Немного чаю

– Тебе не обязательно было приходить. В такое время в своей кровати ты куда полезнее. Слова немного задевают, хотя Цзиянь понимает их смысл и не нуждается в пояснении. Уже далеко за полночь, поздновато для визита вежливости, но этот чай слишком хорош, чтобы пить его в одиночестве. Его немного, поделился кто-то из спасенных жителей территории, где был разбит лагерь Полуночных рейнджеров. Пока листья свежие и пахнут добавленными в них приправами, чай считается ценным. Цзиянь уже попробовал немного и очень хотел разделить его. Со всем отрядом не получится, напитка едва хватит на двоих-троих. Утром чайные ритуалы неуместны, времени в обрез всегда. А следующим вечером… не стоит на него полагаться. Такие, как они, живут днем сегодняшним. Никто не знает, удастся ли вернуться с поля боя в очередной раз. Но ночью... предложить вместе выпить чай генералу – когда эта идея пришла в голову, она выглядела не такой неуместной, как здесь, у его палатки. Несмотря на сказанное, несмотря на усталый голос и тяжелый взгляд, его уже пригласили войти. Палатка тесная, на двоих места едва хватает, и потому поднос с чайником и пиалами приходится поставить себе на колени. Здесь тепло, даже немного жарковато, и пахнет сонным генералом. – Я знаю, – Цзиянь опускает веки, стараясь успокоиться, – но пить чай в одиночестве перед боем – дурная примета. На всех ребят не хватит, даже на троих маловато. – Чай так хорош, что ты решил угостить именно меня? – Гэшу Линь внимательно за ним наблюдает из-под светлой челки, пока ловкие руки разливают душистый напиток по пиалам. От взгляда немного неуютно. Когда оба слишком устали и не нуждаются в лишних словах, хочется поддержать. Может быть, приходить в самом деле не стоило, но Цзиянь отчетливо ощущает, что в нем нуждаются – точно так же, как любой пострадавший нуждается в лечении. Потому Цзиянь уверен в себе. – Именно так, генерал, – отвечает он. И нелепо вздрагивает, когда пальцы их соприкасаются. Гэшу Линь всего лишь забирает из его руки пиалу и, отодвинувшись, задумчиво пробует напиток. Он ничего не замечает – точнее, он, вероятно, как обычно, замечает только то, что ему интересно или для чего-то нужно. Здесь они наедине, лагерь спит, и взгляд можно не отводить. Но и задерживаться в палатке надолго не стоит. Его генерал явно устал. У него тени под глазами, безучастное выражение лица, а волосы неплохо бы расчесать. Он уже точно видел списки сегодняшних потерь, там достаточно и резонаторов, и только кажется, что ему никакого дела до провалившейся стратегии. Напротив – Цзияня немного настораживает и даже пугает то, на какие крайности он может пойти. Это холодный ком несдержанного рвения к победе. Цзиянь его уважает и тянется сберечь, но гораздо больше это ощущается как невнятная, пугающая зависимость. Она приятная и не деструктивная, а значит, нет причин и смысла с ней бороться. Гэшу Линь говорил как-то, что они очень похожи. Смотрят в одну сторону, мыслят одинаково и обречены на одно и то же. Цзиянь не мог с ним согласиться, но подозревал, что Гэшу Линь этого, вероятно, действительно бы хотел. Пожалуй, он не знает никого, кто ощущал бы себя более одиноким. И это неправильно. Разве у лидера не должны быть те, кого он ведет? Разве Полуночные рейнджеры не доверяют ему свои жизни? – Твой чай… слишком много приправ. Тот, кто его смешивал, не знает об умеренности или намеренно ее отторгает. Но это отнюдь не дурная черта. Иногда именно неумеренность дает вспомнить, что мы еще живы и можем позволить себе что угодно. Ответа у Цзияня нет, снова слишком причудливое, слишком абстрактное заявление. Ему трудно соглашаться, когда он считает совсем иначе. В такие моменты он думает о том, что ему не понять и не повлиять на этого человека. Гэшу Линь бессердечно и упрямо протягивает вперед руку, к далекой цели, сгребая десятки, сотни тех, кто хотел просто защищать свой дом. Каждый из них – бесценен. Каждый желал пронести свою мечту как можно дальше. Так чем их мечты менее ценны, чем планы генерала? Дело лишь в талантливых стратегиях, успешно воплощаемых раз за разом? «Ведь так однажды мы потеряем всех, и тебя в том числе. Ты не успеешь, не пожелаешь отдать приказ отступать, и всех моих знаний в медицине окажется недостаточно, чтобы тебя вернуть. Кто в таком случае принесет нам победу?» От этой мысли к горлу подступает тошнота. Цзиянь поднимает голову, смотрит жадно, словно после долгой разлуки. Сердце колотится. Он не хотел бы такого финала. Пожалуй, его он боится едва ли не больше первого поражения. – Генерал, не так важно, насколько удачно смешаны травы и приправы, – отзывается он, возможно, чрезмерно горячо, – куда важнее, что мы можем сейчас им наслаждаться и обсуждать его вкус. Во взгляде его что-то меняется – глаза кажутся вдруг темнее, смотрят пристальнее, а может, снова все дело в нависшей челке. Но секунду спустя Цзиянь понимает, что не ошибся, и знакомая дрожь пробегает по телу. Свою зависимость он давно принял, но до сих пор не решил, как относиться к подобному. Может быть, пожелай он этого, ему удалось бы прекратить все, не входящее в категорию рабочих отношений. Но каждый раз, когда Цзиянь думает о том, как рискуют они оба, ему снова хочется податься ближе, почувствовать живое теплое дыхание на коже. Это не страх потери, это осознание скоротечности момента, который никогда больше не повториться, и потому ни один из них не может позволить себе такую роскошь, как сомнения. Когда на плечах сию же минуту не нависают жизненно важные обязательства, желания должны быть искренними. – Я уже допил чай. Сейчас я предпочел бы насладиться другим. Цзиянь? Ты останешься? – До утра? – удивляется он, собирая на поднос пиалы. Теперь в тесной палатке пахнет пряностями. Генерал спокойно кивает. – Неужели ты всерьез думаешь о том, что кому-то есть дело, из чьей палатки ты выходишь утром? Его рука уже на бедре – такая горячая, словно у него жар. А потом губы находят губы, и Цзиянь удивленно распахивает глаза. Целуется Гэшу Линь грубовато и не слишком умело. Без объятий, нежности и всего, что могло бы намекнуть на какие-либо чувства. Их нет, никому они не нужны, есть только отчаянная хватка за руку, жажда забрать побольше, поглотить его тепло, вздохи, запутаться пальцами в длинных пахнущих пеплом волосах и отдать столько, что для себя не останется уже ничего. Разница в том, что обычно Гэшу Линь не целуется вовсе. Он даже в подобном экономит время и переходит к делу сразу. Но почему-то не в этот раз, и Цзиянь с судорожным выдохом уступает. А еще сегодня он смотрит в глаза, и это смущает. Не оголенные раскинутые ноги и контраст холодного воздуха и горячих рук на коже. Не пальцы, проникающие глубоко и срывающие с губ тихие вздохи. Не короткие быстрые толчки, от ритма которых переворачивает все внутри, и генералу приходится зажать Цзияню рот, чтобы звуки не были слишком громкими. А глаза, внимательно, неотрывно за ним наблюдающие, словно Гэшу Линь ищет и не может найти ответ на что-то. Цзиянь смотрит сам, пока может, пока сознание позволяет, и думает почему-то, что этот образ – широкие плечи, рассыпанные по ним волосы, сильные руки, удерживающие его колени – он запомнит надолго. И взгляд. Прямой, сверху вниз, без выражений – ну разве что с жадностью. Кажется, он именно этого хотел? Ценных осколков памяти? А потом все поглощает короткая эйфория, и Цзияня словно выкидывает обратно в реальность. Где нужно спать, сражаться, заботиться о раненых и особенно – о сумасбродном генерале, которому вообще-то давно пора отдыхать. Где нужно дотянуться до полотенца, чтобы вытереть свою и его сперму с собственного тела, а потом натянуть на одеревенелые ноги штаны и накинуть на обоих походное одеяло. Гэшу Линь уже почти спит, лицо его безмятежно и равнодушно, а Цзиянь еще несколько секунд рассматривает неидеальные черты, пока не устраивается рядом. Сердце колотится, тело расслабленно, он любит эти тихие моменты после, хоть и не знает, как их назвать. Они даже дышат по-разному. О какой схожести может идти речь? Гэшу Линь не жалеет никого, и себя самого – поэтому предпочитает полчаса изнуряющего секса спокойному сну, который ему явно нужнее. Ему не хочется отказывать – только спорить, когда он неправ. Так будет не всегда, в их жизни постоянно что-то меняется, быстро и неуловимо, подчас жестоко. Цзиянь опускает веки, слушая его тихое дыхание. Чай, думает он, действительно был вкусным.