертью. — Попробуй. Вдруг получится.       Гоблин, казалось, был удивлен ее дерзостью, но лишь на долю секунды. В его безумных глазах, скрытых за маской, вспыхнул огонь ярости. Он отдал мысленную команду своему глайдеру, и из его чрева вырвалась ракета, оставляя за собой дымный след.       Уэнсдей закрыла глаза. В этот момент мир вокруг нее словно замедлился. Звуки приглушились, очертания предметов стали резче, но краски окончательно поблекли. Осталось лишь чутьё — инстинкт, отточенный до совершенства, указывающий на опасность. Ракета приближалась с неумолимой скоростью, ее смертоносный груз был готов обрушиться на нее в любой момент.       Но она не шевелилась. Стояла неподвижно, словно и вправду решила принять свою судьбу. Играла со смертью в ее любимую игру — игру в ожидание.

Три секунды.

      Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда казалась вечностью. Ракета была совсем близко, ее рев оглушал.

Две секунды.

      Сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, отчаянно пытающаяся вырваться на свободу. Казалось, еще мгновение, и оно разорвется от напряжения.

Одна секунда.

      В последний момент, когда ракета была в опасной близости, Уэнсдей совершила немыслимый прыжок. Движение, настолько резкое и внезапное, что казалось, будто она телепортировалась. Ракета с самонаведением не успела среагировать на изменение траектории, ее электронные мозги запутались в хаотичных движениях цели.       В полете Уэнсдей успела выпустить тонкую, но невероятно прочную паутину, которая мгновенно обернулась вокруг реактивного сопла ракеты. Еще несколько нитей обвили корпус смертоносного снаряда, превратив его в своеобразный кокон. Затем, используя свою невероятную силу и ловкость, она раскрутила ракету, словно пращу, и с силой швырнула ее подальше от себя, высоко в небо, чтобы взрыв не накрыл ее осколками.

Бум!

      Вдали прогремел взрыв, озарив небо огненным шаром. Ударная волна докатилась до нее, но она осталась непоколебима.       Но Гоблин не собирался сдаваться. Он был безумен, одержим идеей уничтожить ее. С маниакальным блеском в глазах он запустил еще одну ракету, надеясь, что на этот раз паучихе не удастся увернуться.       Уэнсдей знала: права на ошибку больше нет. Город, раскинувшийся внизу, казался хрупкой игрушкой, и его безопасность зависела только от нее. Она сосредоточилась на своем паучьем чутье, которое от напряжения вибрировало, словно натянутая до предела струна старинной скрипки, готовая вот-вот лопнуть. В голове созрел план — дерзкий, отчаянный, почти безумный. Рискованный до дрожи в коленях, нереальный… но все же возможный.       Ракета, выпущенная Гоблином, с дьявольской скоростью неслась прямо на нее, и времени на раздумья почти не оставалось. Вновь Уэнсдей увернулась в последний момент, выписывая в воздухе замысловатые фигуры — акробатические трюки, достойные лучших номеров цирка Дю Солей. Каждое ее движение было отточено до совершенства, каждый мускул работал, как часы. И вновь ее верная паутина, прочная и гибкая, словно живая, обвила смертоносный снаряд. Но на этот раз у нее была другая цель, куда более амбициозная, чем просто отбросить ракету подальше от невинных.       Она прицелилась, выверяя траекторию с математической точностью. Ее бросок, наполненный всей ее яростью, всей ее многолетней ненавистью к этому зеленому монстру, был подобен удару хлыста. Словно вложив в него душу, она швырнула ракету прямо в Гоблина, отчаянно надеясь сбить его с проклятого глайдера и лишить возможности продолжать свой безумный террор.       Расчет оказался точным. Ракета, словно повинуясь ее воле, врезалась в цель, оглушив Гоблина и выбив его из седла. Он взвыл от неожиданности и боли, потеряв равновесие. Его летательный аппарат, лишенный управления, беспорядочно метался в воздухе, словно раненый зверь, тщетно пытаясь догнать своего обезумевшего хозяина. Но тут…

БАБАХ!

      Произошел оглушительный взрыв, заставивший содрогнуться весь город. Ракета, стремительно несущаяся к земле, наконец сдетонировала, чудовищной силы взрывом повредив и без того поврежденный глайдер Гоблина. Летательный аппарат заметно повреждается, отлетая подальше от своего владельца.       Гоблин падал. С высоты семидесяти метров, словно сорвавшийся с небес падший ангел. Казалось, что его ждала неминуемая смерть, что на этот раз все, наконец, закончится. Но Уэнсдей знала его слишком хорошо. Этот ублюдок был живуч, как таракан, переживший ядерную войну. Простое падение не убьет его. Этого недостаточно, чтобы остановить его.       Но, по крайней мере, теперь он не летает, не сеет хаос и разрушения с высоты птичьего полета. Это уже небольшая победа, передышка в бесконечной войне. С ледяным спокойствием в глазах Уэнсдей наблюдала, как Гоблин, изрыгая проклятия, с глухим стуком рухнул на землю. Даже с такого расстояния она ощущала исходящую от него волну ярости, его безумную жажду мести. Она знала: это еще не конец. Это лишь короткая передышка перед новой, еще более жестокой схваткой, в которой ставки будут выше, чем когда-либо.       Не теряя ни секунды, она сделала мощный прыжок, устремившись к нему, как хищная птица. Приземление получилось на удивление мягким, позволившим ей сразу перейти к следующему этапу плана. Выпустив с обеих сторон от поверженного врага прочные нити паутины, она стремительно притянула себя к земле, обрушив на него всю силу удара. Ноги Уэнсдей со всего размаху врезались в шлем Гоблина, заставив его содрогнуться. Она почувствовала острую боль в ступнях и услышала отчетливый хруст лопнувшего пластика. Удар получился на славу.       Мгновенно оценив обстановку, она вновь совершила изящный прыжок, стремительно меняя диспозицию, чтобы обезопасить себя от контратаки. Гоблин был непредсказуем, и нельзя было давать ему ни единого шанса. С хриплым стоном он поднялся на ноги. Да, как и ожидалось, этот урод оказался невероятно живучим. Словно издеваясь над ней, он сплюнул на землю сгусток крови и осклабился. — Неплохой ход, Паучиха, — прорычал Гоблин, его голос был полон злобы и презрения. — Но он не сработало. Тебе меня не одолеть. — Не льсти себе, зеленокожий, — холодно парировала Уэнсдей. — Ты всё равно отхватил знатную пиздюлину. И этого вполне достаточно, чтобы ты понял, с кем имеешь дело. Чтобы ты осознал, что тебе здесь не рады.       На мгновение Гоблин застыл, словно пораженный ее словами. В его глазах, скрытых за безумной маской, промелькнула тень сомнения. Но уже в следующее мгновение он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Ярость вновь захлестнула его, застилая разум. — Ты пожалеешь об этих словах, Паучиха! — взревел он, готовясь к новой атаке.       Уэнсдей лишь усмехнулась в ответ. Она знала, что впереди ее ждет тяжелая битва. Она была готова. Она будет сражаться до последнего вздоха. Потому что на кону стоял мирный сон Нью-Йорка. И она не позволит этому зеленому монстру разрушить его.       Гоблин сорвался с места, как разъяренный бык, и обрушил на неё град ударов. Уэнсдей уклонялась с грацией пантеры, чувствуя, как усталость сковывает ее движения. Каждый удар Гоблина был наполнен первобытной яростью, но его хаотичные атаки были предсказуемы. Она видела каждое его движение, словно в замедленной съемке. Но ноги предательски подкашивались, напоминая об изнурительной битве в воздухе.       Внезапно Гоблин выхватил из-за пояса несколько сюрикенов в форме летучих мышей и метнул их в неё. Паучье чутье взвыло, предупреждая об опасности. Уэнсдей отпрыгнула в сторону, уходя с линии огня. Сюрикены вонзились в бетонные блоки.       Она знала, что ей нельзя позволить Гоблину подобраться слишком близко. Ей нужно держаться на расстоянии, использовать свою скорость и ловкость, чтобы измотать его.       Уэнсдей выпустила несколько струй паутины, пытаясь опутать Гоблина. Но тот, словно предчувствуя ее намерения, с легкостью разорвал паутину голыми руками. Его сила была невероятной.       Внезапно Гоблин выхватил электрокатану и взревел: — Посмотрим, как ты будешь уворачиваться от этого!       Клинок засветился зловещим электрическим разрядом, готовым испепелить все на своем пути. Уэнсдей похолодела. Это было серьезно.       Гоблин бросился на неё, размахивая катаной. Уэнсдей уклонялась от ударов, словно танцуя со смертью. Каждый взмах клинка оставлял за собой запах озона и высекал искры из бетона. Она чувствовала, как жар от электрических разрядов опаляет ее кожу.       Уэнсдей чувствовала, как неумолимо приближается ее предел. Она продолжала обрушивать на Гоблина град быстрых, отточенных ударов, используя каждый нюанс своих смертоносных навыков. Тычки в солнечное сплетение, резкие выпады в шею, подсечки под колено — каждое движение было исполнено с холодной, безжалостной точностью. Но этот зеленокожий берсерк, казалось, не чувствовал боли, его безумная ярость лишь усиливалась с каждым новым ударом. Он продолжал наступать, размахивая электрокатаной, словно одержимый демоном. Клинок, окутанный зловещим электрическим сиянием, рассекал воздух со свистом, готовый искромсать все на своем пути.       Уэнсдей чувствовала, как силы неумолимо покидают ее. Усталость накатывала, словно цунами, замедляя ее движения, притупляя рефлексы. Она знала, что Гоблин это заметил. В его безумных глазах, застывших за прорезями маски, промелькнула хищная, торжествующая искра. Он предвкушал ее поражение, словно голодный волк, увидевший беззащитную добычу.       Внезапно Гоблин выхватил из-за пояса одну из своих жутких бомб-тыковок и, дико захохотав, швырнул её в Уэнсдей. Паучье чутье взвыло в ее голове, словно сирена воздушной тревоги, но на этот раз она не успела среагировать достаточно быстро. Взрыв!       Оглушительная ударная волна, словно гигантская рука, отбросила Уэнсдей назад, швырнув её в воздух, как тряпичную куклу. Осколки разлетелись во все стороны, словно стая злобных насекомых, царапая и рвущую ее броню. Она почувствовала острую боль на лице, словно тысячи игл одновременно вонзились в ее кожу. Рука инстинктивно потянулась к лицу. Коснувшись маски, Уэнсдей поняла — её паучий символ сломан. Она уничтожена.       Воспользовавшись её замешательством, Гоблин, с рыком хищника, сорвал с неё остатки маски, обнажая ее лицо. — Что…?! — выдохнул Гоблин, словно его ударили током. В его голосе сквозило неверие, шок, и какая-то странная смесь изумления и замешательства. — Уэнсдей Аддамс?!       На мгновение он застыл в оцепенении, словно время остановилось. Уэнсдей Аддамс, дочь Гомеса и Мортиши, та самая странная, мрачная девочка из Невермора, над которой он когда-то насмехался, была Паучихой? Это казалось невозможным, абсурдным, перевернувшим весь его безумный мир с ног на голову. Его разум, и без того хрупкий, начал трещать по швам.       Но безумие, словно темная, всепоглощающая волна, быстро накрыло его с головой. В глазах Гоблина вспыхнул новый, еще более зловещий огонь. Он словно сорвался с цепи, его ярость стала абсолютной, безудержной. — Ну что, Уэнсдей? — прошипел он, наклоняясь к её лицу, его дыхание пахло безумием и ненавистью. — Это конец. Ты проиграла.       С презрительной усмешкой, от которой кровь превращалась в лед, сковывая последние остатки надежды, Гоблин поднял её над землей. Словно трофей, добытый в неравном бою. Словно безжизненную куклу, с которой наигрались и выбросили. В его глазах не было ни капли жалости, только торжество и безумное ликование. Затем, издав утробный, пропитанный ядом победный вопль, он швырнул её в зияющую пропасть, заполненную хаотичным нагромождением обломков. С такой силой, что Уэнсдей на мгновение показалось — её разорвало на части, разбросав останки по всему проклятому городу.       Она врезалась в хаотичное месиво из бетонных блоков, искореженного металла и обломков древесины, словно метеор, оборвавший свой последний полет. Каждая кость в ее теле отозвалась мучительным переломом, каждая клетка кричала от невыносимой боли. Мир вокруг окончательно потерял свои очертания, поплыл, превращаясь в пульсирующее месиво из размытых цветов и оглушающих звуков. Она лежала неподвижно, на истерзанной стройке, не в силах даже пошевелить пальцем, чувствуя солоноватый вкус крови, заполняющей её рот. Тело немело, погружаясь в ледяную анестезию, уносящую остатки сознания в небытие.       Гоблин приближался, его шаги отдавались гулким эхом в её воспаленном мозгу, словно похоронный марш. Его лицо, искаженное безумной гримасой торжества, нависало над ней, словно лик самой смерти, предвкушающей скорую добычу. В его глазах плясали искры нескрываемого безумия. — Ну что, Уэнсдей? — прошипел он, наклоняясь к её лицу, его дыхание обжигало кожу запахом безумия и клоакой ненависти. — Это конец. Ты проиграла. Все твои жалкие потуги — прах.       Если бы у неё остались силы, она бы плюнула ему в лицо, выражая презрение к его ничтожной победе. Но… впрочем, возможно, это достойный её конец. Сгореть, но не сломаться. Умереть, но не склонить голову перед тираном. — Здравствуй, Вальгалла, — прошептала она, глядя в его безумные глаза, — жди меня, скоро буду.       Гоблин разразился хохотом, от которого по коже побежали мурашки. Зловещий, надрывный звук, полный презрения и триумфа. — Серьёзно? Веришь в сказки о загробной жизни? Где же твоё хваленое оружие? Где вся твоя сила? Ах, да, я вспомнил. Ты наверное считаешь, что твоим единственным оружием являются эти жалкие метатели паутины?       Он с силой обхватил ее левое предплечье своим когтистым пальцем, от которого исходил трупный яд. Ее тело сковала дикая дрожь, однако, Уэнсдей не собиралась издавать ни единого звука, выказывая свою боль перед этим уродом. Она уже почти потеряла сознание, погружаясь в спасительную тьму.

Однако…

ХРУСТ

      Тяжёлый ботинок, облаченный в броню из умного металла, обрушился на её левое предплечье с чудовищной силой, разнося в кровавое месиво веб-шутеры и кости руки. Боль вспыхнула яркой вспышкой, пронзила все тело, но она не издала ни единого звука, лишь стиснула зубы до скрипа.

ХРУСТ

      Он перенес вес на другую ногу, и с новой силой раздавил второй веб-шутер, лишая ее последней надежды, последней возможности сопротивляться, лишая её той легкой смерти, которую она себе уготовила. — Кто бы мог подумать, — проговорил он, насмешливо качая головой, — а ведь я, признаться честно, ставил на захватывающий поединок с тобой. Ты разочаровываешь. — И поэтому разбомбил здание? — прохрипела Уэнсдей, ухмыляясь сквозь боль и заливающую глаза кровь, — Ты, Гоблин, жалкий трус, побоявшийся сразиться со мной в открытую. Впрочем… — она закашлялась, сплевывая кровь на его сапоги, — я ведь почти тебя уделала. Совсем немного не хватило. — Почти, — повторил Гоблин, наслаждаясь её страданиями. — Почти совершеннолетняя, почти звезда, почти миллиардерша, почти герой. Я выбью эти слова на твоем надгробии. Она станет символом моего нового мира. Мира, где таким выскочкам как ты, места нет!

РРРРРРРР

      Зловещий бас разорвал тишину, как гнилую ткань. Не успел Гоблин осознать, что происходит, как на него, словно сошедшая с небес кара, обрушилась гигантская белая волчица. Удар был настолько мощным и внезапным, что он не успел даже моргнуть. В следующее мгновение его сбило с ног с невиданной силой, словно его сбил товарный поезд. — А ты ещё что за нахрен?! — взревел Гоблин, поднимаясь на ноги, пошатываясь, как пьяный матрос во время шторма. Его голос был полон ярости и изумления, смешанных с паническим страхом. Шлем ночного видения опустился, и теперь с безумием смотрел только он, линзы позволяли ему отлично видеть белую волчицу, в отличии от других. — Твоя смерть, — прорычала волчица, и в ее голосе Уэнсдей узнала Энид. Её голос был полон звериной ярости и всепоглощающей ненависти, которые она испытывала к этому монстру. Прежде чем Гоблин успел что-либо предпринять, она вновь бросилась в атаку, ее белое тело — словно молния, пронзившая ночную тьму. Теперь охотник — она. И с каждым шагом к Винсенту она это доказывала.       Энид, возвышаясь над Гоблином трехметровой горой белой ярости, обрушила на него всю свою звериную мощь, всю ту боль, которую она чувствовала, глядя на истерзанное тело Уэнсдей. Она атаковала безрассудно, яростно, не заботясь о защите, руководствуясь лишь одним инстинктом — уничтожить угрозу, защитить свою возлюбленную.       Она бросалась на него, словно ураган, сотрясая землю под ногами. Ее мощные лапы, превратившиеся в огромные кулаки, обрушивались на Гоблина с силой кувалды, заставляя его отступать, спотыкаясь среди обломков бетона и искореженного металла. Гоблин отбивался электрокатаной, с трудом парируя ее яростные атаки. Каждый взмах клинка, казалось, замедлялся в воздухе, словно в кошмарном сне, оставляя за собой запах озона и высекая снопы искр из бетона. Энид чудом уклонялась от смертоносных ударов, но ее густую шерсть то и дело опаляло жаром, заставляя ее рычать от боли и ярости.       Уэнсдей, словно прикованная к месту, наблюдала за битвой, стиснув зубы от бессильной ярости. Она хотела помочь Энид, но тело отказывалось повиноваться. Боль пронзала каждую клеточку, словно тысячи раскаленных игл вонзились в ее плоть. Она чувствовала, как кровь стекает по лицу, застилая глаза, но видела лишь одно — Энид, сражающуюся за нее. «Встань! Встань и сражайся, как ты всегда это делала!» — кричал ее разум. Но тело лишь слабо дрожало, не в силах даже пошевелиться. «Она погибнет… и это будет твоя вина!»       Энид, видя, что ее яростные атаки не приносят желаемого результата, сменила тактику. Она, словно опытный охотник, стала более осторожной, выжидая подходящий момент для удара. Кружа вокруг Гоблина, словно хищница вокруг добычи, она выискивала брешь в его обороне, стараясь использовать обломки стройки в свою пользу.       Гоблин, видя, что волчица перестала безрассудно нападать, усмехнулся, самодовольно поправляя свой шлем ночного видения. — Думаешь, перехитрила меня, псина? — прорычал он, сплевывая на окровавленный бетон. — Я тебе покажу, где раки зимуют!       С этими словами он выхватил из-за пояса бомбу-тыковку и, с диким хохотом, швырнул ее в Энид.       Бомба, словно зловещий снаряд, пролетела по воздуху и взорвалась прямо перед Энид, осыпав волчицу градом горящих осколков. Энид взвыла от боли, отшатнувшись назад, споткнувшись об кусок арматуры.       Уэнсдей похолодела. Она знала, что Энид не обладает достаточным опытом, чтобы победить Гоблина. Ее ярость и сила не заменят тактического мышления и отточенных навыков. Она видела, как в глазах Энид мелькнула тень сомнения, как усталость сковывает ее движения.       Однако… Энид не отступает. Ярость, адреналин и животный инстинкт перекрывали боль, усталость и страх. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Защитить Уэнсдей! Уничтожить угрозу!»       Она вновь бросилась в атаку, неистово воя, словно пытаясь копировать те стремительные, отточенные движения, что так часто видела в боях Уэнсдей.       Она пыталась мыслить, как Уэнсдей, предугадывать действия врага, использовать окружающую обстановку в своих целях. Но разум отказывался повиноваться, затуманенный яростью и животным инстинктом.       «Уэнсдей бы сейчас не кидалась в лоб, как обезумевший берсерк, а выждала момент, нашла слабое место, использовала хитрость…» — промелькнуло в голове Энид, но тело уже действовало само по себе, не слушаясь разума.       Она с силой оттолкнулась от земли, взмыв в воздух, словно огромная белая пантера. Ее когти, выпущенные во всю длину, сверкали в свете луны, словно стальные кинжалы. Она целила в Гоблина, пытаясь обрушить на него всю свою массу, сломать его броню, сокрушить его кости.       Но Гоблин был готов. Он не позволил себя застать врасплох. В его безумных глазах, скрытых за линзами ночного видения, читалось предвкушение. Он ждал этого момента.       Резким движением он перекатился в сторону, избежав прямого столкновения с волчицей. Энид, пролетев мимо, с глухим стуком врезалась в груду обломков, засыпав себя пылью и осколками бетона.       Не теряя ни секунды, Гоблин вскочил на ноги и, с диким воплем, бросился на нее, размахивая электрокатаной. Клинок, словно змея, извивался в воздухе, оставляя за собой запах озона и высекая снопы искр из бетона.       Энид, выбравшись из-под обломков, едва успела увернуться от смертоносного удара. Лезвие лишь слегка задело ее бок, оставив на шерсти кровавый след.       Боль вспыхнула, словно удар током, заставив ее взвыть от ярости. Она отступила назад, зализывая рану, и посмотрела на Гоблина, полная ненависти и отчаяния. «Я должна что-то придумать! Я не могу его победить силой! Он слишком быстр, слишком силен! Я должна мыслить, как Уэнсдей! Должна найти его слабое место!» — лихорадочно метались мысли в голове Энид.       Взгляд ее упал на обломки строительной техники, разбросанные по всей площадке. На искореженные балки, куски арматуры, порванные провода. В голове мелькнула отчаянная идея. «Риск… Безумный риск… Но у меня нет другого выбора!»       Собрав всю свою волю в кулак, Энид вновь бросилась в атаку. Но на этот раз она не стала нападать в лоб, а начала маневрировать, петляя между обломками, словно призрак.       Гоблин, ошеломленный ее внезапной сменой тактики, на мгновение растерялся. Он не мог понять, что она задумала.       Энид, пользуясь его замешательством, продолжала двигаться, заманивая его вглубь завалов. Она знала, что здесь, среди этих обломков, у нее появится шанс. Шанс, чтобы использовать свою силу и ловкость, чтобы перехитрить врага, чтобы защитить Уэнсдей.       Только бы получилось… Только бы хватило сил… — молилась она про себя, продолжая бежать, словно на край света, вглубь лабиринта из бетона и искореженного металла.       Гоблин, словно хищник, преследовал ее по пятам, его безумный хохот эхом отдавался от стен разрушенного здания. Он, казалось, наслаждался этой погоней, словно играя с мышкой перед тем, как ее съесть. Он знал, что волчице некуда деться, что она загнала себя в угол.       Наконец, Энид остановилась. Она оказалась на небольшом пятачке, окруженном со всех сторон грудами обломков. Она задыхалась, из груди вырывались хриплые стоны. Она знала, что это конец. «Прости меня, Уэнсдей… Я не смогла…» — пронеслось в ее голове.       Гоблин, торжествуя, приблизился к ней, размахивая электрокатаной. Его лицо, искаженное безумной гримасой, сияло от радости. — Ну что, псина? — прорычал он. — Пришло твое время.       Собрав последние силы, Энид бросилась в отчаянную атаку. Она, словно таран, понеслась на Гоблина, пытаясь сбить его с ног, лишить равновесия.       Гоблин был неестественно спокоен. В его глазах плясало злорадное предвкушение, словно он смотрел захватывающее представление, а не участвовал в битве не на жизнь, а на смерть. Энид, с яростным рыком бросившаяся в атаку, пронеслась мимо него, словно буря. Гоблин лишь лениво отскочил в сторону, позволяя ей пролететь дальше. Волчица, ослепленная яростью, потеряла равновесие и рухнула на землю, запутавшись в груде обломков бетона и искореженного металла. Это была её роковая ошибка.       Гоблин, увидев, что волчица повержена, не стал медлить ни секунды. Его лицо исказила гримаса торжества, в глазах вспыхнул маниакальный огонь. Он обрушился на нее словно молния, воплощенный гнев, обрушив на нее град ударов электрокатаной, с каждым взмахом которой воздух звенел от напряжения.       Энид отчаянно пыталась отбиться, выставляя вперед свои окровавленные лапы, пытаясь защитить свою голову от смертоносного клинка. Но силы покидали её с каждой секундой. Кровь заливала глаза, мешая видеть, каждый вдох давался с трудом. Клинок, словно раскаленное лезвие, рассекал воздух, оставляя на ее теле глубокие, зияющие раны. Эти раны практически моментально восстанавливались — проклятый дар оборотня — однако, это не означало, что они не причиняли ей нестерпимую боль. Яркую. Жестокую. Адскую. «Нет… Это не может быть правдой… Это всего лишь кошмар… Проснись, Уэнсдей! Проснись и спаси ее!» — кричал ее разум в отчаянии, но тело оставалось неподвижным, словно парализованным. Уэнсдей смотрела на происходящее, как завороженная, не в силах пошевелиться, словно прикованная к месту невидимыми цепями ужаса.       Гоблин, видя, что волчица больше не сопротивляется, издал торжествующий рык, пропитанный злобой и презрением. Он грубо прижал ее к земле своей сапогом, лишая её последней надежды на спасение. Он смотрел на нее сверху вниз, наслаждаясь ее страданиями, словно гурман, вкушающий изысканное блюдо. — Терпеть не могу собак! — прошипел он, словно змея, его голос сочился ядом. Он занес электрокатану над ее головой, наслаждаясь моментом, предвкушая триумф. И в этот момент он нанес удар.       Клинок врезался в густую шерсть, прожигая её с шипящим звуком, воздух наполнился едким ароматом жженных волос и паленой плоти. Он вошел под кожу, это ощущалось почти великолепно, словно погружение в горячую ванну после долгой зимы, но… будто нечто крепкое не позволяло клинку пройти дальше. Гоблин с удивлением почувствовал сопротивление.       С невероятной скоростью Гоблин выдернул клинок из раны и сделал второй замах, вкладывая всю свою силу в удар. Однако, кости волчицы едва ли даже трескались, не говоря о том, чтобы сломаться. Лишь искры брызнули из-под лезвия. Он вновь замахнулся, с каждой секундой теряя самообладание.

УДАР

      Третий удар отозвался низким гулом, словно звоном колокола, прозвучавшего в преисподней. Наконец-то из раны показалась кровь, густая и темная, словно пролитое вино. Гоблин почувствовал, как сумел заставить эти крепчайшие кости трещать, ощутил долгожданную слабость в теле поверженного зверя.

УДАР

Четвертый удар, казалось, пробил кость, но катана упрямо отказывалась идти дальше. Гоблин с ужасом представил, что было бы, возьми он что-то из обычного металла. Наверняка бы обломал о крепкие кости оборотня. Его охватила смесь страха и восхищения перед стойкостью врага.

УДАР

      Пятый удар пробил грудную клетку с хрустящим звуком ломающихся ребер. Животный вопль боли вырвался из груди Энид, но тут же захлебнулся в потоке крови.       Уэнсдей, наблюдая за этим кошмаром, почувствовала, как её разум покидает её. Она больше не чувствовала боли, не чувствовала страха. Она лишь видела, как умирает Энид, как ее жизнь угасает на её глазах. Волчица забилась в предсмертных конвульсиях, из её пасти хлынула кровавая пена.       Уэнсдей, словно очнувшись от глубокого сна, закричала во всю силу своих легких. Крик, полный отчаяния, боли и ненависти, эхом отдавался от стен разрушенного здания, заставляя дрожать бетонные плиты. Это был крик раненой души, крик человека, потерявшего всё.

УДАР

      Еще один удар, и Гоблин вытащил катану вместе с окровавленным, еще бьющимся сердцем Энид. Кровь хлынула из раны, заливая землю багровым цветом. — Терпеть не могу собак, — прохрипел он, злобно ухмыляясь, и вновь с остервенением воткнул катану в бездыханное тело зверя. — НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!       В голове Уэнсдей взорвалось всё. Вся любовь, вся нежность, вся дружба, все воспоминания, связанные с Энид, вспыхнули с нестерпимой силой, а затем обратились в пепел. Она чувствовала невыносимую боль, чувствовала, как горит её нутро, как разъедающая кислота разъедает её изнутри, уничтожая остатки человечности. А в голове только одно… ЭНИД ЭНИД ЭНИД ЭНИД ЭНИД ЭНИД ЭНИД ЭНИД ЭНИД ЭНИД ЭНИДR ЭНИДR ЭНИДR ЭНИДR ЭНИДR ЕНИДR ЕНИДR ЕНИДR ЕНИДR ЕНИДR ERИДR ERИДR ERИДR ERИДR ERИДR ERОДR ERОДR ERОДR ERОДR ERОДR ERORR ERORR ERORR ERORR ERORR ERORR       Она встала. Больше не к чему стремиться. Больше нечего терять. В её глазах не было ни следа жизни, лишь холодная, бездонная пустота. АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА

НЕЧЕМ ДОРОЖИТЬ.

АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА       Она не знала, кричит она или это ей кажется. Звуки, вырывающиеся из её горла, были похожи на вой раненого зверя, полный первобытной ярости и отчаяния. АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА       Гоблин выглядел, мягко говоря, в шоке. Он явно не ожидал такого поворота событий. В его глазах мелькнула тень страха, но тут же сменилась безумным азартом. Он предвкушал настоящую битву. Однако, он не успел среагировать… АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА       Она увернулась от его удара с невероятной скоростью, почти слившись с тенью. Гоблин едва не потерял равновесие, пытаясь уследить за её движениями. Следом он потерял и его, ведь она обрушила на него безумно сильный удар, словно молот Тора, прямо в его маску.       Маска с мерзким хрустом треснула, обнажив часть его искаженного злобой лица. Куски брони отлетели в сторону, словно картонки. АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА       Это… это невозможно! В голове Гоблина промелькнула мысль, полная недоумения и ужаса. Что произошло с этой девчонкой? Откуда у неё такая сила?       Для Уэнсдей пропали все слова и мысли. Они были не нужны. Они были едины. Едины с яростью, с ненавистью, с жаждой мести. АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА       Он не поспевал за её движениями, а она, вообще-то, сейчас была будто берсерк, безумная машина смерти, движимая лишь жаждой крови. Она успевала не только уворачиваться от его ударов, но и наносить свои, сминающие его броню, словно фольгу. АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА       Гоблин рухнул на землю, словно подкошенный, но Уэнсдей не отступала. Она схватила его за ноги, и начала раскручивать вокруг своей оси с невероятной скоростью, словно гигантскую пращу. Ветер свистел в ушах, земля расплывалась под ногами. Набрав достаточную скорость, она с яростным рыком бросила его подальше от себя, словно тряпичную куклу. АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА       Уэнсдей рухнула на колени, словно сломанная кукла. Слёзы, предательские и обжигающие, застилали её обычно бесстрастные глаза. Мир расплывался, превращаясь в нечеткое месиво из серого бетона и багровой крови. — Э… Энид… — прошептала она, словно выдыхая последние остатки жизни. Она не понимала, кричит она или нет, да и какое это теперь имело значение? Волчица лежала неподвижно, её дыхание навсегда затихло в разрушенном здании.       Автоматическим движением, словно во сне, Уэнсдей коснулась шерсти на её лице. Такая мягкая… мягкая… Кончики пальцев утонули в густом, теплом мехе. Это были последние нити, связывающие её с реальностью, с любовью, с жизнью. Но реальность была жестокой и неумолимой. Нити оборвались.       Она поднялась, медленно и неуверенно, словно восставая из могилы. Внутри больше ничего не осталось, лишь ледяная пустота, поглотившая все чувства, кроме одного — неутолимой жажды мести. Больше никаких ограничений. Никаких моральных принципов. Никаких геройских обязательств. Теперь она не герой, не глупая паучиха, плетущая свои сети для спасения мира. Она — Уэнсдей Аддамс. И она пришла за своим. Она пришла за справедливостью. Она пришла мстить.       Рука непроизвольно сжалась на рукоятке катаны, торчащей из груди любимой. Сердце бешено заколотилось в груди, отбивая похоронный марш. Сглотнув ком, вставший в горле, Аддамс потянула клинок на себя.

*Трыыыщ*

      Резкий звук вырывающейся стали эхом пронёсся в тишине. Лезвие, обагрённое кровью Энид, вышло из тела, словно из ножен. Взявшись двумя руками за рукоять, Уэнсдей подняла катану вверх, рассматривая её с мрачной улыбкой. Это было орудие смерти, орудие мести, орудие её освобождения.       Поднеся лезвие ко рту, Аддамс коснулась его губами. Холодный металл, запах крови… Это был поцелуй прощания, поцелуй клятвы, поцелуй самой смерти.       Прыжок. Второй. Третий. Без паутины, конечно, было труднее, но боль уже не имела значения. Она не чувствовала ни ушибов, ни царапин, ни усталости. Больно ей было раньше, когда её сердце было занято любовью, когда надежда ещё теплилась в её душе. Больно ей было до того, как от её души оторвали гигантский кусок, вырвав его с корнем и растоптав на глазах. — О, наконец-то, явилась, — раздался насмешливый голос. — А я уж думал, ты осталась оплакивать свою псинку.       Уэнсдей обернулась, её взгляд был холоден и пуст, словно зимнее небо. — Пошёл нахуй. — Кстати, когда я закончу с тобой, знаешь, что я сделаю с ней? — Гоблин ухмыльнулся, наслаждаясь своим превосходством. Его слова были ядовитыми стрелами, направленными прямо в сердце Уэнсдей. — Пошёл нахуй, — повторила она, её голос был ровным и бесстрастным, словно констатация факта. Но под этой маской хладнокровия клокотала ярость, готовая вырваться наружу. — Я выпотрошу твою мёртвую подружку, и её мясо и кости станут частью моих исследований. Наука требует жертв, знаешь ли. А вот кожу… кожу я повешу в своём кабинете. Будет мне напоминать о твоей глупости. Или, думаешь, лучше постелить на пол? — Гоблин расхохотался, его смех был злым и безумным, словно карканье ворона, предвещающего смерть.       В этот момент мир для Уэнсдей перестал существовать. Она видела только Гоблина, слышала только его голос, чувствовала только ярость, клокотавшую в её груди. Она сорвалась с места, словно выпущенная стрела, летя на него на полной скорости с катаной наперевес. Ярость была её крыльями, месть — её компасом, а смерть Гоблина — её единственной целью.       Уэнсдей, сотканная из теней и стали, обрушилась на Гоблина не просто как вихрь, а как сама воплощенная буря. Боль, пульсирующая в осколках её сломанных костей, вместо того чтобы сломить, лишь усилила её ярость, превратив в живой таран, в безжалостную машину разрушения.       Она двигалась с нечеловеческой грацией, словно тень, её вечная наставница, не только направляла каждый удар, но и нашептывала на ухо тактику безупречной, смертоносной войны. Казалось, что сам воздух вокруг неё сгущается, предвещая неминуемый конец для её врага.       Бой разразился не просто с атаки, а с катаклизма — прямого удара кулаком, нацеленного в солнечное сплетение с такой точностью, что, казалось, Уэнсдей видела внутренние органы Гоблина, как на анатомической карте. Расчет был не просто прост, он был садистски эффективен: выбить воздух из легких, сломать волю, оставить противника корчиться в агонии, беззащитным перед её неминуемой расправой.       Гоблин взвыл — не просто от боли, а от осознания своей беспомощности. Звук был звериным, полным отчаяния, но Уэнсдей не дала ему ни секунды передышки. Боковой удар ногой, словно удар молота древнего бога, обрушился на его ребра. Цель была не просто сломать кости, а пробить броню, добраться до плоти, оставить зияющую, кровоточащую рану, которая бы кричала о тщетности его существования, о его ничтожности перед её мощью.       Наручи Гоблина, словно погремушки смерти, звенели под градом атак, каждый удар отдавался эхом не просто боли, а приближающегося конца. Кости трещали, металл деформировался, а внутри Гоблина рос ледяной ужас. Уэнсдей не останавливалась, её лицо, словно высеченное из мрамора, оставалось маской ледяного спокойствия, контрастирующей с бушующей внутри бурей ненависти, с жаждой возмездия, которая питала каждое её движение. Она была одержима лишь одной целью — не просто сокрушить, а уничтожить, испепелить, превратить его в ничто, в пыль, развеянную ветром.       Гоблин, словно раненый зверь, загнанный в клетку, опьяненный смесью страха и безумного адреналина, с безумным блеском в глазах, предпринял отчаянную попытку контратаковать. Клинки на его наручах рассекали воздух не просто с угрожающим свистом, а с воем, словно души проклятых, предвещающих гибель. Он надеялся не просто переломить ход битвы, а одним ударом, одним кровавым взмахом остановить надвигающуюся на него лавину смерти.       Но Уэнсдей была неуловима, словно тень, ускользающая не просто от света, а от самой реальности. Она уклонилась от удара, проскользнув под лезвиями, как змея, скользящая в ночи, готовая нанести смертельный укус. И контратаковала — восходящий удар локтем, выверенный до нанометров, направленный в челюсть с такой точностью, что, казалось, она сама выстраивает траекторию удара на молекулярном уровне. Цель — не просто дезориентировать, а сокрушить кости, лишить равновесия, открыть путь для следующей, неминуемо смертельной атаки.       Гоблин обрушил на Уэнсдей всю свою оставшуюся силу, яростно размахивая клинками, словно одержимый не просто демонами, а легионами тьмы. Он ревел, плевался кровью и проклятиями, но она оставалась непоколебимой.       Каждое его движение было предсказуемо, каждое усилие — тщетно. Она танцевала вокруг него, как призрак, ускользая от его атак, словно вода, просачивающаяся сквозь пальцы. Она использовала технику уклонения и контратаки, уходя с линии атаки, словно сама Смерть, и нанося быстрые, точные удары.       Ее кулаки обрушивались на Гоблина, словно кузнечные молоты, дробя броню, пробивая брешь в его защите, сокрушая его волю к сопротивлению, превращая его в развалину. Она била короткими, жесткими ударами, вкладывая в каждый движение всю свою ненависть, стремясь не просто максимизировать урон, а уничтожить его морально, сломить его дух.       Гоблин задыхался, не просто тяжело дыша, а хрипя, словно тонущий человек. Его броня трещала под напором ударов, не просто деформируясь, а рассыпаясь, словно хрупкая скорлупа, готовая рассыпаться в прах. Он чувствовал, как страх сковывает его, парализует волю, превращает в беспомощную жертву, ждущую неминуемой казни. Но он продолжал сражаться, отчаянно цепляясь за ускользающую надежду, надеясь на чудо, которое позволит ему переломить ход битвы, избежать уготованной ему участи.       Он предпринял последнюю, отчаянную попытку — размашистый удар клинком, вложив в него всю свою оставшуюся силу, надеясь отбросить Уэнсдей, создать дистанцию, получить шанс на передышку, вдохнуть воздух, увидеть свет. Но Уэнсдей была готова. Она предугадала его маневр не просто как опытный воин, а как провидец, читающий его мысли, видящий его будущее.       Она нырнула под удар, ускользнув от лезвия смерти, словно её тело было соткано из дыма и теней — неуловимая, как сама тьма. Колено врезалось в корпус Гоблина с силой взрыва, и Уэнсдей почувствовала, как внутри него что-то хрустнуло и сломалось. Боль вспыхнула в его глазах, дикая и нестерпимая, а лицо исказилось гримасой агонии.       Он рухнул на землю не просто как подкошенное дерево — он обрушился, как рухнувшая империя, погребенная под грудой собственных амбиций и злодеяний.       Уэнсдей обрушила на него град ударов, словно палач, исполняющий ритуал жертвоприношения. Тяжелые, мощные, удары неимоверной силы дробили кости и сминали броню, словно картон. Она не давала ему времени на передышку, не оставляла надежды на спасение, не проявляла ни капли милосердия. Каждый удар был точным, выверенным, смертоносным — пропитанным ненавистью, жаждой возмездия и горьким привкусом утраты.       Кулаки крушили лицо, сминая хрупкие кости, ноги выбивали дух из живота, нанося удары в грудь, обрушая всю ярость. Ярость клокотала в её крови, ненависть горела в глазах, превращая её в безжалостную машину смерти. И завершила она всё сокрушительным апперкотом, направленным прямо в маску.       Раздался оглушительный треск, словно раскололся сам мир, словно гром разразился посреди абсолютной тишины. Маска Гоблина разлетелась на осколки, обнажив его лицо — искаженное безумием, агонией и животным ужасом. В его глазах плескался не просто страх, а леденящее осознание неминуемой гибели, полное поражение. Он был сломлен, уничтожен, низвергнут в бездну.       И Уэнсдей знала — её миссия исполнена. Она возвышалась над поверженным врагом, как воплощение справедливости, как ангел возмездия, и в её глазах не было ни капли сожаления — лишь холодная, торжествующая пустота.       Но вдруг, словно из преисподней, раздался хриплый голос: — Стой… Уэнсдей… Это я…       Паучиха отшатнулась назад, словно её поразила молния. Шок пронзил её, как удар ледяной иглы в самое сердце. Кулаки сжались до побелевших костяшек, а дыхание перехватило. Ей потребовалась доля секунды, чтобы рассмотреть лицо своего врага и… замереть в изумлении. Всё это время… Гоблином был Винсент Торп. Тот самый Винсент Торп, который узнал её с первого взгляда, тот самый Винсент Торп, обязанный своим успехом семье Аддамс… — Ты… — прорычала Уэнсдей, и в этом звуке смешались шок, ярость, отвращение и невыразимая боль. — Я! — выплюнул Винсент, кривя губы в жуткой гримасе. В его голосе клокотали наслаждение и безумие. — Кхе-кхе… Я собственной персоной! — Да как ты смеешь, мразь?! — прошипела Уэнсдей, не в силах сдержать презрение. — О, я не просто мразь, Уэнсдей! — прохрипел Винсент, ухмыляясь сквозь кровь и ссадины. У него не было сил даже пошевелиться. — Я — та мразь, что убила твою волчицу! Ахахахахаха!       Его мерзкий смех эхом разнесся по руинам. — Ну же, Уэнсдей! — прохрипел он, задыхаясь. — Я же вижу, как ты этого хочешь! Закончи начатое! Убей меня!       Аддамс занесла кулак, ярость кипела в каждой клетке её тела, требуя выхода. Но… что-то сломалось. Она не могла. Не могла просто взять и закончить начатое, переступить черту. — Я уже победила, — выплюнула она слова, словно яд. — Ты проиграл. — Я ещё не проиграл! — взвился Винсент в истерическом смехе. — Я вообще ничего не проиграл! В отличие от тебя, Аддамс! Ахахахаха! — Я не стану лишать тебя жизни, — процедила Уэнсдей, глядя на него с презрением. — Ты сам это сделал. Прямо сейчас. Я сдам тебя копам, и ты сгниешь в тюремной камере, вспоминая её имя! — О, тогда я всем расскажу, кто скрывается под маской! — прохрипел Винсент, пытаясь шантажировать её. — Ты уже мертв, Торп, — усмехнулась Уэнсдей. — Скорее всего, тебя казнят. И я буду там. Обязательно буду.       Внезапно паучье чутье забилось в её голове тревожным набатом, и перед её глазами вспыхнуло видение: глайдер, летящий прямо на неё, клинки, вонзающиеся в спину, а затем — тьма. Она увидела свою смерть.       Но это длилось лишь мгновение. Она услышала, как поднимается глайдер, услышала, как он приближается. И, повинуясь инстинкту, подсознательно используя обрывки воспоминаний из видения, Уэнсдей отреагировала молниеносно, резко отпрыгнув в сторону.       И в следующее мгновение, всего в паре метров от неё, глайдер врезался прямо в грудину Гоблина, пробив остатки брони и вонзившись глубоко в плоть. — Думаешь, меня этим можно убить?! — прохрипел Винсент, безумно усмехаясь и хватаясь за обломки глайдера.       Но в этот момент, поврежденный в ходе боя аппарат, ударил его мощным разрядом тока. Внутренний двигатель взвыл, перегрелся от перенапряжения, и…

БАБАХ!

      Уэнсдей отлетела в сторону от взрывной волны, и замерла, наблюдая, как догорают останки её врага. Винсент Торп, Гоблин, предатель, убийца — превратился в горстку пепла и оплавленного металла.       Аддамс рухнула на колени. Слёзы хлынули из её глаз, как прорвавшаяся плотина, и она не могла их остановить. Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид Энид — ААААААААААААААААААААААААААААААААААА! — дикий, раздирающий душу крик вырвался из её груди, сотрясая воздух.

И наступает её личный ад.