Spider-Wensday: свобода

Бледные просветы — посреди ветвей       Камера, словно потерявшая рассудок, рыщет по истерзанному пространству заброшенного морга, словно жадный стервятник над павшими останками. Хищные газеты — будничный трофей       Запах формалина и разложения, густой и тошнотворный, невидимой рукой сжимает горло, проникая в каждую пору. Раненой собакой бредит командир       Вот крупный план — разбитое зеркало, его осколки, словно сотни безжалостных глаз, отражают искаженное, измученное лицо смотрящего. Отражение распадается на части, множа агонию. И это всё обычно называется, сынок       Скольжение вдоль стола для вскрытия, по ржавым инструментам, когда-то предназначенным для исцеления, теперь — лишь орудия пыток, покрытые бурыми, запекшимися пятнами крови. Реанимация Реанимация Реанимация Реанимация       Камера ныряет в чрево узкого коридора, где облупившаяся краска свисает со стен, словно лохмотья гниющей плоти. Толстые лошадки — сытые поля       Тусклый свет одинокой лампочки, отчаянно борющейся с тьмой, лишь подчеркивает гнетущую атмосферу безысходности. Ритмичное мерцание, словно предсмертный вздох, сводит с ума. Сочные початки — солнечное вымя       Она проносится мимо рядов металлических шкафчиков, распахнутых, словно безмолвные пасти, обнажая зияющую пустоту. Ждёт за поворотом белый хоровод       Внутри — лишь холод и мертвая тишина. В них когда-то хранили тела, но что осталось от этих людей теперь? Лишь пыль и забытые имена. И это залихватское незримое кино       Внезапный, резкий поворот, и камера выстреливает в просторный зал, где мрак сгущается, становясь почти осязаемым. Реанимация Реанимация Реанимация Реанимация       Там, в самом центре этого царства смерти, стоит он — Фестер. Его лицо — застывшая маска, искусно созданная из грима и отчаяния, глаза — провалы в бездну, в которых, кажется, отражается вся боль мира. Он одет в смирительную рубашку, измазанную грязью и кровью, и его движения — хаотичны и непредсказуемы, словно его дергают за нитки невидимые кукловоды.       Камера, словно хищник, выслеживающий свою добычу, кружит вокруг него, приближаясь все ближе и ближе. Вот она приближается к его губам, потрескавшимся и искусанным, чтобы поймать беззвучный шепот, вырвавшийся из глубины его души: Реанимация Реанимация Реанимация Реанимация       Резкий отлет назад, показывая всю группу. Музыканты — не люди, а тени, марионетки, дергающиеся в такт искаженной музыке. А вот отдельному солдату перестало умирать       Их лица бледны и безучастны, их глаза пусты и безжизненны, словно они уже давно умерли, но кто-то забыл их похоронить. Ведь у него лишь только слово, только слово — но какое!       Камера скользит по их истерзанным инструментам: разбитая барабанная установка, с разбросанными по полу обломками и сломанными палочками; искореженная гитара, с оборванными струнами, кровоточащими из ран; ржавый саксофон, из которого с надрывным стоном вырывается фальшивая, похоронная мелодия. Стал он жрать, бухать, блевать — себя на части разбирать       Вновь — крупный план вокалиста, на этот раз — еще более жестокий и безжалостный. Его лицо искажено гримасой отчаяния, из глаз потоками льются слезы, смешиваясь с грязью и кровью. Череп крепко разворочен и мозги текут сквозь стены       Он тянет руки к камере, словно прося о помощи, умоляя об избавлении, но она лишь отстраняется, бесстрастно фиксируя его агонию. Стены, стены, двери, окна — другие были рядом       Камера, словно безумная, вырывается из морга и летит сквозь стены, попадая на выжженное поле, где царствует все та же гнетущая атмосфера безнадежности. Торопливо постигали положение вещей       Черная, безжизненная земля усеяна обломками и костями. Сухие, сломанные колосья качаются на ветру, словно кости скелетов, оплакивая утраченную жизнь. Созерцая похождения текущего повсюду       Лошади — тощие и изможденные, с провалившимися боками и безумными глазами, бредут по полю, словно призраки прошлого, обреченные на вечное скитание. По привычке продолжая ритуально повторять       Стремительный провал в темный колодец, и камера с ужасом выныривает в окровавленной операционной, где вершится таинство смерти. Реанимация Реанимация Реанимация Реанимация       Хирурги в масках, словно демоны из преисподней, склонились над истерзанным телом, превращая его в бесформенную массу. Сверкают скальпели, брызжет кровь и раздается зловещий, безумный хохот, словно приветствующий новую жертву. В раскалённом парке — летняя гроза       Камера кружится вокруг, не давая ни секунды передышки, преследуя зрителя и не давая ему шанса отвести взгляд. Она показывает хаотичные картины: падающие бомбы, разлетающиеся осколки, кричащие лица, полные ужаса и отчаяния. Поздние подарки, наши голоса       Везде — смерть, разрушение и безумие, и нет ни единого лучика надежды. Где-то краем уха — духовой оркестр       В финале камера, обессилев, зависает над раскаленным парком, освещенным багровым, зловещим светом приближающейся грозы. Одинокий вокалист, измазанный кровью и грязью, с разорванной на груди рубашкой, стоит посреди этого хаоса, подняв измученное лицо к небу. В его глазах — лишь пустота, выжженная болью и утратой, но в то же время — какая-то странная, зловещая гордость, словно он, наконец, осознал всю бессмысленность своего существования. И это всё обычно называется, сынок       Он шепчет последние слова песни и его голос, сорванный и дрожащий, растворяется в раскатах грома, знаменуя конец этого кошмарного путешествия в самые темные уголки человеческой души. Реанимация Реанимация       Камера мертво замирает, оставляя зрителя один на один с увиденным ужасом, с чувством тошноты и безысходности, с вопросами, на которые никогда не будет ответов.

Реанимация

Реанимация

Реанимация

Реанимация

      Вы, возможно, не в курсе. Но это самая непопулярная песня Фестера. Вернее, когда она вышла, все отнеслись к ней нейтрально.       Но когда он решил выпустить клип на эту песню… вот тут все испугались, то есть, в буквальном смысле, некоторые СМИ крутили клип этой песни, призывая к… отмене. И тут дело ведь не в Фестере, не в песне, а в том, что сам Аддамс из себя представлял.       Эта песня вышла в две тысячи четвёртом, все кому не лень высказывались, кто-то был яростно против этой песни, кто-то поддерживал, например, когда проходило номинирование на песню года, и разным музыкантам давали высказаться, Снуп Дог сказал: — Отвалите вы от Фестера, песня хороша, клип разъеб.       Конечно Фестер тогда взял статуэтку, но совсем за другую песню, которая не напугала всю планету.       Аддамс может и не ставил на неё, но был в шоке. Особенно, когда было награждение. — Вы знаете, что этот человек не может уйти без статуэтки. Вы все его любите, мы его любим, встречайте — Фестер Аддамс.       Казалось, что «Реанимация» навсегда останется лишь мрачной сноской в дискографии Фестера Аддамса, забытой и погребенной под грудой более успешных и безобидных хитов. Но судьба, как известно, дама капризная, и порой любит сыграть злую шутку.       Вскоре после выхода клипа, который вмиг окрестили «порнографией насилия» и «манифестом безумия», Фестер пропал с радаров. Он отменил концерты, перестал давать интервью и заперся в своем поместье, словно отшельник, отгородившись от мира стеной молчания. Поползли слухи о депрессии, наркотической зависимости и нервном срыве.       Но, как оказалось, Фестер просто готовился к новой атаке.       Спустя пару месяцев он вновь появился на публике, словно восставший из мертвых. И его образ был еще более пугающим и провокационным, чем прежде. Бледное лицо, изможденная фигура, безумный взгляд и нарочито небрежная одежда — он выглядел как живое воплощение своих самых мрачных фантазий.       С этого момента Рыцари Ада перестали давать концерты в привычном понимании этого слова. Их выступления превратились в ритуальные перформансы, полные насилия, крови и безумия. Он выходил на сцену с окровавленными инструментами, издевался над зрителями, устраивал провокации и шокировал публику до глубины души.       Но, что самое удивительное, его популярность лишь росла. Люди приходили на его концерты, как на гладиаторские бои, желая испытать острые ощущения, увидеть запретное и почувствовать себя частью чего-то большего, чем серая повседневность.       Фестер стал символом протеста, голосом отчаяния и ярости, выразителем самых темных и скрытых желаний человеческой души. Он больше не был просто музыкантом. Он стал иконой.       Хоть и иконой безумия.       Что до награды… Фестер был шокирован, но в его душе не было ни капли радости. Он знал, что получил статуэтку не за «Реанимацию», а за что-то другое, более понятное и приемлемое для широкой публики. Но он также понимал, что именно «Реанимация» сделала его тем, кем он был сейчас.       Выйдя на сцену и увидев толпу людей, выкрикивающих название его самой скандальной песни, Фестер почувствовал странную смесь отвращения и удовлетворения. Эти люди боялись его, ненавидели, но в то же время — восхищались и уважали. Они не понимали его, но не могли отвести взгляд. — А вы, сука, думали, да? — говорит он, улыбаясь, он был слегка подвыпивший, — ебать колотить, а вы сука совсем ничего не поняли.       Он не собирался благодарить, извиняться или объяснять что-либо. Он просто взял свою статуэтку и ушел, оставив публику в состоянии шока и трепета.       Но на этом история «Реанимации» не закончилась. Прошли годы, менялись вкусы и нравы, но клип по-прежнему продолжал будоражить умы и вызывать ожесточенные споры. Он стал чем-то вроде лакмусовой бумажки, позволяющей определить, кто ты есть на самом деле: бунтарь или конформист, безумец или здравомыслящий человек, тот, кто готов заглянуть в лицо тьме, или тот, кто предпочитает отворачиваться от нее.

***

      Свободное падение во тьме — это безумно страшно. Знаете, когда ничего не сковывает тебя, и ты летишь лицом на адскую сковородку. Нет. Она не видит дна. А может глаза уже давно вытекли?

Нет.

      Она видит разноцветный мир. Ну, прямо сейчас она летит в синий квадрат, и… падение на такой скорости должно было разбить её в смятку, но всё, что она видела — зелёное пространство вокруг, едкое и противное, выжигающее никак не выжигаемые глаза.       Кислотный зелёный квадрат сменился на синий цилиндр, она идёт по нему, боясь сделать лишний шаг на ровной круглой поверхности.       И она оступилась, падая в сторону красного треугольника, и именно это заставляет чувствовать себя иначе. Да. Её руки трясутся, тело, падая вниз, сгорает до тла. Вы когда-нибудь горели до тла? Неприятно. Но бывает. Ну, да, бывает.       Сознание мутит, она видит перед собой черную дверь. Любой, здравомыслящий человек сначала откроет дверь, проверит, что там нет ничего, и будет безупречно плыть по течению.       Но Уэнсдей не здравомыслящий человек. Она видит дверь. Черную, как её собственная душа, дверь, зияющую в пустоте, как провал в самой ткани реальности. Не «проверить, что там», а просто нырнуть в неизвестность, вот её выбор.       Она тянется к ручке, холодной и скользкой, словно змеиная кожа. Прикосновение отзывается вибрацией, проходящей сквозь кости, словно предчувствие чего-то… неправильного. Но она не отступает. Открывает.       За дверью — не комната, не коридор, а калейдоскоп хаотичных образов. Клочья воспоминаний, обрывки мыслей, кошмары, вырванные из глубин подсознания. Лица, искаженные страхом и ненавистью, шепчут проклятия, обрывки фраз, словно осколки разбитого зеркала.       Вот она видит, как сдирают кожу с заживо горящих людей, и слышит их крики, полные невыносимой муки. Вот — на нее обрушивается град ударов от мерзких, рогатых демонов. Она чувствует, как ломаются кости, рвется плоть, вытекает кровь, но не может ни закричать, ни пошевелиться. Наркотики все еще держали ее в плену, искажая реальность и превращая ее тело в пустую оболочку, лишь регистрирующую чужую боль.       И вдруг, как по щелчку пальцев, все изменилось. Теперь она — не жертва, а палач. В ее руках — окровавленный топор, и перед ней — толпа безвинных, дрожащих от ужаса людей. Она чувствует, как в ее душе поднимается волна злобы, ярости и неконтролируемого желания убивать.       Она с диким хохотом взмахнула топором и обрушила его на головы несчастных, наслаждаясь хрустом костей и брызгами крови, заливающими ее лицо. Каждый удар приносил ей дикое, извращенное удовольствие, словно она избавлялась от чего-то, что гложет ее изнутри.       Но даже в этом безумии, в этом кровавом танце смерти, в ее сознании промелькнула мысль: «Что я творю? Кто я такая?». И эта мысль была гораздо страшнее всего того, что она видела и чувствовала.       Она видит отца, лежащего в луже крови, дядю, кричащего в огне. Видит Энид, с глазами полными ужаса, отворачивающуюся от нее. Видит саму себя, маленькую, одинокую, сидящую в углу и шепчущую проклятия своим куклам.       Всё это смешивается, искажается, превращается в мерзкий гротеск. Цвета становятся ядовитыми, запахи — тошнотворными. Звуки складываются в какофонию боли и отчаяния.       Она чувствует, как ее разум распадается на части, как личность трещит под напором этого безумия. Ей кажется, что она сейчас захлебнется в этом потоке хаоса, что навсегда потеряет себя в лабиринте собственного подсознания.       И вдруг, в самом центре этого кошмара, она видит её — Саму себя. Но не ту Уэнсдей, которую она знает. Эту Уэнсдей — сломанную, испуганную, отчаявшуюся. Ту, которую она так тщательно прятала от всего мира.       Внезапно видение исчезло, и она вновь оказалась в бескрайней тьме, но теперь она была уже не одна. Вокруг нее парили души убитых ею людей, полные ненависти и презрения. Они тянули к ней свои призрачные руки, пытаясь разорвать ее на части, отомстить за свою загубленную жизнь.       И она закричала.       Но этот крик не вырвался наружу. Он остался внутри, эхом отражаясь в ее пустом, истерзанном сознании.       Она больше не чувствовала боли.       Она больше не чувствовала страха.       Она больше не чувствовала ничего, кроме пустоты.       И это было самым страшным.       И вновь появляется её проекция. Вновь смотрит с мольбой в глазах. Просит о помощи. Но что она может сделать? Как спасти того, кто потерян в глубинах собственного разума?       Она протягивает руку, но ее рука проходит сквозь призрачный образ. И тогда она понимает. Спасти эту Уэнсдей может только одна вещь.

Принять ее.

      Она закрывает глаза и делает шаг навстречу своему кошмару.       Наркотики словно открыли врата в ее самые темные кошмары, вытащив их наружу и превратив в реальность. Она чувствовала себя марионеткой, дергающейся под действием чужой, злой воли.       И вот, снова перемена. Теперь ее ведут по узкому, извилистому коридору, стены которого увешаны портретами искаженных, злобных лиц. Каждый портрет словно прожигал ее взглядом, высасывая остатки разума и воли. В конце коридора — огромный зал, залитый багровым светом. В центре зала — алтарь, на котором лежат связанные, дрожащие от страха люди. Вокруг алтаря — толпа ликующих демонов, жаждущих крови и страданий.       Ее подводят к алтарю, и один из демонов протягивает ей в руки ритуальный нож. Холод стали обжигает ее кожу, словно призывая к действию. Она смотрит на испуганные лица жертв, и в ее душе что-то ломается. Она больше не чувствует жалости, только пустоту и желание подчиниться.       Шаг в бездну, шаг в себя. Слияние с тем, что она так яростно отрицала. Боль, страх, отчаяние — все это захлестывает её, топит в пучине эмоций, которых она так тщательно избегала.       Она чувствует, как трескается её ледяная маска, как рушатся стены, которые она возводила вокруг себя годами. Боль пронзает каждую клетку её тела, но она не отступает. Она позволяет ей заполнить себя, поглотить.       И в этот момент происходит нечто странное. Хаос вокруг начинает стихать. Образы блекнут, звуки приглушаются. Буря внутри неё постепенно утихает.       Она открывает глаза. И видит, что стоит в пустой комнате. Белые стены, голый пол, никаких окон. Только она.       Но это уже не та Уэнсдей, которая вошла в черную дверь. Она изменилась. Больше нет той непроницаемой маски, нет того холодного отчуждения. В её глазах — отблеск пережитого кошмара, но и что-то новое. Понимание. Принятие. Надежда?       Она касается своего лица. И чувствует, что на нем больше нет той знакомой, каменной маски. Лицо живое, с тонкой сетью морщинок, отражающих пережитые эмоции.       Она поднимает нож и вонзает его в грудь первой жертвы. Кровь брызжет ей в лицо, но она не отворачивается. Она продолжает убивать, методично и безжалостно, пока алтарь не оказывается залит кровью, а зал не наполняется вонью смерти.       После этого, ее будто переносит в другое место. Здесь повсюду дети, и они тоже напуганы. А ей очень весело. Она смеется над ними, издевается, заставляет выполнять ее странные прихоти, а когда они отказываются, она бьет их. Сильно, злобно, с наслаждением. Кажется, что в этот момент в ней просыпается что-то древнее и темное, что хочет лишь одного — причинять боль.       В этих лицах она узнаёт людей из банка.       Она смотрит на свои руки. И видит на них шрамы. Не только физические, но и душевные. Шрамы, напоминающие о боли, о страхе, о том, что она пережила.       Но эти шрамы — не признак слабости. Они — символ силы. Символ того, что она смогла выжить, пройти через ад и вернуться обратно.       А ещё — кровь. Не свою. Чужую.       Она поднимает голову и смотрит в пустоту, где видит в ней не тьму, а свет. Свет надежды, свет возможности.       Она больше не боится. Она больше не бежит. Она готова.       Готова принять себя. Готова принять мир. Готова жить.       Она поворачивается и выходит из комнаты. И дверь за ней закрывается. Навсегда.       А впереди — неизвестность. Но теперь она готова встретить её с открытым сердцем.       Ведь даже самая мрачная душа может найти свет, если осмелится заглянуть в свою собственную тьму.       Дверь захлопывается, и звук её хлопка эхом разносится в вакууме, в котором больше нет стен, нет пола, нет ничего, кроме пульсирующей, неоновой тьмы. Уэнсдей чувствует, как ее тело распадается на пиксели, как личность становится фракталом, бесконечно отражающимся в зеркалах искажённой реальности.       Воспоминания больше не картины — они запахи. Едкий запах крови отца, сладковатый привкус гнили от дяди Фестера, металлический привкус страха Энид, серный запах собственного гнева. Они обволакивают её, проникают в каждую пору, оставляя на коже кислотные ожоги.       Она видит не лица, а калейдоскоп эмоций. Страх — острый, как осколок стекла, ненависть — вязкая, как нефть, отчаяние — выжигающее, как белый фосфор. Они танцуют вокруг неё, сплетаются в гротескный балет, выворачивая наизнанку саму суть её существования.       Внутри неё — не сердце, а черная дыра, поглощающая свет и излучающая холод. Она чувствует, как её душа выворачивается наизнанку, а внутренности превращаются в клубок колючей проволоки, раздирающий её изнутри.       Но сквозь этот хаос, сквозь этот адский пейзаж, пробивается луч света. Не яркий и ослепительный, а тусклый и мерцающий, словно искра надежды в кромешной тьме.       Она тянется к нему, сквозь боль и отчаяние, сквозь распадающиеся на части клетки своего тела. Она хватает его, словно тонущий хватается за соломинку.       И в этот момент происходит трансформация. Черная дыра внутри неё начинает излучать свет. Клубок колючей проволоки превращается в клумбу с ядовитыми цветами. Пейзаж вокруг преображается, становится ярче, насыщеннее, сюрреалистичнее.       Она видит не реальность, а ее интерпретацию. Искажённую, извращённую, но до жути прекрасную.       Она — не Уэнсдей Аддамс, а концепция Уэнсдей Аддамс. Воплощение тьмы и света, боли и надежды, хаоса и порядка. Она — метафора, символ, архетип.       Она больше не принадлежит себе. Она принадлежит искусству.       И в этом — её освобождение.       Она открывает глаза. И видит мир, раскрашенный в цвета безумия. Мир, в котором нет правил, нет границ, нет ограничений.       Мир, в котором она может быть кем угодно.       И она выбирает быть собой.       Только собой, в своей самой чистой, самой безумной, самой прекрасной форме.       Она взлетает над землей, расправив крылья, сотканные из тьмы и света. И устремляется в бесконечность, в мир, в котором нет ничего невозможного.       Потому что она — искусство.

И искусство бессмертно.

      Словно по чьей-то команде она очнулась на полу квартиры, лежащей животом вниз. Наверное, поняла это в момент, когда накрывало.       Только пот и дрожь свидетельствовали, что она пережила сейчас саму себя. Она убийца. Вопрос ведь не в этом?

***

Well she up an' left me just the other day       Камера, словно шальная пуля, пробивается сквозь липкий мрак, натыкаясь на осколки реальности: облупленные стены заброшенного склада, раскрашенные похабными граффити; корчащиеся в экстазе тела панков, чьи лица искажены гримасами безумия; всполохи неоновых ламп, вырывающих из тьмы клочки реальности, чтобы тут же вновь погрузить их во мрак. И в этом хаосе, в этом угаре, как проклятый, возникает он — Фестер. I thought that she was foolin' an' wouldn't go away.       Шипы свободы, вздыбленные, словно стая разъяренных ежей, черная кожанка, повидавшая не одну историю, и взгляд… взгляд, в котором плещется бездна — бездна безумия, отчаяния и какой-то первобытной, животной боли. We had our ups an' downs baby I know,       Он вплывает в помещение, словно тень, и камера, одержимая, преследует его, стараясь запечатлеть каждое его движение, каждое дрожание губ, каждый нервный тик. Фестер бросает небрежное приветствие друзьям, но в его улыбке нет и следа тепла. I Promise never to argue if you won't go.       Он словно чужой на этом празднике жизни, он — наблюдатель, обреченный вечно скитаться по краю чужого веселья. My whole world's turned amphetamine blue,       И тут адский оркестр разражается оглушительным ревом! «Рыцари Ада» обрушивают на зал шквал звука, и толпа, словно одержимая, приходит в движение. Now I'm livin' without you.       Панки слэмятся, изрыгают проклятия, пьют дешевое пиво прямо из горла, но Фестер остается недвижим, словно статуя, высеченная из вечной тоски. My whole world's turned amphetamine blue,       Он стоит в стороне, отгороженный от этого бушующего моря боли невидимой стеной, словно пленник собственного горя. An' I don't know what I'm gonna do.       Камера, словно хищник, набрасывается на его лицо, выхватывая из мрака мельчайшие детали: глубокие морщины, прорезавшие кожу, словно шрамы; сухие, потрескавшиеся губы, шепчущие что-то неслышное; бездонные колодцы глаз, в которых отражается вся скорбь мира. Well I can't face my room alone tonight,       Он выглядит измученным, сломленным, потерянным — как выброшенная на берег штормом старая лодка. I'd rather walk the city 'til broad daylight.       Фестер блуждает по тусовке, словно потерянная душа. Он отходит в темный угол, где его окликает знакомый голос. Камера показывает крупным планом: мутный взгляд Фестера, направленный на человека, протягивающего ему небольшой пакетик с синим порошком. She was the best girl I had for sure,       Лицо дилера расплывается в хищной ухмылке. Фестер колеблется, словно борется с собой. Камера показывает его дрожащие руки, его сжатые губы. В его глазах — страх, отчаяние и какое-то безумное любопытство. I Couldn't believe she'd walk out through that door.       В голове вспыхивают обрывки воспоминаний, словно кадры старой кинопленки: счастливые моменты с девушкой, её улыбка, её голос, полный любви. И тут же, как удар хлыстом, слова, пронзающие сознание: «Не делай этого, Фестер. Ты сильнее этого». Но искушение оказывается сильнее. Фестер выхватывает пакетик и, отвернувшись от камеры, делает дорожку. My whole world's turned amphetamine blue,       И тут мир взрывается цветом и звуком. Камера начинает бешено вращаться, ускоряться, искажаться. Фестер падает на пол, корчась в конвульсиях. Now I'm livin' without you…       Сюрреалистичные кадры проносятся перед глазами, словно демоны из преисподней: Лицо Фестера, растягивающееся и искажающееся, словно в кривом зеркале; Пол, превращающийся в бездонную пропасть, заполненную синим туманом; Призрачный образ жены, манящей его в эту пропасть; Ожившие тени, танцующие вокруг Фестера, насмехающиеся над ним. My whole world's turned amphetamine blue       Камера показывает Фестера, барахтающегося в этом безумном потоке образов, словно тонущего в кислотном море. Он кричит, плачет, молится, но никто не слышит его. В какой-то момент ему кажется, что он видит её. An' I don't know what I'm gonna do.       Она стоит вдали, прекрасная и сияющая, и манит его к себе. Фестер тянется к ней, пытаясь дотянуться, но она исчезает, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. My whole world's turned amphetamine blue,       Фестер приходит в себя. Он лежит на полу, весь в поту и дрожи. Вокруг — все тот же грязный склад, те же безумные панки, но теперь все кажется еще более чужим и отвратительным. Он понимает, что совершил ошибку. Химия не принесла ему облегчения, а лишь усилила боль и отчаяние. Он чувствует себя еще более одиноким и потерянным, чем раньше. Now I'm livin' without you.       Тусовка умирает, словно догоревшая свеча. Опустевший зал, залитый ядовитым неоновым светом, похож на поле битвы после страшной войны. И посреди этого хаоса, словно раненый зверь, сидит Фестер. Он неподвижен, его взгляд пуст, его душа — мертва. My whole world's turned amphetamine blue,       Камера медленно отъезжает, оставляя Фестера во тьме. Он уходит, растворяясь в ночном городе, словно призрак, оставляя за собой яркий и безумный мир, который оказался не в силах его спасти. An' I don't think I'm gonna come through       Камера взмывает ввысь, показывая заброшенное здание, из окон которого льется яркий синий свет. My whole world's turned amphetamine blue,       Эта песня… можно много говорить о том, что Фестер её сочинил для себя, или для кого-то. Но это не важно. Не важно про кого она. Важно исполнение. Верно? Now I'm livin' without you.       С этой песней начались проблемы с самого начала. Во-первых, вся та боль, весь тот Фестер что сидел внутри, раздирал его, гноился… всё уходило в музыку, и эта песня… стала просто добавкой ко всему. My whole world's turned amphetamine blue,       Так вот, текст набросался довольно быстро, с этим едва ли могло возникнуть проблем, но помимо текста, должна быть и музыка. An' I don't think I'm gonna come through       Аддамс подключил всю группу к созданию мелодии этой песни, и ребята, действительно профессионалы, с далеко не маленьким опытом, за две недели набросали мелодию. My whole world's turned amphetamine blue       Первый день в студии звукозаписи провалился напрочь. В этой части города проводились ремонтные работы, и света не было вообще. Now I'm livin' without you.       Во второй день записи, они выкинули семь или восемь вариантов из десяти записанных. На двух других еблан оператор тупо звук не подключил. Но и эти бы записи выкинули. My whole world's turned amphetamine blue,       Третий день пошёл по пизде почти моментально. Барабанщик, будь он сука не ладен, во-первых, пришёл угашеный, причём, сука, этим самым синим амфетамином, а во вторых, на предзаписи, умудрился пробить один из барабанов. Замены в студии не нашлось, в магазин за инструментом они не поехали, чтобы этого угашенного не повязали. В общем, вся команда отправилась бухать, закрыв в номере отеля еблана барабанщика, который отошёл к тому времени. An' I don't think I'm gonna come through       На четвёртый день записи не было, у всех было похмелье, а Фестер так и вовсе умотал в командировку по делам АддамсКорпорейшн в Европу. Не то в Москву, не то в Польшу, короче, где-то во Франции он был. My whole world's turned amphetamine blue, Now I'm livin' without you.       Но всё бы ничего, он возвращается из командировки, и узнаёт, что Никс сломал палец на руке, и не сможет играть. Слава богу, восстановление пальца заняло всего дня три с момента приезда Фестера, и вот только тогда, они записали первую чернуху, которую оставили на память, обозвав песню самой трудной из всех в жизни группы. My whole world's turned amphetamine blue, An' I don't think I'm gonna come through       Чистовой вариант они записали на следующий день, заранее закупившись всеми инструментами, и держа бригаду медиков, на всякий случай. Трезвые были все. Песню записали нормально с пятой попытки, и на всякий случай сделали дюжину копий, а то мало ли. Кстати четыре копии оказались не ликвидными, просто не скопировались, а две копии, хранящиеся в музее студии, сгорели спустя год. My whole world's turned amphetamine blue, Now I'm livin' without you.       Конечно Фестер не ожидал от этой песни успех. И пока «реанимацию» больше смотрели чем слушали, «Amphetamine blue» слушали на улицах почти все кому не лень, как в бедных, так и в богатых районах. My whole world's turned amphetamine blue, An' I don't think I'm gonna come through       Фестеру нравилась эта песня.       Да, многим она нравилась.       Так вот, собственно, Грэмми он получил в 2004 именно за эту песню, несмотря на массовую критику из-за «Реанимации». My whole world's turned amphetamine blue, Now I'm livin' without you. My whole world's turned amphetamine blue, An' I don't think I'm gonna come through

***

      Тело вопило о предательстве. Каждая косточка, каждая клетка, казалось, взбунтовалась, протестуя против навязанного ей состояния. Всё тело протестовало, словно его пытали раскаленным паяльником, а не просто напичкали какой-то гадостью. Голова, эта обитель мрачных мыслей и гениальных планов, отчаянно мечтала о самоотсоединении, о побеге на благословенные Гавайи, где солнце и ананасы затмевают собой всю бренность существования.       Уэнсдей чувствовала себя предательски голой. Ветер, обычно ласкающий кожу, сейчас обжигал её, как насмешка. Она открыла глаза и чуть не ослепла от рекламного апокалипсиса Таймс-сквер.       Рекламного апокалипсиса Таймс-сквер. Место, где она когда-то сражалась с дядей Фестером, превратилось в безлюдную пустыню, освещенную неоновыми пророчествами о будущем, которое, судя по всему, отменили.       «Что ж, — подумала Уэнсдей. — По крайней мере, никто не увидит, как я тут валяюсь, словно выброшенный кит».       Однако, осознание полного одиночества закрадывалось в душу ледяным сквозняком. Куда подевались эти стада туристов, эти бессмысленные потребители кислорода?       Неужели кто-то решил устроить массовое жертвоприношение в половине третьего ночи, не удосужившись пригласить ее?       Подойдя к ближайшему окну, она смерила своим фирменным взглядом собственное отражение.       Девушка метр пятьдесят пять ростом, черные как ночь волосы отражались чуть блеклыми, но все такими же черными, две косички, доходящие примерно до пупка, бледная кожа, тонкие руки, грудь третьего размера с торчащими бледно-розовыми сосками из-за холода, плоский живот, который переходил в таз, из которого торчали две ноги, между которыми виднелась копна черных волос.       «Ну, это просто замечательно» — подумала Уэнсдей, с иронией рассматривая свое отражение.       Аддамс посмотрела на себя недолго, больше пыталась вглядеться в окно, пытаясь понять, нет ли кого-то в здании. Никого. Она посмотрела на свои руки еще раз, понимая, что слишком сильно привыкла к весу вебшутеров на руках, что забыла про них, считая их продолжением своих рук.       Первая возникшая мысль в голове: надо одеться. Одежду ей никто не продаст, но, может, она найдет ее в Неверморе? Аддамс летела на паутине, чувствуя, как ветер бьет по ее голому телу, режущий холодом. Она долетела до академии, даже сумела открыть окно, но ни одежды, ни Синклер не было. Даже какой-нибудь блядской шторки, чтобы завернуться в нее.       «Это прикол, что ли?» — подумала Уэнсдей, чувствуя, как внутри поднимается злость. «Нелогично: ни у кого денег не хватит, перекрыть столь большой кусок города. Мать бы не стала.»       Она отвергла идею о всемирном заговоре и вспомнила, что её семья, как ни странно, обладает достаточным влиянием, чтобы провернуть подобное. Но даже Мортиша не стала бы тратить столько денег на её унижение. Хотя…       Квартира в городе оказалась столь же неприветливой, как и её собственная душа. Пентхаус Аддамсов зиял пустотой. Ни Мортиши, ни Пагсли, ни даже малейшего намека на то, куда подевались все вещи. «Отлично, — подумала Уэнсдей. — Кажется, моя жизнь превратилась в чертов квест, в котором я должна найти хоть что-то, что прикроет мою задницу».       Она уже собиралась признать поражение, когда внезапно почувствовала шевеление. Неожиданное, приятное и чертовски подозрительное. Что-то надвигалось. И это что-то было… интересным.

***

This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song       Холодный утренний свет пробивался сквозь щели жалюзи, высвечивая безупречный порядок роскошных апартаментов. This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song       Фестер Аддамс поморщился, отворачиваясь от навязчивого солнца, словно вампир от креста. Сегодня ему предстояло вновь облачиться в личину успешного главы «АддамсКорпорейшн», надеть маску, скрывающую истинную сущность. Happy to have, not to have not       Он поднялся с кровати, словно поднимался на эшафот, и направился в гардеробную, где его уже ждал безупречно выглаженный костюм. Big business is very wise       Черный, как его душа, строгий, как его распорядок дня. Он надел его, словно смирительную рубашку, сковывающую движения и мысли. I'm crossing over into       Тем временем, где-то в закоулках его сознания, зрел бунт. Его второе «я», панк-рокер Джонни Роттен, рвалось на свободу, жаждало сцены, света прожекторов и рева толпы. E-enter-prize       Джонни презирал этот костюм, этот офис, этих подчиненных, готовых продать душу за повышение. Love song Love song Love song Love song       Лимузин скользил по улицам города, отражая в своих зеркальных боках небоскребы, словно надгробия амбициям. Фестер смотрел в окно, и видел не Нью-Йорк, а гигантское кладбище надежд. I'm going over to the other side И тут — вспышка! I'm happy to have not to have not       Кадр сменяется другим: душный панк-рок клуб, залитый потом и пивом. На сцене — Джонни Роттен, изрыгающий в микрофон слова «This is Not a Love Song». Big business is very wise       Его голос — хриплый крик отчаяния, его движения — рваные и хаотичные. I'm inside free enterprise       В голове Джонни, как слайды диапроектора, проносились обрывки воспоминаний: совещания, сделки, лица партнеров, лоснящиеся от фальшивых улыбок. I'm adaptable I'm adaptable       Он видел себя, Фестера, продающего душу дьяволу ради власти и богатства. I'm adaptable and I like my new role       Музыка гремела, словно взрыв, выплескивая всю накопленную ярость. Джонни прыгнул в толпу, срывая с себя рубашку, словно сбрасывая оковы. I'm getting better and better       Он ломал гитару, крушил аппаратуру, выплевывая слова песни, словно яд. And I have a new goal       Но внезапно, музыка смолкла. Джонни замер, глядя на хаос, который он сотворил. I'm changing my ways where money applies       В разбитом зеркале на стене он увидел свое отражение, и это было не только отражение панк-рокера в рваной одежде и с ирокезом на голове. This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song       Там был и Фестер Аддамс, с холодным, отстраненным взглядом, полным разочарования. Now are you ready to grab the cradle       Он понимал, что не может убежать от самого себя. Джонни и Фестер — это две стороны одной медали, два альтер-эго, раздираемые внутренним конфликтом. That tunnel vision-not television       С тяжелым вздохом, Фестер вновь надел костюм. Он вернулся в свой офис, в мир, который так презирал. Но что-то изменилось. Behind the curtain-out of the cupboard       В его глазах появилась искра, отблеск бунтарства, осознание своей двойственной натуры. Yоu take the first train-into the big world       Он сел за стол и принялся за работу, но теперь он знал, что внутри него всегда будет жить Джонни Роттен, готовый в любой момент вырваться на свободу. И эта мысль, как ни странно, давала ему силы. Now will I find you-now will you be there       В финальном кадре, Фестер смотрит прямо в камеру. В его взгляде — причудливая смесь усталости и вызова, боли и надежды. This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song       Он — бизнесмен и панк-рокер, богач и бунтарь, жертва и палач. Он — Фестер Аддамс, и он, наконец, принял себя таким, какой он есть. This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song This is not a love song       Public Image LTD, группа крайне легендарная. Начиная от того, что они одни из первых панков, заканчивая тем, что их основатель и фронтмэн — первый панк — Джонни Роттен. Он же Джонни Лайдон.       Лайдон — это гений, и совершенно не зря одно из британских издательств, поставило его в сотню влиятельнейших людей Британии.       Рыцари Ада не так давно отстреляли скорострельный, мощный альбом, и им нужно было что-то в качестве отдыха. И по своим связям, Фестер узнал про Лайдона, и предложил ему мысль.       Джонни панк старой закалки, и сначала послал Фестера, но когда тот послал его в ответ, то согласился.       Вообще, концепция данного клипа пришла неожиданно. Вернее, как всё было. Они, а именно PiL и KoH(рыцари) сидели и все вместе выпивали, параллельно накидывая различные идеи.       И тогда в голове Фестера появилась идея, о том, чтобы в клипе были корпоративные моменты, на что Джонни сначала согласился, но внимательно подумав, он отказался, пока внезапно Никсон предложил сделать их одним человеком. Все сначала не поняли, но после объяснения, стало проще.       Никсон, гитарист «Рыцарей Ада», отхлебнул пива и, ухмыльнувшись в свои густые усы, пояснил: — Ну, смотрите. Фестер — это же и есть АддамсКорпорейшн, правильно? А Джонни — это… ну, вы поняли. Так почему бы не показать эту раздвоенность? Одного человека, разрывающегося между миром бизнеса и панк-роком?       Лайдон нахмурился, словно пытаясь разгадать сложный ребус. Фестер, напротив, оживился. В его глазах загорелся маниакальный огонек. — Гениально! — воскликнул он, хлопнув Никсона по плечу так, что тот едва не выронил кружку. — Мы покажем, как я, Фестер Аддамс, днем угнетаю рабочий класс, а ночью — разношу клубы под рев «This is Not a Love Song»!       Джонни все еще сомневался. Ему не нравилась идея прославлять корпорации, даже в ироничном ключе. Но в словах Фестера было что-то, что зацепило его. Он тоже чувствовал эту раздвоенность, эту борьбу между творчеством и коммерцией. — Ладно, — буркнул он, — уговорили. Но никаких соплей и розовых пони. Только хаос, анархия и чистый панк-рок!       Идея была принята, и работа закипела. Фестер, как человек, привыкший к масштабу, тут же выделил огромный бюджет на съемки. Джонни, как панк до мозга костей, настаивал на DIY-эстетике и минимальном вмешательстве корпораций. Никсон, как гениальный гитарист, следил за тем, чтобы музыка соответствовала концепции и не теряла своей силы.       В итоге, получился не просто клип, а настоящая бомба, готовая взорвать мир шоу-бизнеса. Безумная смесь панк-рока, корпоративной сатиры и черного юмора, которая должна была заставить зрителей задуматься о том, что на самом деле важно в этой жизни. Или хотя бы просто хорошенько поржать.

***

      Она уже собиралась признать поражение, когда внезапно заметила шевеление. Неожиданное, приятное и чертовски подозрительное. Что-то двигалось, будто убегало от неё. И это что-то было… интересным.       Она приняла единственно правильное решение, и отправилась вслед за неизвестным чем-то.       Оно… странно, но будто бежало на Тайм-Сквер. Впрочем, Аддамс едва успевала за сущностью.       Как вдруг…       Словно застывшая картина, она видит сверкающего Фестера, как его поглотило электричество, и его молнию, бьющую прямо в неё. Но она успевает уклониться.       Это не картинка, скорее гифка. Кто-то скажет Джифка, но сейчас не в этом суть. Этот момент, прокручивался от раза к разу. — Как тебе шоу? — слышит она голос повсюду, будто это ветер. — Где ты? Кто ты? — спрашивает Аддамс оглядываясь. — Я? — отвечает голос явной насмешкой, — я на шаг впереди! — Уэнсдей поворачивается вновь, и внезапно одним мощным ударом ноги, её бьют прямо в лицо, то есть, в неё просто приземлились.       Аддамс упала, почувствовала некоторый хруст, но не умерла.       Более того, она поднялась, желая отомстить.       Перед ней стояла девушка. Это легко определилось по некоторым большим окружностям в районе груди. Тут как бы вопросов нет. Вот только эта некто, была в… паучьем костюме. Чёрном паучьем костюме. — Ты кто нахрен такая?! — злится Аддамс, — где все люди? — Люди? — спрашивает черная паучиха, — а зачем они мне? — Ты… что ты блять такое?! — спрашивает Уэнсдей. — Ты не поняла? Ну хорошо! — говорит неизвестная и бросается в атаку, пытаясь выбить Уэнсдей.       Черноволосая может и голая, но она это она, и её паучье чутьё работает. Она уворачивается от атаки, причём успешно, и проводит контратаку, и попадает, слыша хруст костей.       Почти моментально она слышит, как хрустят её кости. Боль проносится по всему телу, обжигая грудную клетку.       Но Уэнсдей, вместо того, чтобы упасть от боли, бьёт противницу своей головой в голову.       Успешная атака, отдаётся страшной головной болью, и теперь в голове Уэнсдей сходятся все нолики.       Противница в очевидном замешательстве, и этого хватает, чтобы Уэнсдей стащила с неё паучью маску.       Перед ней стояла её точная копия, в чёрном, симбиотическом костюме. Эта симбиотическая Уэнсдей не ожидала, что такое произойдёт, да так неожиданно.       Растерянность на лице двойника длилась лишь долю секунды. Симбиотическая Уэнсдей, оправившись от удара, оскалилась. На её лице, обычно скрытом под маской безразличия, промелькнула злобная гримаса. Симбиот, словно повинуясь её воле, покрыл её руки острыми, как бритва, когтями. — Ты думала, что это все? — прошипела она, её голос звучал неестественно, словно два голоса слились в один. — Ты даже не представляешь, на что я способна.       Симбиотическая Уэнсдей сделала выпад, и ее рука, облаченная в черную броню, пронеслась в дюйме от лица Аддамс. Обычная Уэнсдей едва успела отскочить, чувствуя, как воздух рассекает кожу. Ее паучье чутье кричало об опасности, но тело отказывалось подчиняться.       Симбиотическая Уэнсдей атаковала снова и снова, обрушивая на нее град ударов, от которых невозможно было увернуться. Каждый удар отзывался тупой болью во всем теле. Кости хрустели, мышцы горели, а разум затуманивался.       Она обрушила на настоящую Уэнсдей град ударов. Симбиот, словно живой, менял форму костюма, создавая щупальца, шипы, и даже подобие щита. Атаки были быстрыми и яростными, но Уэнсдей, несмотря на боль и головокружение, уворачивалась, используя свои паучьи инстинкты и знание боевых искусств. — Ты слаба, — издевалась симбиотическая Уэнсдей, уклоняясь от летящего в неё куска бетона. — Ты зациклена на своих принципах, на своей морали. Ты боишься дать волю своей истинной сущности. — Моя истинная сущность — это не ты, — огрызнулась Уэнсдей, уворачиваясь от щупальца, пытающегося схватить её за ногу. — Ты слаба, — произнесла она, с презрением глядя на Аддамс. — Ты думаешь, что можешь противостоять мне, но ты всего лишь тень, жалкая копия меня.       С этими словами, симбиотическая Уэнсдей схватила ее за горло и подняла в воздух. Аддамс забилась в конвульсиях, пытаясь высвободиться, но хватка была слишком сильной. Воздух перестал поступать в легкие, и в глазах начало темнеть.       Она увидела лицо своей противницы, ее точную копию, но искаженную злобой и ненавистью. В этих красных, горящих глазах не было ни капли сочувствия или жалости. Только триумф. — Ты всегда была слабой, — прошептала симбиотическая Уэнсдей, ее дыхание обжигало лицо Аддамс. — И теперь ты заплатишь за это.       Сознание начало покидать Уэнсдей. Она чувствовала, как ее жизнь ускользает, как ее тело слабеет. В последние мгновения она вспомнила своих близких, Энид, Пагсли, Мортишу… и Фестера. Она вспомнила свои мечты и надежды, все то, что так и не успела осуществить.       Симбиотическая Уэнсдей рассмеялась, и этот смех был страшнее любого крика. — Мы — одно целое, — сказала она. — Я — это та часть тебя, которую ты так отчаянно пытаешься подавить. Я — это твоя злость, твоя ненависть, твоя жажда власти.       Она сделала выпад и сбила Уэнсдей с ног. Настоящая Уэнсдей упала на спину, и симбиотическая Уэнсдей нависла над ней, готовясь нанести смертельный удар. — Пора принять свою судьбу, — прошептала она.       Но в этот момент Уэнсдей вспомнила слова Фестера. «С большой силой, приходит большая ответственность!»       Собрав все свои силы, Уэнсдей выплюнула в лицо симбиотической Уэнсдей поток паутины, которую она каким-то чудом сумела сгенерировать, несмотря на отсутствие веб-шутеров. Паутина попала в глаза и на лицо симбиотической Уэнсдей, ослепив её.       Пользуясь замешательством противницы, Уэнсдей вскочила на ноги и нанесла серию ударов, целясь в те места, где симбиот казался наиболее уязвимым. Она била быстро и точно, словно хирург, проводящий сложную операцию.       Симбиотическая Уэнсдей закричала от боли. Костюм начал отслаиваться от её тела, обнажая её настоящую кожу. Лицо исказилось от ужаса. — Нет! — закричала она. — Ты не можешь этого сделать! Я — это ты! — Ты — моя слабость, — ответила Уэнсдей. — И я больше не позволю тебе управлять мной.       С каждым ударом симбиотическая Уэнсдей становилась все слабее. Костюм осыпался, как пепел, и, наконец, от неё осталась лишь дрожащая, испуганная девушка, в точности похожая на Уэнсдей.       Уэнсдей остановилась, занеся руку для последнего удара. Она смотрела на своего двойника, и видела в её глазах отражение своей собственной боли, своего страха, своей ненависти.       И тогда она поняла. Она не может убить её. Потому что, убив её, она убьет часть себя.       Она опускает свою руку. — Видишь, видишь, я буду здесь вечно! — Ты — это я, — сказала она, её голос был полон решимости. — И я принимаю тебя. Но я не позволю тебе контролировать меня.       С этими словами она сжала руку, и симбиотическая Уэнсдей начала растворяться. Её тело стало чернильной жидкостью, которая стекала по руке настоящей Уэнсдей. Она поглощала свою тёмную сторону, впитывая её в себя.       Когда последняя капля исчезла, Уэнсдей почувствовала, как её тело наполняется силой. Она чувствовала, как её тьма становится её частью, но теперь она контролировала её. Она больше не боялась своей злости, своей боли, своей депрессии. Она приняла их и стала сильнее.       Она стояла посреди Тайм-Сквера, её чёрные волосы развевались на ветру, а её глаза горели решимостью. Она знала, что её борьба ещё не закончена, но теперь она была готова встретить любые испытания. Она была Уэнсдей Аддамс. И никто, даже её собственная тьма, не мог её сломить.

***

      Лондон. 5 апреля 2007 года.       Группа Рыцари Ада прибыла пять дней назад в Британскую столицу, в качестве подготовки к большому концерту.       Вообще, две тысячи седьмой год у группы вышел урожайным, прошлый год они провели в туре по штатам, во время которого они собрали почти миллиард долларов. Пятьдесят процентов этих средств пошли на благотворительность, что и повысило количество людей на концертах.       Так вот, после перерыва в целый месяц, вернее глубочайшей попойки, а после и не менее глубочайшего прокапывания в лучшей больнице мира, они отправились в Европу, проведя концерты в Берлине, Риме, Стамбуле, Афинах, Париже, Москве, Санкт-Петербурге, Хельсинках, и к апрелю они сильно заебались. Очень сильно.       А потому, было принято решение о завершении концертной программы в Лондоне.       Тем более, что Испания и Португалия им отказали, с поляками они не говорили, а венгры и прочие африканцы Фестера и Ко. не интересовали.       Но у Аддамса был план. Злодейский сука план.       Так вот, 5 апреля, группа готовится к двум выступлениям в Лондоне, сегодня вечером, и на следующий день, по сути занимая все выходные.       Фестер как фронтмен и основатель группы, дал всем песни, которые им нужно вспомнить, и пока группа готовилась, как отдельно так и вместе, он пропадал где-то. Как он выразился, решал корпоративные вопросы.       Так вот, одной из песен, которые музыканты должны были вспомнить, была песня «God Save the Queen» — Sex Pistols. Конечно парни не думали, что задумал Фестер. Совсем не думали. А зря.       Концерт начался в шесть вечера без опозданий. Более того, это был масштабный концерт, на который прибыли высшие лица Британии, которых пригласил Фестер.       Полтора часа концерта шли успешно, они пели песни, народ плясал, да, Британское ТВ не останавливалось на членах правительства, а вот другие… ну не суть. Этот концерт был хорош. — А вообще, — говорит Аддамс, уставший, — у нас ведь есть специальный гость.       Аддамс залпом выпивает бутылку воды, поскольку он в кожаной куртке, полностью закрытой, скакал по сцене. Кстати помимо музыки, они иногда вставляли картинки, и конечно же вставляли некоторые видео ряды.       В общем, концерт был по последнему слову техники. — Вы хотите увидеть его? — спрашивает он, и в ответ ему кричат «да».       Он выжидает театральную паузу, пытаясь слегка отдышаться. — Тогда встречайте, — говорит он, — великий и ужасный, неповторимый Джонни Роттен!       Зал заопладировал. Если бы они только знали…       Взрыв! Сцена озарилась вспышками стробоскопов, и толпа взорвалась тысячами глоток, выпуская пар безумия. Барабаны обрушились градом ударов, словно предвещая грядущий апокалипсис. С потолка посыпались искры, запах жженого металла ударил в нос.       И вот он, как воплощение хаоса, вырвался на сцену. Джонни Роттен! Рваная футболка, словно выжившая в эпицентре взрыва, оголяла костлявую фигуру, а взгляд — безумный, пронзительный, полный презрения ко всему и вся. Он шатался, словно пьяный, но в каждом его движении чувствовалась дикая, необузданная энергия.       Фестер, в своей неизменной кожаной куртке, уже ждал его, ухмыляясь дьявольской ухмылкой. Они столкнулись, словно два антипода, и от этого столкновения, казалось, заискрился сам воздух.       И началось. — Щас мы бля попляшем, — говорит Аддамс. — Погнали! — крикнул Роттен.       Первый аккорд гитары врезался в тишину, словно нож в масло. God save the Queen       Это был вопль протеста, крик отчаяния, рев анархии. Зал содрогнулся, словно от удара исполинского молота. The fascist regime Толпа взбесилась. They made you a moron       Слэм захлестнул передние ряды, превратив их в хаотичное месиво из потных тел, выкрикивающих слова песен. A potential H bomb       Люди падали, поднимались, снова падали, и снова вставали, подгоняемые бешеной энергией музыки. God save the Queen       Фестер и Джонни внезапно зигуют прямо на сцене. Это поражает толпу. She ain't no human being       Джонни Роттен, словно одержимый, метался по сцене, выплевывая слова в микрофон. There is no future       Он кричал, хрипел, рычал, его голос, искаженный дисторшном, резал слух, словно наждачная бумага. In England's dreaming       Он плевал на сцену, бросал микрофон в толпу, показывал непристойные жесты «высшим лицам», сидящим наверху, далеко от простолюдинов. Don't be told what you want, you want       Фестер, в свою очередь, тряс хаером, словно одержимый, и подпрыгивал, словно на пружинах. And don't be told what you want to need       Он заводил толпу, размахивая руками, и кричал в микрофон, призывая к бунту и неповиновению. There's no future, no future       На огромном экране за сценой мелькали образы — хаотичные, провокационные, вызывающие. No future for you       Горящие флаги, перечеркнутые портреты политиков, фотографии членов ИРА, держащих в руках оружие. Все это создавало атмосферу хаоса и протеста. God save the Queen       Свет слепил глаза, звук оглушал, а запах пота и перегара душил. We mean it, man       Это был настоящий панк-рок, грязный, грубый и бескомпромиссный. Это было бунт! We love our Queen       Толпа прыгала, орала, и билась в экстазе. Они были единым целым, охваченные общей яростью и жаждой свободы. God saves       Они выплескивали всю свою злость, всю свою боль, всю свою ненависть в этом безумном танце. God save the Queen       На сцене творился хаос. Фестер и Джонни бесновались, выкладываясь на полную катушку. 'Cause tourists are money       Они плевали на правила, плевали на приличия, плевали на всех и вся. And our figurehead       Они были настоящими панками, и им было плевать на ваше мнение. Is not what she seems       Музыка стихла. God save history       Тишина, повисшая в зале, была оглушительной. God save your mad parade       Фестер, тяжело дыша, окинул взглядом обезумевшую толпу. Oh lord God, have mercy All crimes are paid       Их выступление попытались заглушить, там, на пультах. When there's no future, how can there be sin?       Звук работал с перебоями, но они сука продолжали петь. We're the flowers in the dustbin       Внезапно происходит то, чего не мог ждать никто. We're the poison in your human machine       Им возвращают звук. «God save the Queen» — поют они, и Фестер и Джонни вновь кидают зигу, иронизируя над всем происходящим. We mean it, man We love our Queen       А потом они совершают нечто более страшное. God saves God save the Queen We mean it, man There is no future In England's dreaming       Они вставляют вырезку из газет тридцатых годов, где молодая Елизавета вторая, королева Великобритании… использует нацистское приветствие, и ниже подпись: А изменилось ли что-то? No future No future No future for you No future No future No future for me No future No future No future for you No future No future for me       В этот момент, сцена погрузилась во тьму. С потолка посыпались конфетти, а в воздух взлетели сотни воздушных шаров с нарисованными на них свастиками и символикой ИРА.       Это был сигнал к началу хаоса.       Пока обезумевшая толпа пыталась понять, что происходит, к сцене прорвались несколько человек в черных костюмах и масках. Они образовали живой щит вокруг группы, и начали выводить их со сцены.       Дальше всё было как в сказке. Правительство отдали приказ на перехват «Рыцарей Ада». Но их вывезли из Лондона, и посадили на частный самолёт Фестера.       За пару звонков нужным людям, в воздух с американской военной базы поднялись два истребителя F-16, и пока пассажиры данного частного самолёта обеспокоились, Фестер был спокоен как удав. — Успокойтесь, это свои, — сказал он, и затянул косяк.       Они сопровождали самолет, демонстрируя свою мощь и безнаказанность «Рыцарей Ада».       Британское правительство пришло в ярость. Отдан был приказ перехватить самолет и арестовать Фестера и Джонни Роттена. Но было уже поздно. Американские истребители дали ясно понять, что нападать на самолет нельзя.       Наутро газеты пестрели заголовками о «панк-провокации» и «нацистском скандале». Британия была унижена.       Через неделю «АддамсКорпорейшн» предложила правительству Ее Величества 500 миллионов долларов «в качестве компенсации за моральный ущерб». Правительство, скрепя сердце, приняло предложение. Сделка была заключена.       В тот же день, Фестер Аддамс отправил 10 миллионов долларов на счет ИРА, а также предоставил им новейшее американское оружие — автоматы, гранатометы и взрывчатку.       План Фестера удался. Он плюнул в лицо британской элите, поддержал тех, кого считал борцами за свободу, и вышел сухим из воды. И все это — с дьявольской усмешкой на лице.       И мир содрогнулся в предвкушении новых безумств от Фестера Аддамса и его «Рыцарей Ада».

***

      Поздний вечер сдавил Нью-Йорк своими тёмными пальцами, но Юри, вцепившись в руль, давила на газ, следя за пляшущей стрелкой спидометра. Торопиться было бессмысленно — случившееся уже не отменить. В голове пульсировало раздражение.       Полчаса назад она наконец добралась до дома, смыла с себя усталость горячим душем, и вот — снова звонок: — Юри, у нас два трупа, возможно, криминал!       Голос дежурного прозвучал в её голове, словно похоронный звон. Как будто работа в полиции специально создана для вечно голодных, невыспавшихся и дурно пахнущих людей.       К месту преступления она подъехала вовремя, как раз когда прибыли фургоны судмедэкспертов, ощетинившиеся антеннами и мигалками. Команда Джоди Альварес творила вещи, от которых стыла кровь в жилах. Эти ребята выкапывали такие улики, что даже самые запутанные дела трещали по швам. — Соседей опросили? — спросила Юри у одного из офицеров, кутающегося в воротник куртки. — Проводим опрос, капитан, — доложил тот. — Данные на почту через час скину.       Юри кивнула и направилась к дому. Внутри царила атмосфера нежности, контрастирующая с жестокой реальностью. Солнечные зайчики, несмотря на поздний час, словно танцевали на стенах, а в воздухе витал сладкий, но не приторный, а какой-то мягкий, обволакивающий аромат мёда.       Вместе с судмедэкспертами она вошла в родительскую спальню. И тут её дыхание перехватило. На полу, среди увядших лепестков алых роз, выложенных в форме сердца, лежали два тела, укрытые белыми простынями. На каждой простыне покоились по две бордовые розы, словно последние почести. А рядом с телами, словно зловещее послание, из густого, золотистого мёда было выведено: «I loved you». — Жесть, — выдохнул один из экспертов, поправляя очки. — Да чего, — пожала плечами Джоди, — наверняка, очередной маньяк-романтик. — Да не дай бог, — пробормотала Юри, массируя виски. — Только этого ещё не хватало. Кстати, жертв идентифицировали? — Сью и Джанет Оттингер.       Эксперты начали методичный осмотр тел, фиксируя каждую деталь. — Юри, может, вытащим их уже? — спросил один из экспертов, готовый приступить к работе. — Да, вытаскивайте, — кивнула капитан, — заодно и причину смерти установите. А я пока воздухом подышу. Черт, холодина какая, минус двенадцать, наверное.       Она вышла на улицу, достала телефон и набрала номер. Долгие гудки, но никто не отвечал. Что за черт?       Она набрала номер во второй раз. Снова гудки, но Аддамс не брала трубку. Что случилось? Обиделась, что ли? Или что-то серьезное?       Поколебавшись, Юри набросала короткое сообщение и, глубоко вздохнув, вернулась в дом, в царство смерти и разлагающихся роз.

***

      В комнате, где переплетались ароматы лаванды и пыльных фолиантов, Дивина, русалка с чешуей, мерцающей под лунным светом, лениво потянулась на шелковых простынях. — Милая, — промурлыкала она, бросив взгляд на Йоко, вампиршу, чьи глаза всегда были скрыты за неизменными темными очками — мне пришла в голову одна идея. Может, выберемся куда-нибудь? Развеемся?       Йоко, грациозно расположившись на подушках, приподняла тонкую бровь. — Куда именно тебя тянет, моя русалочка?       Дивина мечтательно уронила голову обратно на подушку, ее волосы рассыпались веером. — Может, съедим пиццу? Или… что-нибудь более экзотическое? — А как насчет морепродуктов? — лукаво предложила Йоко, играя на русалочьей природе Дивины. Уголок ее губ дернулся в едва заметной хищной усмешке.       Дивина шутливо нахмурилась, ее глаза сверкнули. — Эй! Я, конечно, хищница, но это уже попахивает дискриминацией!       Она игриво пнула Йоко в спину — достаточно чувственно, чтобы та слегка вздрогнула, но совершенно не больно. — Ладно, ладно, простите мою бестактность, — проворковала Йоко, притягивая Дивину ближе, чтобы нежно поцеловать в плечо. — Пицца звучит как отличный план. Может, тогда зайдём за Энид? Она наверняка согласится составить нам компанию.       Выражение лица Дивины слегка помрачнело. — Ах, да… И будем лицезреть ее вечно страдальческое лицо, эту маленькую Аддамс. Хотя, в последнее время она вроде бы стала… более открытой, что ли. Или это мне только кажется? — Не знаю, что тебе показалось, а что нет, но Энид обязательно нужно взять с собой, — твердо заявила Йоко. — Она же наша подруга, в конце концов. И к тому же, она немного разбавляет наш мрачный дуэт. — Ладно, Энид классная, я согласна, — уступила Дивина. — Тогда сходи за ней, а я пока пошарю в интернете, найду какое-нибудь уютное местечко и забронирую столик. Только не забудь постучать, а то мало ли… — Она многозначительно подняла бровь.       Йоко, словно тень, скользнула в коридор, используя свою вампирскую скорость. В мгновение ока она оказалась у двери комнаты Энид и Уэнсдей. — Тук-тук, — тихо постучала она, прислушиваясь к происходящему за дверью.       Тишина. Полная, давящая тишина. Ни единого звука. Нахмурившись, Йоко, как настоящая дежурная по этажу (и по совместительству — опытная взломщица), достала свой универсальный ключ и бесшумно отперла дверь. Пусто. В комнате не было ни души. Необъяснимое беспокойство, ледяной волной, захлестнуло вампиршу. Закрыв дверь, она поспешила обратно к Дивине, ее обычно невозмутимое лицо выдавало тревогу. — Слушай… Я не знаю, что со мной такое, но их там нет, — обеспокоенно сообщила Йоко, входя в комнату. — Оу, может, они просто вышли погулять? — предположила Дивина, отрываясь от экрана телефона. — Почему бы не позвонить Энид? — Думаю, это разумная идея, — согласилась Йоко, доставая свой телефон.       Гудок. Второй. Третий. Но Энид не отвечала. Ее обычно жизнерадостный голос не раздался в динамике. — А вот теперь мне действительно становится не по себе, — сказала Дивина, ее глаза наполнились тревогой. — Она всегда берет трубку, особенно если звоним мы. — Ну, если только они не заняты более важными делами… знаешь, например, увлеченно предаются плотским утехам где-нибудь в укромном уголке, — фривольно предположила Йоко, пытаясь разрядить напряженную атмосферу. — Хотя, признаю, это маловероятно. — Ты же знаешь Энид, — упрекнула Дивина. — Она может и романтичная, но она бы так не поступила с Уэнсдей. Не так быстро, и точно не без предупреждения. — Думаешь… она бы не решилась? — с сомнением спросила Йоко. — Думаю, не сейчас, — твердо ответила Дивина, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Интуиция, отточенная годами, подсказывала ей, что что-то не так.       Дивина распахнула окно, впуская свежий ночной воздух, пытаясь унять нарастающее беспокойство, а Йоко предприняла еще одну попытку дозвониться до Энид. И вдруг… мелодия звонка Энид отчетливо донеслась с улицы. Не из динамика телефона — настоящий звонок. — Стой! Кажется, звук доносится снизу! — воскликнула Дивина, быстро набрасывая куртку. — Ты тоже слышала мелодию? — подтвердила Йоко, ее глаза сузились.       Они вместе выбежали из академии, следуя за знакомым звуком. Девушки, обладающие сверхъестественным слухом, проследовали за мелодией к пчелиному домику, расположенному неподалеку. И там, в кустах, они обнаружили… телефон Энид, одиноко валяющийся на земле. Экран ярко светился, все еще играя ее любимую мелодию. — Твою мать, — выдохнула Йоко, осознавая, что Энид ни за что на свете не рассталась бы со своим телефоном по собственной воле. Что-то случилось. Это было очевидно. — Может… может, попробуем набрать Уэнсдей? — предложила Дивина, ее голос дрогнул от страха. — Ага, да, давай! Немедленно! — взволнованно поддержала Йоко, чувствуя, как беспокойство за лучшую подругу перерастает в панику. В ее груди зародилось зловещее предчувствие.       Но Аддамс, как и ожидалось, не отвечала. Тишина в ответном гудке была более зловещей, чем любой крик.

***

Никотиновый мальчик       Экран взрывается калейдоскопом ломаных линий, из которого постепенно проявляется он — Никотиновый мальчик. Летай со дна       Неуклюжий подросток с непропорционально большими глазами, отражающими вселенскую тоску. Трусы примеряй       Сигарета, зажатая в его тонких пальцах, — единственная опора в этом безумном мире, символ его уязвимости и одновременно бунта. Солнечный зайчик       И вот, земля уходит из-под его ног, словно проваливаясь в зияющую черную дыру. Он летит вниз, в объятия неизведанности, и мы падаем вместе с ним. Мёртвый весь, а в этом году       Мир вокруг стремительно преображается, и вскоре нас поглощает лабиринт. Это солнечный свет       Не просто лабиринт — психоделическое нагромождение искаженных образов, словно вырванных из кошмарного сна. Которого нет…       Стены состоят из кричащих, искаженных лиц, переплетенных с костлявыми руками, тянущимися к нему, как хищные растения, готовые поглотить. Ангел вести на престоле       Шепот, переходящий в оглушительный рев, преследует его на каждом шагу, усиливая чувство безысходности. Царю Теней — другие планы:       Внезапно, словно из ниоткуда, появляются ОНИ — Ангел и Демон, карикатурные, гротескные воплощения его внутренних противоречий. За тысячу лет чудные дни       Ангел — тощий, болезненный, с нимбом, сотканным из табачного дыма, окутывающим его бледное лицо. Он шепчет о светлом будущем, о надежде и спасении, но его слова звучат фальшиво, как треснувшая струна. Чистоплотностью воняют       Демон — напротив, пузатый, румяный, с рогами-зажигалками, поблескивающими в полумраке. Он хохочет, зазывая к сиюминутным удовольствиям, к гедонизму и саморазрушению. Мудрый безумец в дерьмо превратил…       Они, словно марионетки, дергают за ниточки, перетягивая Никотинового мальчика из стороны в сторону, и их спор выливается в какофонию нестройных звуков, сводящих с ума. Никто не хотел проиграть       И тут появляется ОН — Мудрый безумец, гигантская голова, парящая в воздухе, словно зловещий дирижабль. Никто не хотел проиграть       Его глаза, пустые и холодные, пронизывают насквозь. Он изрыгает потоки едких чернил, которые, попадая на стены лабиринта, превращают все вокруг в коричневую, зловонную массу. Никто не хотел проиграть       «Дерьмо» растекается повсюду, заливая некогда яркие краски, затаптывая надежды и мечты, превращая мир в унылую, безжизненную пустыню. Но мудрый безумец в дерьмо превратил…       Никотиновый мальчик, сломленный и обессиленный, падает на колени, готовый сдаться. Кажется, что выхода нет, и его душа навеки заточена в этом кошмарном лабиринте. Никто не хотел проиграть       Но вдруг, словно ответ на его безмолвный крик, сквозь кромешную тьму пробивается крошечный лучик света — Солнечный зайчик. Никто не хотел проиграть       Он едва заметен, всего лишь мерцающее пятнышко, но в нем заключена невероятная сила — сила надежды, веры в возможность перемен. Никто не хотел проиграть       Собрав последние силы, Никотиновый мальчик поднимается и неуверенно шагает навстречу этому хрупкому лучику. Никто не хотел проиграть       Он спотыкается, падает, но снова встает, ведомый неугасающей жаждой спасения. И, о чудо, с каждым его шагом мир вокруг начинает меняться. Стены лабиринта становятся менее давящими, лица — менее зловещими, а краски — более живыми. Никто не хотел проиграть       В конце извилистого пути, словно маяк в бушующем море, появляется Зеркало. Никотиновый мальчик с опаской приближается к нему и смотрит вглубь. В отражении он видит множество лиц — счастливого ребенка, грустного подростка, злого бунтаря, отчаявшегося юношу. Все они — части его самого, отголоски прошлого, которые не дают ему двигаться дальше. Никто не хотел проиграть       Со слезами на глазах он протягивает руку и видит свое настоящее лицо, очищенное от боли и страха, с улыбкой, в которой сквозит усталость, но и тихая, несгибаемая надежда. Никто не хотел проиграть       Собравшись с духом, он хватает с земли камень и разбивает Зеркало вдребезги, освобождаясь от оков прошлого и принимая себя таким, какой он есть. Никто не хотел проиграть       И вот, словно после долгой и мучительной болезни, наступает исцеление. Никто не хотел проиграть       Никотиновый мальчик вырывается из лабиринта и оказывается на бескрайнем поле, залитом ослепительным солнечным светом. Здесь нет больше ни стен, ни тьмы, ни ужаса. Только свобода и безграничный простор. Но мудрый безумец в дерьмо превратил…       Он больше не «никотиновый», не «сломленный», не «потерянный». Он просто мальчик, смотрящий в будущее, в котором нет места прошлому… Никто не хотел проиграть Никто не хотел проиграть Никто не хотел проиграть Никто не хотел проиграть       Камера медленно отдаляется, и мы видим его маленькую, но исполненную надежды фигурку, стоящую посреди бесконечного поля, под щедрым и любящим солнцем. Конец. Начало. Никто не хотел проиграть Никто не хотел проиграть Никто не хотел проиграть Никто не хотел проиграть Но мудрый безумец в дерьмо превратил…

***

      Она беспомощно шарила рукой в мутной пустоте вокруг, отчаянно пытаясь нащупать очки. В голове бушевал шторм, поднимая со дна памяти тошнотворный запах помойки, а к горлу подкатывали горькие остатки вчерашнего дня — словно мерзкие осколки раздавленной надежды.       Лишь спустя мучительно долгую минуту в ее затуманенное сознание пробилась мысль — она не носит очки. Более того, она их никогда не носила.       Первая попытка подняться хотя бы на четвереньки обернулась полным провалом. Тело казалось чужим, скованным невидимыми цепями. Конечности, словно не принадлежавшие ей, едва ли отзывались на отчаянные просьбы мозга о движении. Но она не сдавалась. Она всегда поднималась. Это было ее кредо, ее проклятие.       Сквозь липкую пелену отчаяния Уэнсдей поднялась, волоча за собой непослушное тело, чтобы бессильно рухнуть на пол. Почти сразу ее пронзило острое, непреодолимое желание уединиться с белым троном и совершить акт извержения, изгнать из себя ядовитые последствия ночного кошмара. Но в голове раздался гул — оглушительный, разрывающий на части, словно предсмертный крик раненого зверя. Нет, сейчас это было непосильно.       Собрав последние силы, Аддамс по-пластунски доползла до унитаза. О, как ей сейчас не хватало чьей-то поддержки, чьей-то руки, чтобы удержать в этом аду! Но вокруг была лишь мертвая тишина. Стоит ли описывать, как Уэнсдей корчилась над фаянсовым жерлом, извергая из себя остатки едва ли не самого мощного наркотического трипа в ее жизни?       Рвало ее с яростной, неумолимой силой.       Если бы она стояла над картой США, ее бы неумолимо рвало на родину.       Испытывая эти «потрясающие» ощущения, она бессильно рухнула на холодный кафель рядом с унитазом, судорожно глотая воздух и отчаянно пытаясь передохнуть после этого адского катарсиса. — УЭНСДЕЙ! — внезапный, оглушительный крик, прорвавшийся сквозь пелену боли, заставил ее вздрогнуть всем телом и испуганно распахнуть глаза. Она… она никогда не слышала ничего подобного. — НЕСНОСНАЯ ТЫ ДЕВЧОНКА! КАК ТЕБЕ НЕ СТЫДНО?! — прогремел голос, и волна боли пронзила ее истерзанную голову, словно раскаленный нож. — Papà, puoi non urlare? — прошептала она дрожащим голосом, пытаясь унять дрожь в теле. — Ma certo, tesoro, SEI COSÌ OBBEDIENTE! Ma cosa diavolo stai combinando?!» — голос отца звучал одновременно гневным и полным боли, словно он сам страдал от ее поступка. — Как ты вообще тут появился? — пробормотала она, недоуменно глядя на него. Слезы невольно навернулись на глаза. — Твои… пристрастия к наркотикам вызвали сильный всплеск экстрасенсорных способностей, поэтому ты сейчас в таком состоянии. Твое тело и мозг не готовы к такой нагрузке. НО ТЫ ЖЕ У НАС САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ, ДА? — в голосе отца сквозила саркастичная горечь, но в то же время чувствовалась забота, которую он всегда тщательно скрывал. — Значит… чтобы увидеть тебя, мне нужно было обдолбаться в хламину? — в ее голосе звучала не столько злость, сколько отчаянная печаль. — Уэнсдей, это не хорошо! Совсем не хорошо! — отец покачал головой, глядя на нее с укоризной и болью в глазах. — Я скучаю… — прошептала она, опустив взгляд. — Я показывала тебе всю свою жизнь презрение, и только в последний момент сказала, что люблю. Я сожалею об этом… — ее голос дрогнул, и слезы, наконец, покатились по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. — Я… я всегда знал, что ты меня любишь, — тихо ответил отец, смягчившись. — Но… я… я рад, что могу говорить с тобой сейчас, дитя моё… — он вздохнул и добавил, с привычной для него строгостью: — ХОТЬ ЭТО И НЕ ОТМЕНЯЕТ ФАКТ ТОГО, ЧТО ТЫ НАРКОМАНКА!       В этот момент Уэнсдей почувствовала не только физическую боль и душевное терзание, но и острую, пронзительную тоску по отцу, по его любви, которую она так долго отрицала и так отчаянно нуждалась в ней сейчас. — Я… я правда не знаю, что делаю… — прошептала Уэнсдей, голос сорвался и дрогнул, словно надтреснутая струна. Она чувствовала себя потерянной, заброшенной в хаотичный водоворот событий, неспособной контролировать хоть что-то. Ее мир, некогда четкий и структурированный, рассыпался на осколки, оставляя лишь зияющую пустоту.       Внезапный, пронзительный звонок телефона, словно крик в безмолвной ночи, ворвался в ее истерзанное сознание, отзываясь острой болью в висках. И без того раскалывающаяся голова словно взорвалась, и в порыве отчаяния из ее уст вырвалось: — Твою мать… Ну, хули всем надо? — слова, полные горечи и бессилия, сорвались с губ, как сорняки, пробившиеся сквозь асфальт отчаяния. — Ну, всё, ты ещё и материшься! — раздался укоризненный голос отца, полный грусти и щемящей тоски. — Чему мы с матерью вообще тебя научили, блять? — в его голосе слышалась не злость, а скорее глубокая, ранящая боль за ее падение, за ту бездну, в которую она стремительно летела.       Уэнсдей резко обернулась, словно удар хлыстом, и холодно произнесла, отворачиваясь: — Папа, ты призрак, а я живая, так что давай, растворяйся… Фестера же надолго не хватило, — ее слова прозвучали резко и отстраненно, но под маской безразличия скрывалась буря эмоций, боль потери и страх остаться одной в этом жестоком мире. Она не хотела показывать свою уязвимость, даже отцу, даже мертвому. — Он тобой восхищается… Даже после всего этого… Ты была его любимицей, — тихо произнес Гомес, глядя на нее с неизбывной печалью в глазах. В его голосе звучала нежность, тепло и любовь, которые она так долго отрицала. — Он всегда видел в тебе то, чего не видели другие… Он верил в твою силу, в твой потенциал…       Ее губы задрожали, и, отведя взгляд, она едва слышно прошептала в пустоту: — Тогда где он…? — в ее голосе звучала не только тоска, но и отчаянный вопрос, адресованный самой вселенной. Почему они все уходят? Почему она остается одна?       В голове гудело, словно в улье растревоженных пчел. Каждый удар пульса отдавался острой болью в висках, мир вокруг плыл и распадался на отдельные фрагменты.       Телефон, словно одержимый демоном, зазвонил снова, пронзая тишину настойчивым трезвоном. — Уэнсдей, мне кажется, там что-то важное, — произнес Гомес, и в его голосе послышалась едва уловимая дрожь. — Ох… ладно, — выдохнула она, собирая остатки воли в кулак. С каждым шагом тело протестовало, словно налитое свинцом, но она упрямо двигалась вперед, заставляя себя не упасть.       У телефона ее ждал список пропущенных вызовов, словно перечень ее грехов:

Юри Ватанабе — 5.

Энид Синклер — 9.

Никсон — 2.

Мать — 1.

      Но настоящий ужас внушал последний пункт. Один-единственный пропущенный от Мортиши.       Он кричал о том, что мать знает. Знала о ее даре, о ее ночных похождениях, о той цене, которую она заплатила за мимолетный проблеск истины. «Ну что ж, посмотрим правде в глаза,» — решила Уэнсдей, — «Вскрываем правду по странному заказу.»

Дзыыыынь — дзыыыыыынь.

— Ало? Уэнсдей, ты как? — В голосе Никсона звучала искренняя тревога, в нем слышалось что-то отцовское, нежное и одновременно строгое. — Всё в порядке, — прохрипела она, вцепившись в телефон, как в спасательный круг. Но это была ложь. Она была разбита, раздавлена, отравлена. — Слушай, я за тебя переживаю… — начал Никс, но Уэнсдей перебила его, не желая слышать слов сочувствия. — И поэтому позвонил Мортише? — в ее голосе звучало не обвинение, а скорее усталое смирение. — Слушай, прежде чем осуждать, сама подумай, каково мне было видеть, что там с тобой происходит! — в его голосе слышалось искреннее беспокойство и даже какая-то беспомощность. — Понимаю, ты не хочешь нести ответственность, если со мной что-то случится, — процедила она сквозь зубы, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Я уже несу за тебя ответственность с того момента, как подписался на это всё! — воскликнул Ник, и в его голосе звучала искренняя решимость. — В любом случае, ты мне безумно напоминаешь Фестера… У меня не было дочери, но если бы она у меня была… я бы хотел, чтобы она была похожа на тебя. Если что, я всегда тебя прикрою. Звучит стариковски, но это так, — закончил он, и в его словах звучала неприкрытая любовь и восхищение.       Внутри что-то дрогнуло, и она, смягчившись, тихо произнесла: — Ник… спасибо тебе… За всё. Я перезвоню, ладно? У меня тут ещё несколько звонков, — ответила Уэнсдей, отворачиваясь, чтобы он не увидел ее навернувшихся на глаза слез. — Ну… да, конечно, — ответил Ник, и в его голосе слышалось понимание и готовность ждать.       Она сбросила звонок и, собравшись с духом, набрала номер матери. — Уэнсдей, я всё знаю, — голос Мортиши был холоден и властен, словно лезвие бритвы. — Ну конечно. Когда тебя предупредили, — огрызнулась Уэнсдей, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Она не нуждалась в материнском контроле, не сейчас, когда сама была на грани. — Я почувствовала всплеск твоих сил, дочка. Не забывай, я твоя мать, и я тоже экстрасенс, — ответила Мортиша, и в ее словах прозвучала угроза. — Не забываю. Всегда останавливаю себя только этим, — пробормотала Уэнсдей, понимая, что находится под пристальным наблюдением. — Такой всплеск возможен только от нескольких факторов. И думаю, ты понимаешь, что я знаю про каждый. Скажешь сама или я методом подбора найду? — продолжала давить Мортиша. — Слушай, честно? Ты меня раскусила. Но сейчас у меня нет времени на это. У меня есть несколько дел, которые мне нужно решить, — произнесла Уэнсдей, стараясь говорить как можно увереннее. — Уэнсдей, не смей бросать…       Не дослушав, Уэнсдей бросила трубку, оборвав связь с матерью. Оставалось еще два абонента.

Дзиииииинь — Дзииииииииинь

— Привет, Юри, — произнесла Аддамс, собрав в кулак остатки сил. — О, наконец-то! Эсемеской скину адрес сейчас, ты мне нужна тут срочно! — взволнованный голос Юри Ватанабе ворвался в ухо, словно выстрел. — Кэп, я сейчас не… — попыталась возразить Уэнсдей, но Юри ее перебила. — Если ты не появишься, я не смогу объяснить ситуацию. Тут убийство. Ты очень нужна! — в ее голосе звучала отчаянная мольба. — Хорошо. Скоро буду, — ответила Уэнсдей, понимая, что у нее нет выбора.       «Твою мать!» — пронеслось в ее голове, когда она, словно во сне, начала раздеваться, чтобы почти моментально натянуть на себя знакомый, облегающий красно-синий паучий костюм. Это было ее альтер-эго, ее маска, за которой она пряталась от мира и от самой себя.       «Конечно, надо бы и Энид перезвонить… но это подождёт», — подумала Уэнсдей, игнорируя щемящую боль в сердце. Она привыкла жертвовать личным ради долга. Такова была ее жизнь, такова была ее судьба.       Свободное падение длится немного. Это ощущение бодрит сильнее, чем кофе, энергетики и прочее.       Голова кружится, но она не теряет ориентацию в пространстве.

Пиу

      Она выпускает паутину из вебшутера, заодно проверяя, сколько вообще её осталось на обеих руках.       Э.Н.И.Д. уже проложила маршрут до места убийства, остаётся только долететь.       Аддамс раскачивается на паутине и совершает прыжок, вытянувшись.       Паутина, натянутая тугой струной арбалета, выстреливает ее из самого сердца Манхэттена, словно пробку из бутылки шампанского.       Мимо проносятся, оставляя за собой шлейф размытых огней, небоскребы-колоссы, горделиво устремляющиеся в чернильное небо.       Этот искусственный каньон, днем гудящий голосами тысяч людей, сейчас тих и зловещ, словно затаившийся зверь.       Она покидает мир ослепительной рекламы Таймс-Сквер, где круглосуточно царит иллюзия праздника, мир вечной спешки и несмолкающего гула Пятой авеню, чтобы погрузиться в ночную тишину, где правят совсем другие законы.       Ветер, набравший силу в узких проходах между зданиями, бьет в лицо дерзкой пощечиной, стремясь сорвать ее с паутинной трассы.       Она не сдается, лишь крепче сжимает руки, одетые в перчатки из высокотехнологичной ткани, вцепляясь в тонкую, но невероятно прочную нить, дарующую ей свободу полета.       Этот шелковый путь в ночи — ее единственная связь с миром, ее якорь, удерживающий от падения в бездну.       С высоты птичьего полета Нью-Йорк предстает перед ней в совершенно ином свете. Город, в котором она выросла, который знает наизусть, открывается ей с новой, непривычной стороны.       Дома кажутся карточными коробками, расставленными на огромном столе, машины — светящимися точками, ползущими по запутанным трассам, люди — лишь крошечными фигурками, лишенными индивидуальности, сливающимися в безликую массу.       Только здесь, вдали от людской суеты, она чувствует себя по-настоящему свободной. Огни, рассыпанные по темному полотну, словно сокровища, украденные у звезд, больше не слепят своей навязчивостью, а мерцают приглушенно и загадочно, завораживая своей красотой.       Она проносится над огромным темным пятном Центрального парка, который ночью превращается из зеленого оазиса в таинственный, пугающий лес. Туда не проникает свет городских фонарей, там царят свои законы, свои звуки и запахи.       Она чувствует, как оттуда веет холодом, словно из открытой могилы, и ускоряет полет, стараясь поскорее покинуть это жуткое место. Дальше, за парком, вырисовывается чопорный силуэт Верхнего Вест-Сайда, где жизнь, кажется, замерла во времени.       В окнах респектабельных особняков горит приглушенный свет, свидетельствуя о том, что их обитатели давно спят, не подозревая о том, что над их головами проносится невидимый страж.       Ветер, словно взбесившийся дирижер, диктует ей темп и направление полета, заставляя то взмывать ввысь, в самое сердце звездного неба, то камнем падать вниз, к самой земле. Она чувствует, как адреналин, словно жидкий огонь, заполняет ее вены, обостряя все чувства до предела.       Медиум ощущает легкое покалывание в кончиках пальцев, чувствует, как ветер шумит в ушах, перебивая все остальные звуки, чувствует терпкий запах ночного города — причудливую смесь выхлопных газов, ароматов жареной уличной еды и соленого бриза, доносящегося с океана. Все это складывается в причудливую симфонию, которую может услышать только она — та, что парит над городом на тонкой нити паутины.       Куинс — ее цель, мерцает вдали, словно маяк, зазывающий в тихую гавань. Этот район, известный своим спокойствием и благополучием, кажется раем на земле, оазисом мира и покоя. Но интуиция, обостренная годами борьбы с преступностью, кричит о том, что за этой идиллической картинкой скрывается нечто ужасное.       Сердце сжимается от предчувствия беды, и она ускоряет полет, готовясь к встрече с неизвестным. Она чувствует холодный, расчетливый гнев, знакомый ей с детства, жажду справедливости, которая толкает ее на борьбу со злом, и готовность пожертвовать собой ради спасения невинных.       Она — Паук, защитник тех, кто не может защитить себя сам, и ничто не остановит ее на пути к цели.       Заиндевелая тьма накрыла Куинс, и только отдаленный плач сирен и скрип свежевыпавшего снега под колесами проезжающих машин пронзали эту зловещую тишину.       Словно призрак, скользящий между мирами, она опустилась на заснеженную землю, используя все свои паучьи инстинкты, чтобы слиться с окружающим мраком. В этом благополучном районе, где за каждым окном прятались свои скелеты, спокойствие было обманчиво, как хрупкий лед, скрывающий бездонную пропасть.       Словно дикая кошка, выслеживающая добычу в джунглях, Уэнсдей бесшумно подкралась к Юри, чья фигура застыла в холодном свете фар, словно изваяние из льда. — Бу! — прошептала она, едва коснувшись плеча капитана.       Ватанабе, словно ужаленная, резко обернулась, и, прежде чем мозг успел проанализировать ситуацию, ее рука с силой врезалась в маску красно-синей фигуры. — Твою мать! — выдохнула коп, отдергивая руку и растирая покрасневшую ладонь. — Да ты совсем страх потеряла! Чуть рефлекс не сработал! Так нельзя подкрадываться, даже если ты в этом костюме! У меня чуть палец на курке не сорвался! Это даже не смешно! — Ну спасибо, блин, — пробормотала Уэнсдей, потирая ушибленную щеку. Сквозь линзы маски было не разглядеть ее лица, но Юри знала, что сейчас она выглядит как смертельно оскорбленный ребенок. — Показываешь? — Пойдём, — бросила Ватанабе, стараясь скрыть улыбку. — Еще бы минут пять, и эти гоблины все бы улики вывезли. И я бы потом перед начальством отчитывалась, почему мы все прощёлкали.       Они вместе вошли в дом, и Уэнсдей тут же почувствовала, как в ноздри бьет приторно-сладкий запах мёда. Но это был не тот уютный аромат, который ассоциировался с теплом и детством, а что-то более густое, липкое, почти осязаемое. Он напоминал ей о зловещем пчелином домике в Неверморе, о тайнах, скрытых под слоем лжи и лицемерия. — Твою мать, — прошептала паучиха, чувствуя, как по спине пробегает холодок. В голове заворочались тревожные мысли, и она почуствовала, что произойдёт что-то ужасное. — Что? — настороженно спросила офицер, заметив ее изменившееся выражение лица. — Я скажу после, — отрезала Уэнсдей, стараясь сосредоточиться на расследовании.       Она двинулась вперед, словно ведомая невидимой рукой, чуя неладное, и, войдя в гостиную, резко отпрянула назад, словно прикоснулась к оголенному проводу. То, что предстало перед ее глазами, нарушало все законы логики, словно кто-то перевернул мир с ног на голову. Это было чем-то до жути ненормальным.       Перед парой накрытыми простынями тел, словно зловещие стражи, стояли две женщины в белых одеяниях. Но их лица… Их лица были жуткими копиями лиц мертвецов, лежащих на полу. Словно зловещие отражения, сбежавшие из зазеркалья, или призраки, обреченные вечно повторять свою последнюю гримасу. — Что случилось? Раньше тебя это не пугало, — с сомнением проговорила Юри, видя, как обычно невозмутимая Уэнсдей отшатнулась назад. — Нет… просто… можешь всех выгнать? Хочу кое-что опробовать, — ответила Аддамс, глядя на свои руки. — Слушай, это… — Я не сделаю ничего плохого, — перебила ее Уэнсдей, чувствуя, как внутри нарастает паника. — И ничего не украду. Захочешь, проверишь меня. Просто поверь, — закончила паучиха, и взглянула на неё своим фирменным взглядом. В этом взгляде было столько силы, и столько беспокойства, что Юри не смогла противиться.       Уэнсдей медленно повернула голову, и линзы ее маски, словно два черных колодца, впились в глаза капитана. Внутри что-то сжалось, и Юри невольно поежилась. — Ребят, сворачиваемся, перерыв, пять минут. Все вон из дома! — скомандовала она, понимая, что в этом доме творится какая-то чертовщина, и спорить с Уэнсдей бесполезно.       Полицейские, переглядываясь и пожимая плечами, покинули дом, словно покидая тонущий корабль. Юри же осталась стоять на пороге, сверля спину Уэнсдей взглядом, полным беспокойства и недоверия. Но Уэнсдей этого уже не видела. Словно под гипнозом, она сняла перчатки, чувствуя, как по венам разливается ледяной огонь.       Время, словно сломанный механизм, начало заедать и дергаться, то ускоряясь, то замедляясь. В звенящей тишине слышалось лишь ее собственное прерывистое дыхание, да тихий шелест ткани. Подняв край простыни, она увидела два неподвижных тела, и сквозь пелену шума услышала едва различимый шепот, словно доносящийся из другого мира: «Помоги нам…». Рука дрогнула, но она взяла себя в руки. Медленно, с замиранием сердца, она коснулась их похолодевших рук.       И в этот момент ее мир перевернулся.       Пространство вокруг нее заколыхалось, словно мираж в раскаленной пустыне, и начало сжиматься, затягиваясь в тугую воронку, унося с собой все звуки и краски. Холодная тьма за окном стала отступать, уступая место наглому, солнечному свету, словно кто-то прокручивал старую кинопленку в обратную сторону. — Чё? — вырвалось у нее, когда она увидела перед собой нечто совершенно невообразимое.       Голос ее сорвался и задрожал, теряясь в звенящей пустоте, отражаясь от невидимых стен. Она сделала шаг вперед, чувствуя, как подкашиваются ноги, и с трудом удержалась на ногах, пытаясь понять, что происходит.       Она стояла в той же самой гостиной. Но в этой гостиной было тепло и уютно. За столом сидел Юджин, увлеченно рисуя что-то в своем неизменном альбоме, а на кухне две женщины, счастливо смеясь, пританцовывали и подпевали какой-то веселой, легкомысленной песенке, доносящейся из старого радиоприемника. Дата на перекидном календаре, висевшем на стене, гласила: 30 августа 2024 года.       И снова этот запах… Густой, приторный, обволакивающий все вокруг запах мёда, словно зловещее предзнаменование, заставляющий сердце бешено колотиться в груди.       Не в силах сдержаться, она коснулась календаря, словно стремясь проверить реальность происходящего. И тут же ее вновь выбросило в другой момент времени. Яркая вспышка света, головокружение, тошнота, и вот она уже стоит в той же самой гостиной, но дата на календаре изменилась.

14 декабря 2024 года.

      Одна из женщин, чьего имени она, к сожалению, не знала, стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Аромат медового соуса, распространявшийся по комнате, вызывал щемящее чувство тоски, словно она когда-то давно была частью этой семьи.       Внезапно в замке повернулся ключ и в дом вошла вторая женщина, держа за руку сияющего от счастья Юджина. В руках у них были сумки, набитые продуктами. Вернулись с каникул из академии Невермор?       Женщина, готовившая еду, оторвалась от плиты, счастливо улыбнулась и пошла навстречу своей семье, готовая заключить их в объятия.       Но не успела она сделать и шага, как мир вокруг вновь поплыл, и Уэнсдей снова провалилась в безвременье.       В этот раз все исчезло без следа. Не было ни дня, ни ночи, ни гостиной, ни кухни. Только кромешная тьма и три призрачные фигуры, стоящие в ряд. И все они улыбались. Улыбались безумной, зловещей улыбкой, от которой кровь стыла в жилах.

А затем разверзся ад.

      Изо рта Юджина хлынула густая, черная кровь, смешанная с чем-то тошнотворно-зеленым, похожим на желчь. Его тело забилось в конвульсиях, а затем начало растворяться, словно под воздействием какой-то мощной кислоты, превращаясь в мерзкую, зловонную лужу.       Уэнсдей хотела закричать, но горло сдавил спазм, не давая издать ни звука. Она была лишь беспомощным зрителем этого кошмарного спектакля, обреченным наблюдать за гибелью невинного.       А две его матери, с лицами, искаженными безумной радостью, произнесли в унисон: — Мы счастливы здесь. Иди к нам!       Их головы резко дернулись в сторону, шеи с громким хрустом вывернулись под неестественным углом, и они, словно сломанные куклы, безжизненно рухнули на землю.       Уэнсдей судорожно вздохнула, словно вынырнув из ледяной воды, и в ужасе увидела, что стоит над телами женщин, оставив на их бездыханных лицах страшные ожоги, словно выжженные клейма. Ее собственные руки пылали нестерпимым жаром, словно объятые адским пламенем.       Что, черт возьми, здесь творится?       В панике она взглянула на лица женщин, ожидая увидеть ужасные раны, но… ничего не было. Их кожа была гладкой и чистой, словно прикосновение ее рук не оставило и следа. — Чё? — выдохнула Уэнсдей, словно разбуженная от кошмара. Разум отказывался воспринимать происходящее.       На сломанных, непослушных ногах она поднялась, пытаясь осмыслить увиденное. Призраки исчезли, растворились в воздухе, словно их и не было.       Что это значит? Куда они подевались?       Не находя ответа, она машинально натянула обратно свои паучьи перчатки, пытаясь скрыть дрожь в руках. — Паучок, я фиксирую повышение температуры твоего тела до 98 градусов по Фаренгейту, — раздался в ее голове обеспокоенный голос Э.Н.И.Д., — Тебе нужна медицинская помощь. — Плевать… — пробормотала Уэнсдей, стараясь собраться с мыслями и подавить нарастающую панику.       Она вышла из дома, словно лунатик, не понимая, где она находится и что происходит. Первой, кого она увидела, была Юри, стоявшая на крыльце и с тревогой смотрящая на нее. — Ну, что смогла узнать? — спросила коп, пытаясь скрыть волнение за ее состояние. — Н… ничего… Ничего… — прошептала Уэнсдей, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а мир вокруг расплывается, теряя очертания.       Она сделала шаг назад, оступилась на скользкой от снега ступеньке и едва удержалась от падения, оказавшись в опасной близости от лица Юри. — Мы, получается, вышли ради половины минуты? — саркастично поинтересовалась Ватанабе, хмуря брови. В ее взгляде читалось недоверие и тревога. — Я… я скажу позже. Хорошо? — выдохнула паучиха, чувствуя, что еще немного, и она потеряет сознание. Ей необходимо было бежать отсюда.       Она оттолкнулась от крыльца, словно оттолкнувшись от края пропасти, и, выпустив тонкую, но прочную нить паутины, взмыла в ночное небо, исчезнув в холодной, безжалостной тьме. — Ну, давайте тогда собираться тоже, — вздохнула капитан, глядя вслед удаляющейся фигуре. — Собирайте всё, и здесь оставьте патруль. На всякий, — добавила она, понимая, что это место проклято, и патруль вряд ли чем-то сможет помочь. Интуиция подсказывала, что это не просто убийство, а что-то гораздо более зловещее, что-то, с чем им еще предстоит столкнуться.

***

Some folks like water       Залитый потом и спертым запахом дешевого пива, закопченный коридор за кулисами зиял, словно пасть зверя, готового выплюнуть в мир очередную порцию хаоса. Some folks like wine       Здесь, в полумраке, где тени сговаривались с шепотами, и рождались кошмары, скромно ютилась обшарпанная афиша, выцветшими красками кричавшая: «Tonight: Hell's Knights — Strychnine!». But I like the taste       Этот кадр, заляпанный чем-то липким и подозрительным, идеально подходил для начала клипа — грубого, грязного и чертовски честного. Of straight strychnine (hey, hey)       В гримерке, больше похожей на пыточную, царил бардак, запечатленный на дергающейся камере молодого оператора, будто впервые увидевшего что-то подобное. You may think it′s funny       У стены, под тусклой лампочкой, отбрасывающей причудливые тени, корчился Фестер Аддамс. Он маниакально вглядывался в свое отражение, превращая лицо в жуткую маску. That I like this stuff       Черный грим, словно нефть, растекался по впалым щекам, подчеркивая безумие во взгляде. Морщинистая кожа, казалось, помнила все грехи этого мира. But once you've tried it       Камера выхватывала детали: серебряные кольца в форме черепов, дрожащие пальцы, измазанные чем-то липким, словно кровью, и глубокие морщины, в которых, казалось, поселились тени прошлого. You can′t get enough (wow!)       Другие члены «Рыцарей Ада» — словно сбежавшие из фильма ужасов, расползлись по гримерке. Один, похожий на ожившего мертвеца, самозабвенно терзал гитару, корпус которой был обмотан цепями и украшен человеческими костями. Wine is red       Инструмент, казалось, источал зловещую энергию, готовую взорваться в любой момент. Другой, с безумным взглядом, вставлял клыки вампира, а в его глазах плескалась нездоровая гордость. Poison is blue       Камера плавно скользила по закопченным стенам, выхватывая детали: распотрошенные куклы, окровавленные бинты, фотографии расчлененных тел. В воздухе витал спертый запах дешевого пива, пота и чего-то гнилостного, словно сама смерть заглянула в гости. Strychnine is good       Наконец, все замерли в предвкушении. Камера тряслась, словно в лихорадке, следуя за группой к выходу на сцену. Стоп-кадр: Фестер, обернувшись, смотрит прямо в объектив. В его глазах — смесь безумия, злобы и какой-то странной обреченности. For what's ailin' you (wow!)       Он ухмыляется дьявольской улыбкой, обнажая гнилые зубы, и произносит едва слышно: «Strychnine…». Wine is red Poison is blue Strychnine is good For what′s ailin′ you (wow!)       С этого момента начинается настоящий ад. If you listen to what I say       Сцена — воплощение готического кошмара. Каменные стены, покрытые паутиной, кости, торчащие из пола, ржавые цепи, свисающие с потолка — все кричало о смерти и разрушении. You'll try strychnine some day       В полумраке колыхались тени, словно души, истерзанные грехами. Make you jump, it′ll make you shout       Камера, словно бесплотный дух, металась в обезумевшей толпе. Лица фанатов искажены гримасами восторга и ужаса, их глаза горят дьявольским огнем. It'll even knock you out       Это не просто зрители — это приверженцы культа «Рыцарей Ада», готовые отдать душу за глоток темной энергии. Оператор спускался в самый ад. Some folks like water       Музыканты вышли на сцену, словно демоны, вырвавшиеся из преисподней. Кожаные костюмы, шипы, цепи, зловещий макияж — все создавало ощущение зловещего ритуала. Свет софитов резал глаза, но никто не отводил взгляд. Some folks like wine       Фестер был в центре внимания, словно проклятый пророк, вещающий о конце света. Его голос, хриплый и надрывный, проникал в самое сердце, пробуждая темные желания и подавленные страхи. But I like the taste       Камера, словно одержимая, следила за каждым его движением, каждым жестом, запечатлевая его безумие и отчаяние. Of straight strychnine (wow!)       Во время гитарного соло мир вокруг распадался на частицы. Камера вращалась, искажая перспективу, создавая ощущение тошноты и дезориентации. На заднем плане вспыхивали психоделические проекции: кадры насилия, эротики, религиозного фанатизма — все сливалось в единый поток безумия. Strychnine hey, hey       Танцоры, одетые в лохмотья и маски, корчились на сцене, имитируя агонию отравления. Их тела изгибались в неестественных позах, словно они были марионетками в руках злого кукловода. Камера, приближаясь, показывала их лица крупным планом: безумные глаза, слюна, стекающая по подбородку, гримасы боли и экстаза. Strychnine hey, hey (wow!)       Кульминация наступила внезапно и неотвратимо. Фестер, словно одержимый, достал шприц, наполненный зеленоватой жидкостью. Наркотик? Яд? Или эликсир бессмертия? Неважно. Он всадил иглу в вену и влил содержимое в свою кровь. Strychnine hey, hey       Оператор снимал его лицо крупным планом: глаза закатывались, на губах появлялась пена, тело сотрясалось в конвульсиях. Фестер корчился на сцене, словно демон, терзаемый адским пламенем, но на его лице читалась блаженная улыбка. В этот момент музыка стихла, словно оборвалась нить жизни. Strychnine hey, hey       Наступила зловещая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Фестера и стуком капель пота, падающих на грязный пол. Все замерли, затаив дыхание. Казалось, время остановилось. Strychnine hey, hey       Затем, словно очнувшись, камера медленно отъехала, показывая затихшую сцену, окутанную дымом и тенями. Фестер лежал на полу, неподвижный, с блаженной улыбкой на лице. Вокруг него стояли музыканты, словно верные последователи, готовые разделить его судьбу. Strychnine hey, hey       Камера задержалась на мертвом лице Фестера, запечатлев его последнюю гримасу для вечности. Что это было: триумф или поражение? Освобождение или проклятие? Каждый зритель должен решить сам. Strychnine hey, hey       На черном экране появилась надпись, написанная готическим шрифтом: «Hell's Knights — Strychnine. The End.» Strychnine hey, hey       Этот клип — не просто музыкальное видео. Это — портал в мир безумия, темных желаний и запретных истин. Strychnine hey, hey       Путешествие в ад, из которого невозможно вернуться прежним. Зритель выплюнут обратно в реальность переосмыслившим свои ценности. Strychnine hey, hey Strychnine hey, hey (wow!) Strychnine hey, hey Strychnine hey, hey Strychnine hey, hey Strychnine hey, hey

***

      Она приподнимает край маски, впуская в легкие морозный воздух ночного Нью-Йорка. Зима здесь никогда не была по-настоящему суровой, но сегодня, когда кровь кипела в ее венах, а разум был отравлен видениями, ей необходимо было это ледяное прикосновение, как глоток воды в пустыне. Ей нужно было хоть ненадолго отвлечься от мыслей о Энид, и хоть немного охладиться.       Дрожащими пальцами Уэнсдей набирает номер Энид.

Дзиииииинь. Дзииииииинь.

— Наконец-то, ёб твою мать, Аддамс! Энид с тобой?! — голос Йоко, грубый и сорванный, словно удар хлыстом, обрушился на нее из динамика.       Зрачки Уэнсдей расширились от неожиданности. Ее обычно непроницаемое лицо исказилось от удивления и тревоги. — Й… Йоко?! Э… это ты? — запнулась Аддамс, не в силах поверить своим ушам. — Нет, блять, Лариса Уимс, — прорычала Йоко в трубку. — Я спрашиваю, Энид с тобой?! Где она, черт возьми?! — Нет, я скоро буду, — пробормотала Аддамс, чувствуя, как ее охватывает паника.       И оборвав связь, отбросила телефон в сторону.       Смерть родителей Юджина… Возможно, и смерть самого Юджина… Пропажа Энид…       Неужели это… связано?       Эта мысль, словно ледяная игла, пронзила ее разум, заставляя содрогнуться от ужаса.       С яростью натянув маску на лицо, она прыгнула с крыши, доверяясь лишь паутине и своим инстинктам.       «Что с Энид? Что с ней, черт побери?!» — роились в ее голове мысли, словно стая голодных крыс, пожирая остатки здравого смысла и заменяя их животным страхом. Она вновь винила себя, что бросила её.       Прошло несколько мучительно долгих минут, прежде чем Уэнсдей, словно выпущенная из катапульты, достигла академии Невермор. Э.Н.И.Д., ее верный ИИ, бесстрастно доложила: «Фиксирую сигнал телефона Синклер у пчелиного дома».       Сердце бешено заколотилось в груди, и, не теряя ни секунды, она бросилась вниз, в темную бездну, надеясь, что еще не поздно. Сорвавшись с крыши, она увидела открытую дверь пчелиного дома, отсутствие жужжащих пчел, которые обычно оберегали этот уголок академии, и две фигуры, застывшие в свете луны, словно каменные изваяния. Дивина и Йоко. — Ого, быстро, Аддамс, — ухмыльнулась Йоко, в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на триумф.       Дивина смотрит удивлённо то на Аддамс, то на Йоко, удивлённая, неужели…       Уэнсдей вновь поразилась ее проницательности, но времени на размышления не было. Она знала, что сейчас нельзя допустить ни малейшей ошибки.       Это тайна, которую нужно сохранить любой ценой. — Я не Уэнсдей, — прорычала паучиха, стараясь придать голосу как можно больше хрипоты и злобы. — Не пизди, я тоже хищница, — усмехнулась Танако, прожигая ее взглядом. — Ты знаешь, где Энид?       В голосе Йоко звучала не только угроза, но и отчаяние, и это заставило сердце Уэнсдей сжаться от боли. — Я… если бы я знала, я бы не была здесь, — ответила Уэнсдей, стараясь говорить как можно убедительнее.       И приняв решение, сбросила паучью перчатку. Открывая своё лицо. — Дай её телефон. — На, но за…       Не дослушав, Уэнсдей выхватила из ее рук телефон, ощущая прикосновение холодного металла, и в этот же момент мир вокруг снова перевернулся с ног на голову.       Пространство, словно повинуясь невидимой силе, вновь начало сжиматься, затягивая ее в вихрь воспоминаний, страхов и предчувствий.       Все исчезло. Пчелиный дом, Йоко, Дивина…       Она вновь оказалась в их общей комнате. Той самой комнате, где они делили радости и печали, где звучал смех и шепот, где рождалась их любовь.       Хм… Может, это всего лишь совпадение? Ладно. Неважно. Сейчас главное — Энид.       Она заметила, что Энид одета ровно в тот самый мягкий, уютный свитер, в котором однажды, в порыве откровенности, призналась ей в любви. Синклер нервно ходила по комнате из угла в угол, словно тигр в клетке, и в каждом ее движении чувствовалось какое-то смутное беспокойство. — Уэнсдей, я люблю тебя! — вдруг выпалила она, словно выстрелила в пустоту. — Нет. Слишком резко.       Энид замолчала, развернулась и увидела Уэнсдей. На её лице отражалось смущение. — Уэнсдей, тут это, ну я короче люблю тебя, да? — пробормотала Энид, словно школьница, признающаяся в любви своему кумиру. — Фу. Не подходит. А может… — Она замолчала. — Уэнсдей, а что ты любишь? О, да, я тоже люблю… тебя. Не, не то.       Уэнсдей наблюдала за этими неуклюжими попытками, не понимая, зачем ей показывают этот фарс. Это была не реальность, а лишь искаженное отражение прошлого, лишенное искренности и тепла. Не выдержав, она подошла к Энид и, коснувшись ее руки, прошептала: — Я тоже тебя люблю.       В тот же миг локация сменилась, словно по щелчку пальцев.       Вместо комнаты с мягким светом и уютной атмосферой ее окружили темные, пропитанные запахом сырости стены пчелиного дома. Юджин, словно одержимый, стоял посреди комнаты, закручивая какой-то болтик в странном механизме. — Что думаете, ребят? — спросил он, глядя на… пчёл?       Уэнсдей не понимала, к кому он обращается. — Я тоже думаю, ей понравится. Но я слышал, она отвергла красавчика Ксавье. Куда уж мне до него?       Он замолчал и тихо продолжил: — Стоп. Что? Да, жизнь тяжела, особенно у таких как я. Нет, нет, я не могу просто сказать ей это. Нет, не могу просто сказать: Уэнсдей, я люблю тебя. Это… это неправильно. А вдруг она мне откажет? Помимо меня в академии ещё куча парней.

ЧЕГО, БЛЯТЬ?!

      Внезапно Юджин обернулся и посмотрел прямо на Уэнсдей. — Видишь, Уэнсдей, мне пришлось умереть, чтобы ты меня полюбила. И даже сейчас, ты думаешь не обо мне, — произнес он, и его голос звучал холодно и отстраненно. — Юджин? Ты… меня видишь? — прошептала Уэнсдей, не веря своим глазам. — Я умер, чтобы стать лучше. И теперь — да. Моя неуспокоившаяся душа видит тебя… — прошипел он, словно змея, готовая к броску. — Но… что убило тебя? — заикаясь, спросила Уэнсдей. — Уэнсдей… — То, что едва не покорило тебя, то, что мы посчитали прямой угрозой. Кто бы знал, что мы так сильно ошибались, — ответил Юджин, и в его глазах отразилась безумная тоска. — Симбиот… — прошептала Уэнсдей, словно вспоминая что-то важное. — Да. Всегда любил твою проницательность, — усмехнулся Юджин. — Почему… ты мне всё это рассказываешь? — с тревогой спросила Уэнсдей, чувствуя, как внутри нарастает ужас. — Потому что я всегда тебя любил, — ответил Юджин, и в этот момент его тело начало содрогаться в конвульсиях. Из его рта потекла густая, черная слизь, и Юджин начал превращаться… в чудовище.       Внезапно… ее словно окатили кипящим маслом.       Уэнсдей задохнулась от внезапной, адской боли, пронзившей каждую клетку ее тела, словно раскаленным клинком. Это был не просто жар, а всепоглощающее, выжигающее пламя, превращающее ее в живой костер.       Она закричала, сорвав голос, но этот вопль, полный ужаса и отчаяния, словно застрял в горле, не в силах вырваться наружу. Ее тело, сведенное судорогой, скрючилось на полу, словно сломанная кукла. — АААААААААААААААААААА! — хрипела она, чувствуя, как пламя пожирает ее изнутри.       Вокруг нее, словно в знойной пустыне, поднимались клубы пара, превращающиеся в зловещий дым, словно она и вправду горела заживо, превращаясь в пепел. — Уэнсдей! — крикнула Йоко, в ее голосе звучала паника и ужас. Она чувствовала, что с Аддамс происходит что-то немыслимое, что-то, выходящее за рамки ее понимания.       Адская боль нарастала, достигая своего пика. Еще немного, еще одно мгновение, и она просто сгорит дотла, превратившись в кучку обугленных костей.       Но вдруг… — Эй, Уэнсдей, — прозвучал знакомый, хрипловатый голос, словно доносящийся издалека. — Охладись, чё ты, ёптить? Не кипятись!       Она почувствовала, как на ее плечо ложится тяжелая, но такая знакомая рука. Рука ее любимого дяди.       И в тот же миг кипение прекратилось. Боль отступила, словно испугавшись чего-то, и оставив лишь слабость и изнеможение. — Ф… Фестер? — прошептала она, не веря своим глазам.       Перед ней, словно видение из прошлого, стоял ее дядя. Его лицо, доброе и немного безумное, светилось мягким светом, излучая спокойствие и умиротворение. — Фестер, — ответил он спокойно, словно ничего необычного не происходило. — Ч… что ты сделал? Я… я едва не… — она задохнулась, пытаясь отдышаться, и ощутила что-то липкое на своем лице. Кровь? — Я всего лишь дух, детка, — усмехнулся Фестер, качая головой. — Ничего бы не смог, даже если бы очень захотел. Тебе стоит поблагодарить свою мамулю. Это все ее заслуги.       Уэнсдей непонимающе посмотрела на дядю. — У тебя случился перегрев экстрасенсорных сил, — объяснил Фестер. — Твоя мощность вышла за все разумные пределы, ведь ты решила воспользоваться силами. Ты едва не сгорела изнутри. — Но… причём тут тогда мама? — Мортиша имеет с тобой очень крепкую связь, — ответил Фестер. — Она почувствовала, что ты горишь, и забрала на себя весь негативный эффект. Скинула часть нагрузки, чтобы ты не умерла. — Но… я едва не… — С ней всё в порядке, — перебил ее Фестер, видя ее нарастающую тревогу. — Она не мелкая ебанашка, перебравшая с наркотой, а взрослая и опытная экстрасенша, с гигантским опытом. Через полчаса отойдёт, как новенькая будет. — Дядя… — прошептала Уэнсдей, чувствуя, как ее глаза наполняются слезами. — Уэнсдей, ты всегда знаешь, что я скажу тебе правду, — произнес Фестер, глядя на нее серьезным взглядом. — И сейчас я говорю тебе правду: ты ебанашка. — Спасибо, вся в тебя, — хмыкнула она, стараясь скрыть дрожь в голосе. — А вот подъёбывать не надо, — притворно возмутился Фестер. — Тебе повезло, что Мортиша дома, а не на работе. В общем, ты поняла, что тебе нужно делать? — Не совсем, — призналась Уэнсдей. — Знаю, что Юджин теперь с симбиотом и хочет мне отомстить. Я не знаю, где они. Где Энид… — Сними маску, детёныш, — вдруг сказал Фестер.       И в тот же миг растаял в воздухе, оставив ее наедине с Йоко и Дивиной.       Подчиняясь неведомому порыву, Аддамс сорвала с лица маску, словно срывая с души последние оковы. Ее взгляд упал на зеркало, висевшее на стене. И то, что она увидела, повергло ее в ужас.       Из глаз ее текли черные, как смоль, слезы, обжигая кожу своим прикосновением. Из ноздрей сочилась кровь, алая, как рубины, словно жизнь покидала ее тело. А изо рта… Изо рта текла черная, густая жидкость, пропитанная запахом гнили и разложения. — Аддамс, твою мать! — закричала Йоко, отшатнувшись от нее, словно от чумной. — Не смей тут подыхать! — А? — пробормотала паучиха, словно просыпаясь от кошмара. — Ты как? — тихо спросила Дивина, в ее глазах отражалось искреннее беспокойство. — Я… я сейчас умоюсь и отправлюсь искать Энид, — прохрипела Уэнсдей, чувствуя, как внутри нее просыпается невиданная доселе ярость. — Я найду и спасу ее! — От кого? — нахмурилась Йоко, не понимая, что происходит. — Юджин… Юджин Оттингер, — ответила она, с трудом поднимаясь на ноги. — Как он… Энид же… — прошептала Дивина, словно осознавая что-то ужасное. — Он далеко не так прост, как нам казалось, — ответила Уэнсдей, и в ее голосе зазвучала сталь.

***

look at that here she comes       Бескрайняя свалка простирается до самого горизонта, утопая в серых тонах унылого пейзажа. here comes that girl again one of the cutest since i don't know when       Горы мусора, ржавые машины, покосившиеся постройки — все это создает гнетущую атмосферу. В этой безжизненной пустыне копошится фигура. but she don't notice me when i pass she goes with all the guys from outta my class       Это Фестер Аддамс, молодой, изможденный, но с безумным блеском в глазах. Он не просто ищет что-то полезное, он словно выискивает ответы в этом хаосе. but that can't stop me from thinkin' to myself she's sure fine lookin', man,       Его лицо крупным планом. Грязь испачкала его лоб, а под глазами залегли темные тени. she's something else       Вдруг он находит сломанную куклу и странно улыбается ей, в его улыбке больше безумия, чем радости. look at that 'cross the street there's a car built just for me       Фестер выполняет свою работу — он уборщик мусора. Это унизительный труд, где приходится терпеть насмешки и оскорбления. to own a car would be a luxury but right now i can't afford the gas       Он молча выполняет свои обязанности, но гнев клокочет в его глазах, готовый вырваться наружу. a brand new convertible is out of my class but that can't stop me from thinkin' to myself       В калейдоскопе кадров мелькает его жизнь: сон в грязной квартире, скудная еда, мечты о девушке, до которой ему никогда не дотянуться, и о машине, что кажется символом недостижимой свободы. that car's fine lookin', man, it's something else       Ночь. Фестер в одиночестве на свалке. Он садится, и его руки касаются старой, расстроенной гитары. hey, look at that just wait and see       Звуки, которые он извлекает, полны боли и отчаяния. Он поет о своих мечтах, которые кажутся призрачными миражами в этой грязной реальности. worked hard and saved my dough i buy that car and then i roll up with joe       Музыка становится громче, агрессивнее. Фестер вскакивает, его тело извивается в странном, безумном танце. get me that girl and we go ridin' around we look real sharp with the wide top down       Он кричит слова песни в пустоту, словно бросая вызов своей судьбе. i keep on dreamin' and thinkin' to myself when it all comes true, man,       На мгновение в его сознании вспыхивают образы: прекрасная, недоступная девушка, сверкающая машина. wow, that's something else       Но эти видения быстро сменяются картинами нищеты и разрухи, напоминая о жестокой правде. hey, look at that what's all this?       Внезапно Фестер осознает, что его мечты никогда не сбудутся. Отчаяние сковывает его, он опускается на землю, закрывая лицо руками. never thought i'd do this before but here i'm a-knockin' on her door my car's out front       Музыка стихает, становится печальной и надрывной. Фестер поднимает голову и смотрит в небо. В его глазах, сквозь пелену отчаяния, пробивается робкий луч надежды. and it's all mine it's a '41 job not a '59       И вот он снова один на свалке, окруженный мусором и тьмой. Но он не сдается. Он продолжает петь свою песню, и теперь в его голосе звучит не только боль, но и неистребимая вера в лучшее. i got that girl and i'm thinkin' to myself       Камера медленно отъезжает, показывая бескрайнюю свалку и одинокую фигуру Фестера, поглощенную этой безжизненной пустыней. Звучит последний, надломленный аккорд гитары. she's sure fine lookin', man,       Имя группы и название песни всплывают на экране, словно выцарапанные на ржавом металле. wow, she's something else       Этот рассказ передает не только последовательность событий, но и эмоциональную атмосферу клипа, позволяя зрителю прочувствовать историю Фестера и его «Рыцарей Ада». wow, she's something else

***

21:00.

      Нью-Йорк, словно спящий зверь, хранил свои тайны в густой темноте. Но в его цифровом чреве рыскала Э.Н.И.Д. — искусственный интеллект, созданный Уэнсдей Аддамс из отчаяния и гениальности.       Она подключилась ко всем камерам города, словно плела невидимую сеть, чтобы поймать ускользающую тень Юджина Оттингера.       В ход пошли даже американские спутники — ресурсы, которые Уэнсдей пришлось использовать по необходимости, сейчас на кону стояла не просто ее жизнь, а жизнь той, чей голос сейчас звучал в ее голове…       Прошло двадцать минут. Время, тянувшееся как патока, разбавленная горечью отчаяния.       Уэнсдей успела умыться, стерев с лица маску бесстрастия, за которой прятала бушующий внутри неё ураган. Кофе и энергетик лишь на время притупили усталость, а попытка сомкнуть веки обернулась пыткой — перед глазами стоял лишь один образ, залитый солнечным светом и смехом. Энид.

21:20.

— Что у нас? — прозвучал вопрос, холодный как лезвие, но с едва заметной трещинкой. Будто лед пытался скрыть бушующее пламя. — Обнаружено перемещение темной сущности в направлении Таймс-сквер. Видео прилагается, — ответил знакомый голос, полный тепла и оптимизма. Голос Энид Синклер.       Ирония была невыносимой.       Уэнсдей, создавшая Э.Н.И.Д. с голосом своей любимой, теперь получала отчеты о надвигающейся катастрофе из уст цифрового двойника.       На экране мелькнули размытые кадры — нечто черное, бесформенное, но невероятно быстрое прыгало по крышам, оставляя за собой лишь след из мрака. Веном. — Ты уверена, что цель — Таймс-сквер? — Уэнсдей сжала кулаки, пытаясь подавить дрожь в голосе. — Вероятность — семьдесят два процента, — ответил голос Энид, но в этот раз в нем не было привычной радости. Это был лишь бездушный, механический ответ.       Но даже этот сухой расчет причинял боль. Ведь за этими цифрами скрывалась ее Энид, заточенная в клетке, неспособная ни помочь, ни предупредить.       Аддамс натянула маску, скрывая за ней бледное, искаженное тревогой лицо. Она уже собиралась сорваться с места, как хищная птица, но на балконе возникла Йоко. Ее бледная кожа светилась в лунном свете, как у вампира из старых фильмов. — Смерти моей ищешь, кровососка? — процедила черноволосая… Черноволосая, облаченная в красно-синий костюм. — Нет, — прошелестела Танако, — ты единственная, кто может спасти *мою* подругу. А потому, прикрепи к себе эти маячки. И не умничай. — Я справлюсь и… Да кого, блять, я обманываю? Давай свой ебанный GPS, — огрызнулась Уэнсдей и, не церемонясь, прицепила к костюму несколько миниатюрных устройств, мерцающих зловещим зеленым светом. — Надо же, Уэнсдей Аддамс признает, что нуждается в помощи. Боюсь представить, что должно произойти, чтобы пошел дождь из жаб, — промурлыкала Танако, но в ее голосе звучала не только насмешка, но и тревога. — Иди на хуй, Йоко. Я спасу Энид — а потом ты ответишь за свои слова, — прошипела паучиха, и выпустила в ночь шелковую нить паутины, уносясь прочь.       Она парила над городом, словно хищная птица, высматривая добычу. Её сверхъестественное чутье металось от одной точки к другой, как испуганная мышь. И вдруг… Прямо на середину Таймс-сквер из мрака появляется НЕЧТО. Гигантское, возвышающееся над людьми, словно оживший кошмар. Метра два с половиной, не меньше. Ткань реальности словно искривлялась вокруг этого существа, и описать его словами было невозможно. Он… Оно… Такой Энид никогда не была.       Внезапно существо издало утробный рык, от которого задрожала земля, и швырнуло легковушку, словно игрушку, в сторону небоскреба. Толпа с воплями рассыпалась в стороны, как стая перепуганных крыс. Но Веном уже готовился к прыжку.       Слишком медленно. Слишком предсказуемо.       Нога в красно-синем трико взметнулась в воздух и врезалась точно в челюсть Венома. Удар был такой силы, что существо рухнуло на землю, пробив головой асфальт, словно хрупкий лед. — Твою-то мать, Юджин, ты… Ты же был социофобом, а теперь, смотри, как к людям потянуло, — цинично усмехнулась Уэнсдей, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Уэнсдей… Аддамс… — прохрипело существо из-под обломков бетона. Слова давались ему с трудом, и слава богу, что никто из толпы не мог их слышать. — Человек… Паук…       Веном поднялся, двигаясь с неестественной, пугающей грацией. — Надо же, и в таких узких кругах я всем знакома. Знаешь, что? Я просто поражаюсь своей популярности, — съязвила Уэнсдей, готовясь к худшему. — Ты… Умрешь! — проревел он, и бросился в атаку, словно разъяренный зверь.       Аддамс, подчиняясь инстинкту выживания, увернулась от удара, отступив назад, на паутине. Рано контратаковать. Слишком рано. Она чувствовала, как безумие Венома бурлит вокруг неё, но что-то ещё примешивается к этому безумию. Что-то знакомое.       Неоновые огни Таймс-сквер, словно предсмертные огоньки, плясали на черной, пузырящейся коже Венома, когда он обрушил свой гнев на многострадальный асфальт. Ударная волна, словно адский выдох, пронеслась по площади, заставив рекламные щиты дрожать в предсмертной агонии, а стекла витрин зазвенеть в паническом вопле, словно души грешников, молящих о пощаде.       Уэнсдей, словно призрачная тень, ускользнула в сторону, но когти Венома все же задели её, отбросив к автобусной остановке, словно тряпичную куклу. «И что я скажу страховой? Что меня сбил космический симбиот?» — с черным юмором подумала она, прежде чем, словно дикая кошка, вывернуться в воздухе и приземлиться на ноги, готовая к кровавому танцу.       Веном, словно зверь, сорвавшийся с цепи, бросился в атаку, его когтистые лапы тянулись к ней, словно к последнему глотку жизни. Но Уэнсдей не была жертвой. Годы тренировок, отточенные до совершенства паучьи инстинкты — она была хищником, ждущим своего часа.       Выпуская в небо струи полётной паутины, она взмыла над толпой обезумевших от страха людей, превратившись в красный и синий вихрь, мелькающий между небоскребами, словно дьявольская карусель. Под ней бушевал хаос, апокалипсис в миниатюре. Люди бежали, спотыкались, падали, моля о спасении, а она, Паук, должна была остановить эту вакханалию смерти, не допустив новых жертв.       Словно торнадо из плоти и злобы, Веном крушил всё на своем пути, превращая Таймс-сквер в свой личный ад. Его щупальца, словно живые змеи, извивались, охотясь за ней, но Уэнсдей танцевала между ними, словно балерина на минном поле. Удары ног, акробатические трюки, паутина, используемая как оружие и щит — она была воплощением скорости и грации.       Но с каждой секундой, с каждым ударом, она чувствовала, как силы покидают её. Веном был неумолим, его ярость не знала границ. Ей приходилось не только сражаться, но и спасать людей, вытаскивая их из-под обломков, создавая паутинные коконы, чтобы защитить от града осколков.       Сердце колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, легкие горели огнем, мышцы дрожали от напряжения. Она знала, что эта битва не будет длиться вечно.       Веном обрушил на неё шквал атак, вынуждая отступать, использовать ударную паутину, чтобы сдержать его натиск. Но бесполезно! Его тело, словно бездонная пропасть, поглощало энергию, становясь лишь сильнее, безумнее. «Нужно что-то радикальное. Что-то, что заставит его блевать радугой от удивления», — с мрачной иронией подумала Уэнсдей.       Рискуя всем, она подлетела к нему вплотную, выстрелив в лицо мощнейшим зарядом электропаутины. Разряд в тысячи вольт пронзил его тело, вызвав судороги, достойные эпилептического припадка.       Веном взвыл, словно раненый зверь, но не упал. Его тело, словно живой аккумулятор, поглощало электричество, преобразуя его в ещё большую ярость. «Вот же сукин сын!», — прорычала Уэнсдей, понимая, что совершила ошибку.       Схватив её за ногу, словно охотник, поймавший добычу в капкан, Веном швырнул её в сторону огромного рекламного щита. Удар был чудовищным, зрение померкло, в ушах зазвенело, словно от взрыва гранаты.       Она пробила щит насквозь, словно бумажную стену, и рухнула на землю, превратившись в груду сломанных костей и порванной ткани. Боль пронзила всё тело, словно тысячи раскаленных игл, но она не могла, не имела права сдаться.       Не сейчас. Не тогда, когда Энид была в руках этого чудовища. ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД! ЭНИД!       Имя любимой девушки пульсировало в её голове, словно набат, заглушая боль, призывая к действию.       С трудом, превозмогая страх и боль, она поднялась на ноги. — Надо же, а я-то думал, что ты наконец-то сдохла, — прохрипел Веном, приближаясь к ней, словно к поверженной добыче.       Игнорируя его слова, Уэнсдей бросилась в атаку, словно разъярённый берсерк, уклоняясь от его когтей, словно от прикосновения смерти. Ярость, отчаяние, любовь — всё это смешалось в её сердце, давая ей силы, которые казались невозможными.       Эта битва ещё не окончена!       Уэнсдей заманила Венома в ловушку, к покосившимся строительным лесам, словно обреченным крестам, возвышающимся над зияющей пастью стройки. Она знала, что рискует всем, но выбора не оставалось. Это был их последний шанс. — Давай, Веном! — крикнула она, сплевывая кровь, смешанную со слюной. — Покажи мне, на что ты способен, ублюдок!       Веном взревел, словно сам дьявол, и обрушил свой кулак на хрупкую конструкцию. Металл заскрипел, завыл, словно раненый зверь, и леса начали рушиться, превращаясь в хаотичный каскад железа и бетона.       В этот момент Уэнсдей, словно призрак, взмыла вверх, выпустив в Венома град сокрушительных ударов. Ноги, словно клинки, рассекали воздух, обрушиваясь на его лицо, шею, живот, пытаясь использовать его силу против него самого.       Веном отступал, рыча от боли и ярости, но его глаза горели безумным огнем. Внезапно, он обрушил свой кулак на землю, создавая ударную волну, которая прошла сквозь нее, словно землетрясение.       Уэнсдей, словно пушинка, отлетела в сторону, но Веном был быстрее. Словно из ниоткуда, он выпустил в небо струи паутины, взмыв вверх, словно темный ангел, летящий в ад. — Э… что за хрень? — пробормотала Уэнсдей, не понимая, что происходит.       Веном, словно обезумевший акробат, летел по ночному небу, размахивая руками, словно крыльями. И вдруг, посреди этого безумия, из его глотки вырвался знакомый голос… голос Юджина? — ПОЧТИ КАК НА ГАВААААААЙЯААААААХ!       Глаза Уэнсдей расширились от ужаса. Это была её фраза, их с Энид кодовое слово. Веном украл её, осквернил! — Это, блять, моя фраза! — закричала она, словно раненая зверь. — А мне похуй! — взревел Веном, разворачиваясь в воздухе и бросаясь на Уэнсдей, словно разъяренный бык.       Осознание пришло слишком поздно. Она не успела среагировать. Увернувшись в самый последний момент, она почувствовала лишь касание когтей, опаливших её кожу, словно огнем.       Импульсивно выпустив паутину, она обхватила Венома, раскручиваясь в воздухе, словно смертоносный волчок, и швырнула его в ближайшее здание, словно гнилую тряпку.       Здание содрогнулось в предсмертной агонии, рассыпаясь в пыль и обломки, словно карточный домик, раздавленный ногой великана. Но Веном не собирался задерживаться в этой братской могиле. С дьявольской грацией он приземлился на землю, окутывая всё вокруг своей зловещей тенью.       Уэнсдей, словно выброшенная на берег жертва кораблекрушения, поднялась на ноги, и её взгляд зацепился за знакомые очертания. Сердце пропустило удар. Она узнала это место, узнала его слишком хорошо… — Иронично», — прошептала она, и в её голосе, обычно холодном и бесстрастном, прозвучала неприкрытая горечь, — очень иронично! — Я знал, что ты это оценишь, Паучок, — прорычал Веном, словно восставший из глубин преисподней. Его голос, полный ненависти и злорадства, резал слух, словно лезвие, — Место твоей величайшей победы. Место твоего освобождения. Теперь это место станет твоей могилой!       Словно одержимый, он взмыл в воздух, направляясь к строительной площадке, словно возвращаясь домой. И Уэнсдей поняла, что всё это — тщательно спланированная ловушка, а она — всего лишь пешка в чужой игре. — Э.Н.И.Д.! Найди её! — прорычала Уэнсдей, и её голос, в этот раз, дрогнул. — Проанализируй все планы здания! Подключи все спутники, камеры, тепловизоры, гребаные мысли, если понадобится, но найди Энид! Она должна быть где-то там! — Принято, — ответил ИИ, и даже в его бесстрастном голосе Уэнсдей почудилось что-то зловещее, — Начинаю анализ местности в поисках Энид.       Уэнсдей, словно раненый зверь, почуявший кровь, бросилась в погоню за Веномом. К месту их последнего танца. К месту, где она надеялась положить конец этому кошмару раз и навсегда.       В ее голове билась только одна мысль: «Я найду тебя, Энид. Я спасу тебя. Чего бы это ни стоило».       Он ждал ее. В черном монолите строящегося здания. — Ты помнишь это место, Аддамс? — спросил Веном, и его голос эхом разнесся по площади, словно насмешка.       Уэнсдей остановилась, на границе света и тени, и её взгляд, холодный и пронзительный, устремился на Венома. — Да, я помню его. Слушай, Юджин, я одного не пойму… Зачем? — спросила она, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Ты был моим другом, моей опорой. А теперь ты… — Юджин мёртв, Паучок. Его больше нет. И симбиота тоже. Есть только Веном, — прорычал он, и в его глазах вспыхнула безумная ненависть. — Я отвечу за них обоих. Они любили тебя… И умерли из-за тебя!       Уэнсдей покачала головой, пытаясь унять боль, сжимавшую сердце, словно тиски. — Я пришла сюда, чтобы спасти тех, кто мне дорог. Юджин, я знаю, что ты где-то там. Скажи мне, где Энид! Я спасу вас обоих!       Но ее слова были пустым звуком. Веном, словно глухой, не слышал ее мольбы. Он лишь сжал кулаки, готовясь к последней, смертельной схватке. В этот раз выживет только один. — Тебе не спасти её, Паучок! — выплюнул Веном, и его голос сочился ядом, словно змеиный укус. — Она уже там, где ей самое место. В моём личном аду. — Не смей… — прошипела Уэнсдей, и её глаза сузились до щелок, выдавая всю ту ярость, что клокотала в её душе. — Не смей даже прикасаться к ней. — А что ты мне сделаешь, Аддамс? — захохотал Веном, и его смех, словно скрежет металла по стеклу, отдавался эхом в пустом здании. — Убьешь меня? Да ты и мухи не обидишь! Ты слишком слаба! Слишком… человечна. — Заткнись! — взревела Уэнсдей, и ее тело, словно натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения. — Ты ничего не знаешь обо мне! Где Энид?! — А, твоя маленькая волчица… — промурлыкал Веном, и в его голосе проскользнуло нечто, от чего кровь в жилах Уэнсдей заледенела. — Она ждёт тебя, Паучок. Она жаждет этой встречи. Она… Будет свидетельницей твоей смерти. — Не смей её трогать! — прорычала Уэнсдей, и в её глазах вспыхнуло пламя, обжигающее яростью. — Я вырву тебе сердце, Веном! Я лично отправлю тебя в ад, где тебе и место! — Ты думаешь, у тебя есть выбор, Паучок? — прошипел Веном, и его ухмылка стала еще более зловещей. — Ты уже проиграла. Ты попалась в мою паутину. Здесь, на этом проклятом месте, где ты когда-то почувствовала себя всесильной, ты умрешь, и никто не услышит твой последний крик. — Это мы еще посмотрим, кто здесь сдохнет, — выплюнула Уэнсдей, и в её голосе не было и тени страха. Она выпустила серию паутинных зарядов прямо в лицо Веному, давая сигнал к началу финальной, смертельной пляски. Всё остальное — это бег от смерти.       В момент прыжка она уже выпустила паутину, словно та была её частью, а не отдельным объектом, и теперь она воспользуется ей, чтобы спасти не только себя, но и Синклер.       Уэнсдей бросилась в атаку. Щупальца Венома хлестали вокруг, словно живые плети, но она была слишком быстра. Она ускользала от них, словно тень, танцуя на краю пропасти. Паучиха выпускает быструю серию боевой паутины прямо в лицо симбиоту, пытаясь хоть немного его задержать. — Что с ней сделал? — мысленно спрашивает Уэнсдей.       Она уходит от него, намереваясь спасти Синклер. — Это всё, на что ты способна, Аддамс? — проревел Веном, и его голос, усиленный ретрансляторами, эхом разнесся по голому бетону. — Не разочаровывай меня. Я ожидал большего.       Но Веном, словно завороженный, наблюдал за ней, играя с ней в кошки-мышки. Он наслаждался её агонией, её отчаянием, её страхом.       Перепрыгивая с этажа на этаж, Уэнсдей осматривала каждый уголок, каждую щель, надеясь найти хоть какой-то след Энид. И вот, на седьмом этаже, в луче тусклого света, она замечает знакомую светлую макушку. — Энид!       Волчонок сидела на старом, ржавом стуле который стоял у бетонной колонне, прикованная цепями к этой самой колонне. Две капельницы, подключенные к её рукам, медленно вливали в её тело какую-то мутную жидкость.       Аддамс сорвалась с места, словно выпущенная из лука стрела. Её сердце бешено колотилось, а в глазах горел огонь ярости и отчаяния. — Энид! Энид, милая, ты как? — сорвался с её губ взволнованный шепот.       Она подлетела к ней, откинув с лица прядь непослушных волос. Её кожа была такой бледной, что в ней не было жизни.       Во рту появился металлический привкус.       Уэнсдей понимала, что всё серьёзно. — Твою мать… — выдохнула она. — У… Уэнсдей? — прошептала Энид, с трудом открывая глаза. Её взгляд был затуманен, а губы дрожали от слабости. — Да! Да, милая, это я! — воскликнула Уэнсдей, и её голос сорвался от волнения. — Я спасу тебя, слышишь? — Что… Что происходит? — пробормотала Энид, пытаясь приподняться, но цепи не дали ей этого сделать. — Просто отдохни, — мягко сказала Уэнсдей, — Скоро всё закончится. — Это так мило, так трогательно, — раздался знакомый голос, и от него по спине Уэнсдей пробежал холодок. — Ты думаешь, я позволю тебе её забрать?       Позади неё, словно призрак из ночного кошмара, возник Веном. Он был одет не в свою обычную черную броню, а в какую-то пародию на человеческий облик. Лицо — отдаленно напоминало Юджина, но в красных, безумных глазах плескалась лишь ненависть. Тело… Было чем-то другим, выходящим за рамки понимания. — А тебя, Юджин, я тоже спасу, — это была не просто фраза. Это была клятва, — И уничтожу симбиота. Раз и навсегда. — Наивная Аддамс… — сказал Веном. Это был не его голос. И не голос Юджина, но… что-то другое? — Ах, надо же, ты говоришь, словно настоящий герой, — иронично протянул Веном. — Я и есть настоящий герой, — сухо ответила Уэнсдей, отступая от Синклер, чтобы не подвергать её опасности. — Неужели? Тогда ответь мне, Паучок, что, по-твоему, отличает героя от чудовища?

Шаг.

— Мы оба убиваем, чтобы достичь своей цели. Но разница в том, что у меня есть цель, ради которой я готов на всё, а ты… Ты просто пытаешься казаться хорошей, — ухмыльнулся Веном, и его улыбка была такой же неестественной, как и его новый облик.

Шаг.

— Да, я, сука, чудовище, и я этим, блять, горжусь! — с неожиданной яростью выплюнул он, полностью копируя манеру Уэнсдей, её интонации, её жесты. — Ведь так говорят герои, разве нет? Или герои убивают сотню невинных людей в банке, потому что… Им можно всё?       Глаза Уэнсдей расширились от ужаса. Неужели он всё запомнил? — О да, Аддамс, я знаю о тебе всё, — он ухмыляется, — помню каждую твою мысль, каждое темное желание. Помню, как мы вместе наслаждались видом окровавленной вампирши, желая добить эту гниду. Тебе напомнить, что было потом, Паучок? Или всё-таки оставим десерт на потом? — У… Уэнсдей? — прошептала Энид, и её взгляд, полный ужаса и непонимания, был направлен на Уэнсдей.       Это было сложнее, чем она предполагала. Словно биться с собственными демонами, вырвавшимися на свободу. — Да, давай, расскажи ей всё, Юджин, — произнесла Уэнсдей, и её голос, несмотря на все усилия, предательски дрогнул. — Расскажи ей, как из-за тебя я чуть не потеряла её. Расскажи, как я пыталась найти её в других людях, но так и не нашла.       Веном опешил на секунду:       Это ненормально…       Она совсем не боится.       Что если…?       О нет…       Уэнсдей взглянула в глаза возлюбленной, в этих океанах хотелось тонуть вечность: — Но даже так, я знаю, что спасу и тебя. И себя. Обещаю.       Стоило ли оно того? Всё решится здесь. И сейчас.       Словно одержимая, Аддамс рванула вперёд, оставив соображения позади. Прыжок веры с зияющего проёма этажа, рывок паутиной — и она уже летит вверх, прочь от прикованной Энид. Пусть это и был импульсивный порыв, в нём была и тактическая необходимость — сейчас ей нужно было пространство для маневра, место, где она могла бы дать бой Веному, не рискуя жизнью подруги.       Снизу раздался рык, полный ярости и разочарования. Веном, словно сорвавшийся с цепи зверь, ринулся в погоню, позабыв о своей пленнице. «Отлично. Теперь ты там, где я хочу», — промелькнуло в голове Уэнсдей, но облегчения не было. Она знала, что Веном не остановится ни перед чем.       И тут, словно из ниоткуда, в голове раздался знакомый голос. Отцовский? — Уэнсдэээээй, где ты, моя хорошая девочка? Выходи, не бойся, я не укушу… Если только ты сама не попросишь.       Уэнсдей передёрнуло от отвращения. Веном копался в её голове, словно свинья в помойке, вытаскивая наружу самые грязные воспоминания и извращая их. «Сука. Только этого мне сейчас не хватало». — Не время для сантиментов, — прозвучал в её голове, как удар хлыста, голос Фестера. — У меня ещё не все дома, да и у Мортиши батарейки сели. «Что, блять?» — мысленно взвыла Уэнсдей, теряя контроль над ситуацией. — Послушай меня, пока я ещё вменяем, — отрезал Фестер, словно читая её мысли. — Сама ты с этой тварью не справишься. Тебе нужна моя сила, мой опыт. Я войду твоё тело, как бы мерзко это не звучало, но мне нужна подпитка, а твой энергетический потенциал сейчас нулевой. Мы используем для этого проводника, подойдёт Мортиша, но для этого нужна твоя воля, понимаешь? — Войдёт в меня только клинок, — прошипела Аддамс, пытаясь подавить тошноту, вызванную голосом Венома и навязчивым присутствием Фестера. — Ой, да ладно тебе, святоша, — хмыкнул Фестер. — Ты ещё не знаешь, какие извращения приготовила тебе твоя волчица. Но сейчас не до этого. Времени нет, малыш. Времени нет!       Словно в подтверждение его слов, паучье чутьё, до этого притупленное яростью, взорвалось в голове Уэнсдей, словно сверхновая. Она оттолкнулась от балки, кувыркаясь в воздухе, и в ту же секунду чёрная, когтистая лапа пронзила бетонную колонну, где только что стояла Аддамс. «Черт! Он слишком близко!» — Уэнсдей, это безумие! Нельзя так долго прятаться! — прозвучал в голове голос Мортиши, вкрадчивый и манящий. — Почему бы тебе просто не сдаться? Позволь мамочке обнять тебя… Почувствовать твой запах…       Уэнсдей содрогнулась от отвращения. Веном использовал все средства, чтобы сломить её, и это работало. В обратную сторону.       Фестер ощутимо дёрнулся внутри, как раненый зверь:       Холодок распространился по телу.       Нужно действовать. — Ладно, Фестер, — выдохнула она. — Я согласна. — Вот и славно, — отозвался Фестер, и его тон, обычно беззаботный и дурашливый, внезапно затвердел, словно сталь. — Но времени — в обрез, детка. У Мортиши сейчас лимит — две минуты, и ни секундой больше. Иначе… Мы оба сгорим. — А если ещё подождать? — спрашивает Аддамс-младшая. — Тут всё зависит не от меня, а от твоей матери, чем дольше я буду тобой, тем будет хуже ей. Сейчас её лимит две минуты, после, начнутся плохие процессы, которые уже не получится откатить, — поясняет Аддамс-старший. — У тебя получится войти моментально? — спросила Уэнсдей, стиснув зубы. — Скорее всего, да, — ответил Фестер. — А что у меня есть? Давай, — прошипела Уэнсдей, и выпустила паутину, закрепившись на балке.       Веном был уже близко, слишком близко. Его дыхание, от которого пахло падалью и гнилью, обдавало ее лицо, словно дыхание самой смерти. Сердце бешено колотилось, отсчитывая последние секунды.       И тогда, словно птица, бросающаяся в смертельное пике, Фестер обрушился на неё, сливаясь с её сознанием в болезненном экстазе. Молния пронзила ее тело, оставляя за собой лишь привкус озона и жженой плоти.       А потом — отступил, оставив после себя лишь привкус электричества на языке и предчувствие скорой гибели. — Отлично. — говорит Уэнсдей, — будь на готове. — Всегда на готове, мой капитан! — смеётся Фестер. — Отлично, — выплюнула Уэнсдей, и её голос, усиленный ретрансляторами костюма, прозвучал хрипло и угрожающе. — Пора заканчивать этот цирк, Юджин.       Внезапно, Аддамс выходит из своего укрытия.       Перед тем, как мы начнём, — говорит она, — я просто хочу понять тебя, Юджин. Когда я сказала, что никого не люблю, ты уже был в меня влюблён? — Да, — говорит Веном, — уже тогда. Но что это меняет? — Ты не побоялся помочь мне, не зная, паучиха я или помогаю ей. Ты не побоялся заложить в мои вебшутеры маячок, не побоялся рассказать об этом Энид. Дважды. Даже когда я была не в себе, ты не побоялся вместе с ней пойти против меня. Зная кто я. Скажи, почему ты испугался тогда? Возможно, тогда я бы могла выбрать тебя, вместо Энид. — Юджин всегда был трусом, — говорит Веном. — Всё это время, он просто боялся, поэтому и помогал, пытаясь казаться храбрым, он скрывал свой страх. И только перед своей смертью, он был полон решимости. Ах, как жаль, что ты этого не видела. Он и симбиот растворились, кислота сжигала их физические тела, пока наконец, они не сплелись воедино. Так родился я. Веном. — Надо же, какая чудесная байка. Но почему тогда такого не произошло со мной? Я особенная? — говорит Уэнсдей. — Именно. Ты была идеальным носителем симбиота, вы были совершенной формой существования. Но ты отказалась от этого, в пользу мнимой свободы. А он согласился, но был слаб. И теперь… его больше нет. — говорит Веном. — Юджин, я знаю, что ты всё ещё там. Дай мне освободить тебя, прошу! — говорит Аддамс. — Хахахахаха, — смеётся веном как вдруг… видно как его тело будто напрягается, и, внезапно начинает трястись, — ч… что? Э-этого не может быть! Ты не можешь!       Аддамс бросается в атаку, однако, оставалось не так много до симбиота, как вдруг, паучье чутьё заставляет её прямо в воздухе перегрупироваться, и отпрянуть от него, ведь, почти тут же, туда, где она летела, летит шип симбиота, но она успевает увернуться. — Никогда не понимал твоё это чутьё, — говорит Веном, пожимая плечами, — но оно работает, и это факт. — Неплохая ловушка, я даже купилась, — признаётся Уэнсдей.       Аддамс бросается в атаку, уворачиваясь от все попутных атак, и… ей удаётся вдарить по лицу Венома, сбивая с него всю спесь. Скорость, ловкость и боевой опыт, делали её крайне серьёзным противников, все эти качества позволяли ей уклоняться от его ударов, но с каждым разом это удавалось ей всё сложнее. Мощь симбиота была колоссальной.       Веном отмахивался от неё, словно от назойливой мухи. Его когтистые лапы рвали воздух, оставляя за собой лишь свистящий след. Уэнсдей кувыркалась, отскакивала от колонн, используя акробатику, чтобы держаться на расстоянии. Но это была лишь временная мера.       Она выпустила струю липкой паутины, надеясь запутать Венома, но тот лишь ухмыльнулся, разрывая ее с презрением. Щупальца симбиота хлестали по воздуху, пытаясь схватить её, словно змеи, и в одном из таких выпадов Веному удалось задеть Уэнсдей, швырнув её об арматуру.       Уэнсдей почувствовала кровь во рту. Зрение помутилось, но она быстро пришла в себя. Оттолкнувшись от балки, Уэнсдей выпустила паутинный заряд в лицо Венома. Паутина взорвалась, покрыв лицо Венома слоем липкой массы. Она знала, что это не остановит его, но даст ей несколько секунд.       Она атаковала серией быстрых и точных ударов, целясь в глаза, в шею, в те места, где броня Венома казалась слабее. Веном взревел, отступая назад, но его ярость лишь возрастала.       Он нанёс ответный удар, от которого Уэнсдей еле успела увернуться. Его кулак пробил бетонную колонну насквозь, и лишь чудом она осталась невредимой.       Она отскакивает от него, и вслух произносит: — Твой черёд, — словно призывая симбиота, но она говорит это дядюшке.       Фестер вселяется в её тело. — А ты реально сильная, — говорит он, и моментально залечивает с помощью своей силы все её ранения, восстанавливая её организм. Единственное, что он не может убрать — боль. Но ему и не надо.       Тело Уэнсдей, юное и тренированное, вспыхнуло энергией, словно перегруженная электростанция. — Ну что, потанцуем, мудак? — прозвучал хрипловатый, незнакомый голос Уэнсдей.       Веном опешил. Такой фамильярности он точно не ожидал.       Прежде чем он успел что-либо предпринять, Уэнсдей, словно пружина, сжатая до предела, сорвалась с места. Скорость и ловкость помножились на опыт Фестера, превращая её в неуловимую тень.       Интуиция была отброшена — Фестер не понимал эти паучьи штучки. Только расчёт, только точность, только годы тренировок.       Веном замахнулся, намереваясь снести ей голову одним ударом, но Уэнсдей прогнулась в неестественной позе, избежав смертельного касания. Его кулак с силой врезался в бетонную стену, оставив после себя лишь зияющую дыру.       «Слишком медленный», — пронеслось в голове Уэнсдей, когда она, словно разъяренная кошка, вцепилась в Венома, осыпая его градом быстрых и точных ударов. Она била его в лицо, в шею, в живот, стараясь использовать его собственную силу против него самого.       Но этого было мало. Веном, словно обезумевший бык, отмахивался от неё, как от назойливой мухи. Его щупальца, словно живые змеи, пытались схватить её, но Уэнсдей была слишком ловкой. Она уклонялась, прыгала, кувыркалась, используя каждый сантиметр пространства, чтобы оставаться в живых.       Внезапно Фестер, словно решив добавить изюминку в эту кровавую пьесу, сотворил нечто совершенно неожиданное. Он использовал приём, который всегда презирал — удар ниже пояса.       Нога Уэнсдей, словно молния, взметнулась вверх и с силой врезалась Веному прямо между ног. Веном взревел от ярости и боли, отшатнувшись назад. В глазах потемнело, и мир на мгновение перестал существовать.       К счастью, это не помогло. Признаться честно, Уэнсдей никогда не била так в жизни.       Что-ж, пофиг.       Фестер, не теряя времени, зарядил кулак электричеством. Его пальцы засветились синим пламенем, а в воздухе запахло озоном. Сжав кулак, он обрушил его на голову Венома, пронзая его тело мощным электрическим разрядом.       Существо взвыло, забившись в конвульсиях. Казалось, что еще немного, и Веном будет повержен.       Но… Что-то было не так. Фестер чувствовал, как силы покидают его, как Мортиша начинает слабеть. Ему нужно было заканчивать, и заканчивать быстро.       Выпустив сознание Уэнсдей, произнёс: — В целом, что было — то сплыло. Ну… кроме меня, — сказал он. А после, увидев глаза Уэнсдей, смутился: — Может, лучше его сейчас добить?       Но Уэнсдей, не обращая внимания на его слова, уже летела вниз, к Энид. — Сейчас главное — спасти Энид, — ответила она, и её голос, вернувшись к прежней хладнокровности, звучал, словно приговор. — Потом мы поквитаемся с ним.       Она должна была добраться до Энид, пока не стало слишком поздно.       Уэнсдей приземлилась на седьмом этаже, и её взгляд тут же метнулся к Энид. Она действительно выглядела чуть лучше, бледность немного отступила, но в её глазах всё ещё читалась растерянность.       Прочь сомнения!       Аддамс сорвала замок цепей, словно гнилую нить, и с яростью вырвала капельницы из вен Энид, избавляя её от одурманивающего влияния снотворного. — Энид, послушай меня! — почти прокричала Уэнсдей, хватая её за плечи и заглядывая прямо в глаза. — Ты должна бежать! Понимаешь?!       Энид покачала головой, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я… Я не оставлю тебя, Уэнсдей! Не в этот раз! — Это не твой бой, милая, — мягче произнесла Уэнсдей, и в её голосе проскользнули нотки отчаяния. Ей было страшно оставлять Энид одну, но она знала, что так будет лучше для неё. — Ты не сможешь мне помочь. Я должна закончить это сама.       Она обвила её талию паутиной, словно хрупкую куколку, и, вытолкнув её в зияющий проём, прошептала: — Уходи, прошу тебя. Доверься мне. Я справлюсь. — Уэнсдей… Я верю в тебя! — крикнула Энид, и, приподняв уголки маски, коснулась её губ горячим, отчаянным поцелуем. — Спаси его, тигрица!       Аддамс ответила на поцелуй, но лишь на мгновение. Она чувствовала вкус её слёз, ощущала её страх, и это лишь подстегнуло её ярость. «И всё же, я должна это сделать». — подумала Аддамс.       Но медлить было нельзя. Нужно спасать Юджина, а на это времени было катастрофически мало.       Сделав глубокий вдох, она поднялась на этаж выше и замерла, прислушиваясь к тишине. Вокруг — лишь голые стены, балки перекрытия и холодный, пронизывающий ветер. Венома нигде не было. «Что за хрень?» — Ой, ты что, спрятался, как трусливый койот? — пропела Уэнсдей, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более небрежно. — Как неловко…       Закрыв глаза, она полностью доверилась своему паучьему чутью, позволяя ему вести её в этой смертельной игре в прятки. В голове — тишина и покой.       Опасность пришла внезапно, словно удар молнии. Спину пронзил холодок, и Уэнсдей, повинуясь инстинкту, вскинула руки, блокируя удар. Когти Венома, словно лезвия, пронеслись в миллиметрах от ее лица, оставив на щеке тонкий красный след.       Значит, вот оно что…       Он не собирался играть по правилам.       Всё это время Аддамс чувствовала это покалывание в спине, но сейчас было уже слишком поздно…       Пора импровизировать.       Инстинкт самосохранения взвыл сиреной в голове, разрывая реальность на части. Уэнсдей извернулась, словно змея, выскользнув из смертельной хватки, но Веном был слишком быстр, словно её личный кошмар, воплотившийся в реальность. Его когтистая рука, словно тиски, сжала её лодыжку, вытягивая ее вниз, в пропасть.       Мир перевернулся с ног на голову.       Затем последовал удар, чудовищной силы, об бетон, и в ушах зазвенело, словно в аду. Она чувствовала, как кости в ноге хрустят, ломаются, превращаясь в острую крошку.       Боль — чистая, обжигающая, всепоглощающая — захлестнула её, отравив кровь и разум. Но даже так, она отказалась подчиниться, отказалась признать поражение.       И тогда, словно куклу, Веном швырнул её в ближайшую колонну, не заботясь о том, что она чувствует. А ей было больно. До чертиков больно. До тошноты. — Значит, освободила свою волчицу, да? — прорычал Веном, и в его голосе сквозило торжество.       Собрав остатки сил, Уэнсдей подняла голову. Кровь стекала по лицу, смешиваясь с потом и грязью, но под маской застыла насмешливая улыбка. — Да, — выплюнула она с кровью, — Не получишь её. Обосрался, получается, гондон.       Она поднялась. Всегда поднималась. — Меня всегда поражало то, какая ты живучая. Ты всегда встаёшь, — прошипел Веном, — жаль, что после меня ты уже не встанешь. — Ха… ха ха… ха ха ха ха ха… — Уэнсдей рассмеялась, и её смех звучал безумно и зловеще. — Это всё, на что ты способен, старик? Просто пару раз швырнуть меня о стенку? Да ты даже не вспотел!       Она знала, что играет с огнём, что Веном вот-вот сорвётся. Но ей это было нужно. Ей нужно было вывести его из себя, заставить его потерять контроль.       Его слабость, как и её, в голове. — Все предыдущие разы тебя спасала Энид, твоя сила, твоя надежда, та, которую ты так любишь. Сейчас её нет. -прорычал Веном, приближаясь.       Аддамс вновь прыгает на него, увернувшись от его атаки, она бьёт его в челюсть, почти моментально отскакивая, и стреляет в него электропаутиной, резко сменяя позицию, для нанесения ещё нескольких ударов.       Она скакала вокруг него, и… что самое неприятное, Веном чувствовал её удары, чувствовал боль.       Паучиха и правда быстрая, правда опытная, правда… глупая…       Её атаки ощущались как укусы мошкары — назойливые, раздражающие, но далёкие от смертельных. Веном нутром чувствовал, как ярость сворачивается тугим узлом в его груди, но он прилагал титанические усилия, чтобы сохранить подобие самообладания, упиваясь её бессильной злобой.       Он смаковал каждую секунду этой игры, наслаждаясь её отчаянием, наблюдая, как рушится её уверенность, словно карточный домик, построенный на зыбучих песках.       Резкий выпад, и когтистые пальцы сомкнулись на её лодыжке, словно стальные капканы, а второе, словно сплетённое из кошмаров щупальце, обхватило руку, безжалостно выдёргивая из боя, словно безвольную марионетку, оборвав нити, связывающие её с жизнью. — Эх, Аддамс, глупая, маленькая Аддамс… Ты и правда веришь в то, что можешь противостоять мне? Я — сама непобедимость. Я, — прорычал Веном, рывком приближая её изувеченное лицо к своему, — даже не чувствую твоих ударов. Они для меня — словно комариный писк. Да что там, я, по большому счёту, вообще ничего не чувствую. Впрочем, сейчас, я уверен, у меня появится шанс ощутить… непередаваемое, ни с чем не сравнимое удовольствие. И, смею заверить, поистине леденящую душу моральную боль. Знаешь, что это вызовет, Аддамс? Что послужит катализатором для моей эйфории?       Она, как и прежде, упорно молчала, стиснув зубы до скрежета, отчаянно отказываясь доставлять ему столь желанное удовлетворение своим сокрушённым ответом. — Не знаешь, и знать не желаешь? Что ж, тем интереснее будет мне раскрыть эту страшную тайну. Встречай же свою безвременную кончину, жалкая букашка! Это будет твоя смерть, Аддамс, — прошипел он, и его дыхание, пропитанное ядовитым смрадом и зловонием преисподней, опалило её истерзанное лицо, словно прикосновение смерти.       Его кулак, словно гигантский молот, приговорённый к казни, обрушился на неё, сокрушая всё на своём пути. И в этот момент, звонкая тишина, словно по чьему-то злому умыслу нависшая над ареной, разорвалась на части оглушительным хрустом, сотрясающим до основания проклятую стройку.       Невыносимая, всепоглощающая боль, подобная тысячам осколков льда, вонзившимся в каждую клетку тела, пронзила её насквозь, словно орудие пыток. Мир, словно испорченная киноплёнка, заколыхался, расплылся, и перед глазами сгустилась предательская пелена.       Что-то безвозвратно сломалось… Ее челюсть? Скула? Висок? Она не могла понять, да и не хотела, ощущая нестерпимую тяжесть и вязкость в повреждённой области. Слишком сильным, поистине чудовищным был удар.       Не давая опомниться, словно наслаждаясь ее страданиями, Веном нанёс второй удар, с циничной жестокостью обрушивая её бренное тело на бетонный пол, словно скомканный мешок с мусором, предназначенный для утилизации. Удар пришёлся точно в висок, и на этот раз тьма, подобно бездонной пропасти, сомкнулась над её сознанием, не оставляя и малейшего шанса на спасение.       Она рухнула, словно подкошенная, на проклятый бетонный пол, съёживаясь от всепоглощающей боли, словно беспомощная гусеница, раздавленная чьим-то безжалостным сапогом. — Ну же, удиви меня, — пронеслось над её головой, словно раскат грома, пропитанный злорадством и презрением. — Встань, Аддамс, покажи мне свой знаменитый характер. Поднимайся же, я знаю, что ты всегда встаёшь, верно?       В голове, словно эхо из далёкого прошлого, сквозь непроглядную пелену боли и отчаяния, вдруг прозвучал до боли знакомый голос Фестера, слабый, измученный, едва различимый сквозь какофонию разрушения и предсмертного хрипа. — Малыш, держись… Я… Я могу в тебя вселиться, но, боюсь, что почти все мои силы, уйдут лишь на твоё банальное восстановление…       Превозмогая тошноту, адскую пульсацию в раздробленной голове и нарастающее головокружение, словно после падения в бездонный колодец, Уэнсдей откинула голову назад, словно бросая вызов самой судьбе.       На её искусанных губах выступила алая струйка крови, и, презрительно сплюнув липкую жидкость на серый бетон, она ощутила солёный привкус смерти на языке.       Она снимает с себя маску, харкает кровью. Лицо… оно было разбито в кровь, обезображено, превратившись в багровую маску боли, достойную кисти самого дьявола. — Выглядишь, прямо скажем, неважно, — словно зловещий аккомпанемент, сливаясь воедино, прозвучали голоса терзавшего её Венома и, полного сочувствия Фестера, словно хор загробных демонов, предвкушающих ее скорую кончину. — Ты… — прохрипела она, с трудом ворочая языком, глядя на возвышавшегося над ней Венома сквозь предательскую пелену навернувшихся на глаза слёз. Взор словно заколдованный двоился, и она отчаянно пыталась сфокусироваться на его расплывчатом силуэте, выхватывая из общей картины лишь отдельные, пугающие своей жестокостью, детали. — Ты… Ёбаное… Ничтожество… Жалкое, блять, презренное, жалкое посмешище… Я… Да будь я хоть трижды мертва, будь я проклята на вечные муки, ни за что на свете… Слышишь, чудовище? Ни за что, ни при каких обстоятельствах, не полюбила бы такого как ты. Ты для меня — всего лишь кусок дерьма, бездарное порождение мрака.       Словно в ответ на её отчаянный крик, в её измученное тело внезапно ворвался Фестер, подобно безжалостному торнадо, сметающему всё на своём пути.       Обжигающая, всепоглощающая энергия, словно цунами, обрушилась на нее изнутри, восстанавливая разорванные ткани, заживляя кровоточащие переломы, воскрешая к жизни каждую истерзанную клетку, словно сама смерть отступила в страхе перед его силой.       Восстановление было невыносимо мучительным, подобно рождению заново, но, как это ни парадоксально, поразительно быстрым. На глазах у изумлённого, явно не ожидавшего подобного поворота событий, Венома, её лицо, секунда за секундой, обретало свои прежние черты, словно по мановению волшебной палочки, исчезали багровые кровоподтёки, рассасывались чудовищные гематомы и ссадины, срастались раздробленные кости, принимая своё первозданное обличие.       Закончив нелёгкий процесс экстренной регенерации, Фестер, столь же внезапно, как и появился, покинул ее тело, оставляя после себя лишь лёгкое покалывание, смутно напоминающее электрический разряд. — Видишь, сучёныш, — прорычала Аддамс, с трудом вытирая кровь с разбитых губ тыльной стороной ладони. — Твои удары не имеют никакой силы. Ты, как и прежде, жалок и ничтожен.       И, растягивая повреждённые губы в наглой, вызывающей, лишённой всякого намёка на сожаление или страх, беспринципной улыбке, она, словно бросая вызов самой судьбе, посмотрела прямо в глаза остолбеневшему от ярости Веному.       Казалось, что Венома вот-вот разорвёт на части от переполняющей его ярости. В его груди разгорался неконтролируемый пожар, лава ненависти клокотала в его венах, затмевая разум.       Что она такое? Что за невероятная, необъяснимая с точки зрения здравого смысла, чудовищная живучесть, словно проклятие, таится в этом хрупком, на первый взгляд, теле? Он не знал, и, признаться честно, уже не хотел знать. Но он точно решил, что больше не намерен играть с ней в кошки-мышки.       Сейчас он приложит все усилия, выпустит на волю всю свою ярость и мощь, чтобы убить её раз и навсегда. Уничтожить. Раскрошить на мельчайшие кусочки, словно тончайший фарфор, стереть в безжалостный порошок, не оставив и малейшего шанса на возрождение.       Аддамс отчаянно нуждалась в кардинальных переменах, в инновационном подходе к, казалось бы, патовой ситуации.       На краткий миг триумфа, подаренный Фестером, возлагаться не приходилось — это была лишь временная передышка, жалкая иллюзия, позволяющая на секунду перевести дух перед неминуемым падением в пучину отчаяния. Надо было действовать, рисковать, идти ва-банк, задействовать все до единого ресурсы, ибо альтернатива была предельно ясна и неумолима: её неминуемая кончина, неминуемая гибель в лапах этого чудовищного порождения тьмы.       Она не позволяла себе и мысли о том, чтобы оглянуться, оценить масштабы разрушений, проанализировать возможные пути к отступлению.       Отступать было некуда, да и незачем. Бегство — удел трусов, а Уэнсдей Аддамс никогда не была трусихой. Бежать, значит признать своё поражение, согласиться на уготованную ей роль жертвы, добровольно отдать себя в руки палача. Она же, в свою очередь, предпочитала биться до конца, даже если этот конец был предрешён.       Сверхчеловеческая концентрация, доведённая до абсолюта, позволяла ей игнорировать боль, страх, отчаяние, позволяла ей сосредоточиться на главном — на ее враге, на Веноме, на её личной вендетте. Она должна была уничтожить это чудовище, чего бы ей это не стоило.       И тут, словно по мановению чьей-то недоброй воли, реальность исказилась, разломилась надвое, являя ее взгляду картину, словно сошедшую со страниц бредового романа: один-единственный, молниеносный удар, и когтистая лапа, источающая тьму и злобу, безжалостно перерубает массивное тело Венома на две омерзительные половины, словно картофелину, подвернувшуюся под лезвие кухонного ножа. Верхняя, обезображенная яростью и ненавистью часть туловища с оглушительным грохотом рухнула на пол, оглашая строительную площадку предсмертным воем. — Энид? — вырвалось у Уэнсдей, словно призрачный шёпот, пропитанный смесью изумления, недоверия и робкой надежды. — Энид?! — вторило ей, с той лишь разницей, что в голосе Венома прозвучали неприкрытый ужас и животный страх. — Чтоб тебе пусто было, погань, — прорычал в ответ незнакомый, басовитый голос, пропитанный первобытной яростью и животной ненавистью, и из кромешной тьмы, словно ночной кошмар, материализовалось исполинское существо, словно сошедшее со страниц древних легенд.       Огромная, белоснежная волчица, размерами превосходящая взрослого медведя, с горящими в ночи зловещим голубым огнём глазами, оскалила клыкастую пасть, демонстрируя устрашающий оскал, словно приглашая в преисподнюю. На её шерсти, словно капли росы, поблескивали следы свежей крови, свидетельствующие о том, что она уже успела побывать в деле.       Вопреки всем законам биологии, физики и логики, разорванное на части тело Венома вновь соединилось воедино, словно склеенное невидимым клеем, и с неестественной грацией отпрыгнуло в сторону, занимая оборонительную позицию. — Что ты тут делаешь?! — спрашивают оба, — тебя же препаратами обкололи.       Волчица, словно в ответ на его гневный выпад, издала утробный рык, заставивший содрогнуться стены недостроенного здания, и ее грубый, неестественно хриплый голос, преисполненный сарказма, разнёсся эхом по окрестностям: — Боюсь, наш маленький пчеловод-маньяк, изрядно переоценивший свои аналитические способности, оказался не в состоянии постичь всю глубину и сложность конструкции существ, стоящих на вершине пищевой цепочки. С чего ты взял, недоумок, что снотворное для обыкновенных, заурядных оборотней окажет хоть какое-то воздействие на такую особь, как я? Неужели всерьёз полагал, что той жалкой эмульсии будет достаточно, чтобы усыпить супер-Альфу? — Супер-Альфа презрительно фыркнула, словно плюнула в лицо Веному. — Как хорошо, что столь досадное недоразумение вовремя вскрылось, не правда ли? В противном случае, клянусь всеми богами, я бы обязательно придушила тебя во сне, как мелкого клопа, не дожидаясь своего пробуждения, падаль. Это хорошо, правда, мелкая? — обратилась она к Аддамс.       Глаза Уэнсдей, казалось, на мгновение расширились от смеси смущения, злости и… чего-то ещё, трудно поддающегося описанию. Изумления? Восхищения? Благоговейного трепета? Да быть того не может! — Да я просто в бешенстве от переполняющего меня чувства несправедливости! — прошипела она сквозь зубы, отчаянно пытаясь скрыть волнение за маской привычной холодности. — Как ты посмела вообще подумать, что я такая маленькая?! Это возмутительно! — Слышь, Аддамс, полегче на поворотах, — прорычала Энид, бросив на неё мимолётный, исполненный ехидства взгляд. — Сосредоточься лучше на нашем поехавшем друге, а не на своих комплексах по поводу роста. Он сейчас явно заслуживает гораздо большего внимания, чем твои детские обиды. — Супер-Альфа оскалилась, поворачиваясь к Веному, готовясь к новой атаке. — Придумай уже что-нибудь толковое, а я пока что с удовольствием раздам этому гаду пиздюлей. И, желательно, побольнее. — Только смотри, не убей его, — с трудом проглотив обиду, ответила Уэнсдей и, повинуясь инстинкту, сорвалась с места, вновь погружаясь в хаос, где ставки были слишком высоки, чтобы позволить себе хоть на секунду отвлечься на собственные эмоции.       Предоставив Энид разбираться с Веномом, Уэнсдей, словно тень, скользнула выше, словно стремясь взобраться на вершину этой проклятой стройки. Инстинкт подсказывал, что там, в этом хаосе из бетона и металла, кроется ключ к спасению.       Она не сомневалась в Энид. Ее волчья ярость, ее нечеловеческая сила были достойны восхищения. Но Веном был опасен, непредсказуем. Она не могла позволить себе полагаться лишь на грубую силу, ей нужен был план, нужна была стратегия.       Тем временем, внизу, разворачивалась своя драма. — И вновь мы остались наедине, — прорычала Энид, и её голос, усиленный звериной мощью, прозвучал, как раскат грома. — Но на этот раз всё будет иначе. Скажи мне, Юджин, оно того стоило? Стоило ли тебе продавать душу дьяволу ради жалкой иллюзии силы?       Симбиот, завладевший телом Юджина, осклабился, обнажая хищные зубы. Из его пасти высунулся длинный, мерзкий язык, облизывая губы в предвкушении грядущей битвы. — Знаешь, план был почти безупречен, — прошипел он, и его голос, словно змеиный шепот, пробирал до костей. — Всего одна ма-а-аленькая ошибка… — О нет, Юджин. В твоём плане была одна, но колоссальная уязвимость. И имя этой уязвимости — моё существование, — огрызнулась Энид, и, словно выпущенная из лука стрела, ринулась в атаку.       Сверхъестественная скорость, невероятная сила, помноженные на первобытную ярость — она была воплощением разрушения. Юджин отчаянно пытался сдержать ее натиск, использовал щупальца, чтобы нанести удар, но Энид была неумолима.       Она не была тренированным бойцом, не владела сложными приемами, не знала стратегии и тактики. Ее колоссальная сила нивелировалась отсутствием боевого опыта, но ее это ничуть не смущало. Она рубила щупальца Венома, словно тростник, разрывала его плоть, словно гнилую ткань, уничтожала всё на своём пути.       Её ярость, ее желание защитить Уэнсдей, давали ей силы, которые, казалось, не имели предела.       Ворвавшись в ближний бой, Энид нанесла Веному сокрушительный удар прямо в лицо. Будь на его месте человеческое существо, его лицо разлетелось бы на кровавые ошметки, и мозг забрызгал бы все вокруг. Но тело симбиота выдержало, лишь содрогнувшись от неимоверной силы.       Схватив Венома, словно тряпичную куклу, Энид швырнула его на пол. Бетон не выдержал, и по этажу побежала сеть трещин. Не останавливаясь ни на секунду, она обрушила на Венома еще один, еще более сокрушительный удар, пробив перекрытие и провалившись вместе с ним на этаж ниже. — Страховщики этого точно не оценят, — прорычала Энид, и обрушила на Венома новый град ударов. — Могу повторять это до бесконечности, и мне это не надоест.       В полумраке недостроенной высотки Уэнсдей металась как загнанный зверь. Юджин был в лапах у этой твари, и счёт шёл на секунды.       Нужно было что-то… что-то, что могло бы разорвать эту чёрную связь. Глаза лихорадочно сканировали захламленную стройплощадку, пока не зацепились за груду ржавых металлических прутьев арматуры.       Без раздумий, она схватила один из них и со всей яростью, на которую была способна, швырнула в кучу.       Металл взорвался в чудовищной какофонии вибрирующего звона, словно адский колокол, сошедший с ума, пронзил тишину.

ДЗЗЗЗЗЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫНННННЬ!

      Звук врезался в мозг, словно раскалённые иглы, вызвав вспышку боли и воспоминаний — мучительное страдание, когда симбиот тащил её над церковью, колокольный звон, разрывающий барабанные перепонки и вызывающий кровавые слёзы.       Точно! Колокола! Высокочастотная вибрация!       Это был её шанс.       Глаза бешено забегали по недостроенному этажу, выискивая способ усилить этот эффект. И снова взгляд упал на арматуру. Если их расположить определённым образом…       В голове Уэнсдей родился план — дикий, безумный, но единственно возможный. Усмешка, холодная и опасная, тронула её губы. Она схватила связку арматуры, чувствуя, как дрожат от усталости мышцы.       С помощью паутины, она сбросила их вниз, в эпицентр битвы Энид и Юджина-Венома, где летали куски бетона и искры от столкновения двух титанов.       Сама же она обрушилась на симбиота сверху, словно чёрная молния, исторгающая проклятия на латыни. Пока Веном отбивался от Волчицы, Уэнсдей, развернувшись в воздухе, впечатала ногу ему в спину.       Удар был такой силы, что хрустнули кости, а Венома отбросило в сторону, выплёвывая фонтан чёрной крови и куски симбиотической плоти на грязный пол.       Энид смотрела на неё с недоумением, её клыки кровожадно оскалились. — Мне нужна твоя помощь! — прорычала Уэнсдей, игнорируя боль в ноге. — Я отвлеку эту тварь, а ты — вбивай эту арматуру по кругу! Быстро! Это создаст вибрации, которые заставят эту мразь выблевать Юджина!       Глаза Уэнсдей горели яростью, в них отражался адский огонь. Она снова бросилась в бой, готовая разорвать Венома на куски, лишь бы спасти своего друга. Игра началась. И правила в ней устанавливала Уэнсдей Аддамс, и кровь потечёт рекой.       Сердце колотилось как бешеное, адреналин кипел в крови. Несмотря на усталость, Уэнсдей продолжала кружить вокруг Венома, словно голодная волчица. Она знала, что её удары не причиняют ему особого вреда, но это давало Энид время. — Ты танцуешь вокруг меня, Аддамс, — прорычал Веном, уворачиваясь от очередного выпада. — Думаешь, это поможет твоей подружке? Наивная…       Энид, в своей волчьей форме, с горящими глазами и оскаленными клыками, молотила арматурой по бетону. Её шерсть встала дыбом от напряжения. Звук становился всё громче и пронзительнее, вибрации пронизывали воздух. Уэнсдей чувствовала, как они бьют по её собственному телу, напоминая о той боли, которую она испытала, будучи связанной с симбиотом.       Казалось, что план работает. Веном зарычал, схватившись за голову. Симбиот корчился, пытаясь избавиться от мучительных вибраций. Ещё немного…       И тут всё изменилось.       Внезапно земля задрожала. Вдалеке послышался оглушительный свист, а затем взрыв такой силы, что у Уэнсдей заложило уши.       А затем ещё один.       Ракета.       Взрывная волна сбила Уэнсдей с ног, отбросив её к бетонной стене. Всё вокруг рушилось, сыпались обломки, вздымалась пыль.       Энид взвыла, потеряв равновесие. Арматура вылетела из её лап и упала вниз.       Веном, воспользовавшись моментом, поднялся, однако, почти моментально в него прилетает ракета, разрывая существо на множество мелких осколков.       И только теперь, слышится звук. Противный. Безумный. Звонкий.

АХААХАХХАХАХАХА

АХАХАХАХАХАХААХХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА

АХАХАХАХАХАХААХХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХААХАХАХАХАХАХААХХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА