Горькая твирь

Артемий Бурах протянул к костру широкие сухие ладони. Горячий воздух ласкал и согревал промерзшие пальцы. Травяные невесты кружили под ночным небом, изгибаясь в причудливом танце, мясники и одонги пели на дикий древний почти звериный манер. Воздух гудел от мистических голосов. Они закручивались в причудливые узоры, каждый на свой лад, но вместе сплетаясь в нечто единое, сильное и бессмертное. Бессмертие и воспевал дикий степной народ, переживший испытание Суок. Песчаная язва ушла глубоко под землю. После пережитого ужасного испытания Город наполнился чудом сильнее, чем когда-либо прежде. Костер в окружении нескольких палаток располагался в крошечном поселении степняков в глубокой степи на краю цивилизации. Пожалуй, здесь можно было услышать шаги самой Бодхо, если только уметь слушать и чувствовать. Все, что могло здесь напоминать о цивилизации — светящий издали Многогранник, который легко было спутать с луной. Чудо оказалось спасено с помощью кровавого компромисса. Бос Турох, душа каменной древности, что кормит свое чудесное будущее. Преодолевший законы физики и, быть может, смерти Многогранник. Прошлое через пуповину питает будущее своей кровью. Несколько значимых людей поверили в божественные силы Самозванки: те, у кого хватало чувства вины и мужества, пожертвовали собой во имя жизни и будущего всего города. Мракобесие или хороший конец? Чем бы оно ни было, а противоположности в Городе, наконец, уравновесили друг друга, не перетягивая меж собой одеяло. Больше не нужно было спорить и сражаться. Настал час выдохнуть и наконец ужиться друг с другом вопреки всем мнимым законам мира. Артемий Бурах вернулся в родной уклад и нашёл себя в деле отца. Прежде, на учёбе в столице, он много лет он примерял на себя столичный образ жизни как обтягивающий костюм не по размеру, но теперь, наконец, нашёл или вспомнил, кто он такой. У него есть воля, есть путь, есть его народ — и народ внимает его чуткому слову и знанию линий. Он не просто лекарь, он Менху. Ответственность легла в его большие руки, как поводья, а он теперь прекрасно ощущал свою силу. После того, как чума отступила, он взялся за роль старшины и лекаря, примножил производство тинктур. Открылась больница, отдельная, не в театре, и даже детское отделение. Еще одним чудом стало то, кто помог эти больницы организовать. Один человек, что остался сломлен, даже когда весь город ликовал и поднимал понурые головы после страшной болезни. Уродливая кукла. Душный спертый воздух, от которого свинцовая голова гудит и вот-вот упадёт на плечи, как у тряпичной куклы. Кукла, марионетка. Данковский не разделял со всеми возрождения духа, и было обидно — ведь, казалось бы, все, чего он хотел за последние дни — сохранить Многогранник, символ будущего и веры в невозможное. И вот он, Многогранник, стоит и светит в ночи, но в сердце света не осталось. Хоть чудо и спасено, сам Даниил ощущал себя настолько сломленным, что иногда, лежа в кровати, всерьёз думал, будто он уже мёртв. Нет, не мёртв, он даже никогда не жил, ведь он — всего лишь уродливая кукла, которой детишки всегда играют в злодеев. Как-то так они сказали..? Деталей разговора с Властями он почти не помнил, но душа его с тех пор была разгромлена не хуже Танатики. Все кончено, чудо живо, а веры не осталось. Он так и не смог уехать отсюда. В начале пути мечтал о том, чтобы восстановить свою лабораторию, найти секрет победы над смертью, собрать чемодан и уехать прочь из проклятого города. Во всем этом, в каждой своей мечте он потерпел полный крах. Он даже не сбежал. Нет, Александр Блок звал его с собой, предлагал уехать на первом же поезде вместе с армией, но... Данковский сам отказался. Это решение бы значило, будто ему еще есть, ради чего работать. После эпидемии его вдруг разбило, все потеряло смысл. Ехать ему было просто некуда. А здесь, в игрушечном городе, среди таких же безвольных кукол были игрушечные и важные дела: помочь организовать новые фонды, помочь с больницей, помочь с тем, помочь с этим. Этот город его взаимно ненавидел, но все же здесь было, чем заняться просто по привычке. От случая к случаю бакалавр ругал себя за это глупое решение остаться, но ничего не мог поделать. Нет, Даниил не ощущал никакой благодетели, добрых намерений, просто все прежние, настоящие жизненные цели теперь перечеркнуты, больше нечем было заняться. Так в Городе появилась больница и открылась начальная школа. А на душе не легчало. Промозглой поздней осенью темнело рано, и улицы уже погрузились в ночь. Прежде, в начале сезона, было туманно и дождливо, но с приближением зимы холодное небо прояснилось, и даже можно было разглядеть немного звёзд. Площадь Мост одиноким и чарующим светом накрывал Многогранник. Данковский лишь к полуночи вынырнул из работы. Ему не нравилось оставаться наедине со своими мыслями, а в сон никак не клонило. Выпил бы лекарство, но от него теперь болит желудок. Ноги вывели на окраину города, в самую степь, в поисках места, откуда Многогранник сияет наиболее одиноко и самобытно, без шума редких прохожих и света любопытных окон. А куклам бывает плохо? Сон покидал и не желал быть с ним уже которую ночь, мысли тяготили, а в гости ни к кому не хотелось. От истощения и поганого воздуха голова кружилась нещадно. Говорят, твири в этом году выросло, как никогда прежде. Горькая трава слишком долго отцветала, а с наступлением заморозков ее запах стал только гуще и злее. Чума ушла, а трава всё ещё отдавала в воздух свои последние соки. Ева Ян правильно сказала: местные жители ещё хоть как-то приспособились, а вот Даниил был приезжим, от этих дурных трав становилось невероятно плохо, но деться было некуда. Степь окружала его со всех сторон и желала уничтожить, давила со всех сторон. Зачем он остался в этой могиле? С другой стороны, только в ней мертвецу и место. Данковский шел долго и остановился в самой гуще, по пояс тонущий в сухих и жестких стеблях. Он вдохнул поглубже тяжелый воздух, поднял голову к одиноким звездам, огладил взором Многогранник. Чудеса, однако, существуют. Жаль, что в тяжелой голове настолько плыло, что созерцать почти не удавалось. Даже ноги еле держали. Травы широкой ладонью грубо погладил ветер, и все они с шорохом закружились перед глазами – как если смотреть на быструю карусель, как если уставиться на едущий поезд. До тошноты увлекательно, подхватит — и не устоишь. И Данковский не выстоял под натиском кружащейся головы. Хоровод трав утянул его к себе во тьму и гущу отравленного аромата. Напоследок даже послышалось, что с ветром кто-то пел. Гудение поселка отдалялось за спиной. Дикое пение хатанге растворялось в густом степном воздухе, взамен становилась громче тишина и пение сверчков. Артемий Бурах, как менху, не мог не уважить свой народ и посидел с ними на их не то празднике, не то диком обряде. Однако эти двенадцать дней научили его главному: не терять ни минут, ни возможностей. Посидев и передохнув немного, он ушёл от костра, нырнув в темные сухие травы до пояса и пропал, будто не было. Он знал степь, как свои пять пальцев, эти двенадцать дней напомнили ему от каждой ямке на этой земле, так что он не боялся заблудиться в ночи. Сами линии вели его, куда нужно, теперь он видел их ясно. Пояс туго натянулся от заправленных в него савьюра, белой и чёрной плети... Артемий набрал увядающих трав на корм скоту на зиму и шёл в сторону города, чтобы поскорее разложить травы на сушку и лечь спать. Вдруг вдали, метрах в пятидесяти, он разглядел силуэт человека. Этот черный человек брел по пояс в траве, затем остановился и отвернулся к мягко светящему вдали Многограннику. Догадавшись, кто перед ним, Бурах побрел в его сторону, но стоило пройти двадцать шагов, как силуэт накренился набок и утонул где-то в травах. Бурах бросился туда со всех ног. Найти упавшего в высокую траву человека - непростая задача, особенно тяжело это сделать в ночи. В конце концов, Артемий обошёл участок и рывком подхватил на руки потерявшего сознание Данковского. Конечно, менху был не в восторге кроме трав среди ночи тащить на себе взрослого человека. Прижимая к себе тело, он с трудом перешагивал заросли. На середине пути Данковский пошевелил головой, нахмурился и прошептал, не размыкая век: — Проклятая твирь... Артемий лишь тяжело вздохнул.

***

Артемий Бурах не был таким уж добряком, а бакалавр со дня их знакомства вызывал по большей части раздражение. Гаруспик вовсе бы не пекся о его судьбе, ведь после эпидемии у него прибавилось дел что в городе, что с облепившими его детьми, за которых он ощущал ответственность. Он заботился только о своем народе, детях и больных. Данковский не попадал ни в одну из этих категорий... Думал Артем поначалу. Первое, что заставило усомниться в здоровье бакалавра – когда столичный змий даже не явился на станцию, чтобы уехать с военными прочь из ненавистного ему города. Это был настоящий абсурд! Данковский, который лил ядом на каждый уголок Города, на каждого жителя, который мечтал лишь о побеге – отказался от дарованной ему возможности исчезнуть, хотя у него было для этого все! После отъезда поезда они с Данковским не виделись, быть может, неделю. Ходили слухи, что бакалавр вообще не покидал Омут, даже не выходил за провиантом. Затем встречи участились, лекарей свели общие дела. Бакалавр даже стал осторожно интересоваться ремеслом гаруспика. В тот момент, когда столичный врач попросил образцы твири для изучения, Бурах не поверил своим ушам: этот случай заставил его убедиться, что у бакалавра не в порядке с головой. С каждым днем, как они пересекались снова, гаруспик все чаще неодобрительно покачивал головой. Бакалавр впрягся в дела для восстановления города, но сам же из пепла не возрождался, а напоминал его все больше. Бурах и подумать не мог, что на свете есть человек, способный сочетать такой энтузиазм и исполнительность в работе с абсолютно потухшим при этом взглядом. Все больше сердца гаруспика касалась... Жалость к этому человеку. Однажды в полночь он по старой привычке решил набрать из мусорок пустых бутылок. Как назло, все урны были пусты, поэтому гаруспик завернул во внутренний дворик кабака Стаматиных. По счастью, толпы свидетелей на задворках не было. В тусклом свете фонаря виднелся лишь одинокий мужчина. Мужчина сидел на лавке, согнутый в три погибели, с обреченным видом опираясь локтями о колени и пряча лицо в руках. Между пальцев тонкой струйкой впустую дымила сигарета, а слабый свет фонаря очерчивал на пальто узоры... Ох, дьявол. Змеиный плащ! Что ж, к шуткам бакалавра не привыкать, можно просто поздороваться и без стыда обшарить парочку баков. Скрученный мужчина издал тихий и хриплый звук. Бурах решил подойти, но нога застыла в воздухе, так и не коснувшись брусчатки. Ему привиделось, послышалось или это сам Данковский.. плачет? Не почудилось? Быть может, это кто другой? Нет, перепутать этот змеиный плащ невозможно ни с чьей одеждой. Может, он смеется? Раздался новый, слишком горестный всхлип. Не веря ушам, гаруспик все стоял у края стены, жадно вглядывался в силуэт бакалавра и ловил каждый печальный звук, с ужасом узнавая измененный голос Данковского. Впервые на его памяти бакалавр так безутешно плакал с искренностью ребёнка. Артемий вдруг страшно смутился, ему стало неудобно, будто он случайно зашел в чью-то ванную и подглядел то, что не положено. Подойти к Данковскому он не решился, а развернулся и ушёл быстрее прочь, пока его не заметили. Однако после этого случая даже стал ценить, когда бакалавр щедрился на перепалку с ним и стегал саркастическими комментариями. В ту ночь бакалавр, пожалуй, стал для него таким... Человеком. Чего Бурах в ту ночь не видел, так это фотокарточку на коленях у бакалавра, над которой тот пополам сгибался и лил свои змеиные слезы. — Прости за такие новости, братишка. Андрей Стаматин протянул только что нагрянувшему в кабак Данковскому траурный конверт. — Мне жаль, брат. Выпивка за счет заведения. Данковский много раз перечитывал письмо на толстой бумаге и долго трепал в руках фотокарточку. Жгучий твирин уже бежал по венам вместо крови, а боль все не утихала. На серой фотографии были молодые амбициозные лица с блестящими глазами, живыми настолько, что и правда веришь: эти люди намерены победить врага не меньшего, чем сама смерть. Счастливые, смелые, гордые и упрямые люди, интеллигенция, собранная Данковским с богами забытых мест, а вверху карточки его собственный почерк: "Танатика". Энергичная и саркастичная Серафима, невероятно умная и пробивная девушка, настоящий костер и очаг их коллектива. Платон, забавный, основательный и вдумчивый... Все эти люди на фото кажутся такими живыми, пока не увидишь крохотные крестики над головами. Почему его не вызвали на допрос? Почему он, идиот, выживал все двенадцать дней лишь чтобы спасти коллег, а в итоге так малодушно застрял в этой дыре? Бакалавр проглотил залпом стопку горького твирина, достал карандаш и нарисовал крестик возле последнего коллеги. Борцы со смертью мертвы. Остался лишь он. Основатель Танатики пережил свою команду, своих преданных коллег, собственную науку. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать. Бакалавр подскочил и на неустойчивых шагах унесся на задворки кабака. Многонедельную дамбу прорвало со страшной силой. Горе душило и разрушало душу с невыносимой агонией, виски пульсировали, а горло давили подступающие горькие слезы. Нужно подышать. И даже сейчас он не позволит любопытной шушере наблюдать за собственным крахом. Нужно побыть одному.

***

Артемий скрипнул тяжёлой дверью в свое убежище. Мужчины, уже каждый на своих ногах, вошли внутрь, когда за углом послышался испуганный шорох, и что-то упало. Спичка отлетел от смесителя чумазый и с напуганным видом. — Ой, папка, а я это... Артемий нахмурил брови и поджал губы с мрачным "хмм", но при Данковском ругать шебутного пацана не стал. Спичка же очень радушно вцепился в гостя, который спас его от наказания: — Ой, дядя бакалавр, и вы тут! Проходите, пожалуйста! Какими судьбами в такую позднюю ночь? Гаруспик буркнул: — Неси давай чайник, шкет. Бурах сбросил влажные, облепленные травой и землёй ботинки и прошёл в место, отведенное в этой мастерской под кухню. Маленький стол, лампа, единственная переносная плита, миска с какими-то пересохшими конфетами. Один стул и одна старая кушетка, списанная, позаимствованная или нагло унесенная из прозекторской Рубина. Бурах занял стул, оставив малохольному бакалавру сидеть на кушетке. — Как себя чувствуешь? — Паршиво, спасибо, что спросил. То ли в речи был сарказм, то ли это была искренность со змеиным ядом, но для них двоих это было привычно и уже не портило разговор. — Слушай, чума уже закончилась. Я понимаю, что дел у нас теперь не в проворот, но ни к чему так убивать свое здоровье. — Что мне ещё тут делать? Всё же как уязвимы эти столичные изнеженные умы. Они как дорогущий инструмент с тончайшими настройками, способны выполнять самую кропотливую работу для неясных целей, но стоит им оказаться в простом реальном мире, как они ржавеют, сами себя добровольно относя на металлолом. — Тэнэг, зачем ты забрел в эту степь? Знаешь ведь, что не ориентируешься. — Уж железную дорогу найду, не переживай. Я просто... Захотел посмотреть на небо. — На многогранник. — И на него тоже. Данковский замолчал, но по его лицу Артемий понял, что тот лишь глотает слова. — Не похоже, что он тебя обрадовал. — Не похоже. — Как твои успехи в ботанике? — Я никогда не был ни ботаником, ни фармакологом, это не моя специализация. Рад бы рассказать, какое чудо-лекарство из твири я придумал вместо твоих околотрактирных настоек, но пока что я пытаюсь хотя бы научиться отличать один вид от другого. В прочем, растения у вас и правда интересные. Данковский говорил типичным тоном ученого, и будто даже предмет изучения его занимал. Однако лицо его было черно и пусто и не выражало особого энтузиазма. Оставшись в городе, дабы изучать хоть что-то, Даниил набросился на местные травы, собирал на столе гербарий, анализировал тинктуры, вечно что-то проверял, не отходил от микроскопа. Артемий не очень понимал, что именно тот в итоге делает, но что-то научное – это точно. Эрдэм, иначе не скажешь. Гаруспик чуть улыбнулся и вздохнул. — Ох, какой же ты тяжёлый человек. — Я вообще больше не уверен, что я человек. Бурах закатил глаза, но терпеливо спросил: — Что за странные мысли? Данковский уставился пустыми глазами куда-то в угол комнаты, не желая отвечать. — Ты из-за этого решил сам себя закапывать? Снова из-за всех этих идей о судьбе и властях? Взгляд бакалавра болезненно блеснул, будто ему в руку с размаху воткнули иглу. В точку. — Хорошо тебе, Ворах, – от маленькой издевки даже сил говорить прибавилось, – для тебя это не имеет никакого значения. Тебе все равно, марионетка ты или нет. И, кажется, именно это и даёт тебе свободу быть человеком. Артемий не нашёлся, что ответить – да и не стоило сейчас прерывать. Бакалавр горько усмехнулся. — Величайшая ирония в том, что я всегда считал себя человеком. Стремился совершить тот самый последний рывок, чтобы стать даже чем-то бо́льшим. Aut vincere, aut mori, а никому это было не нужно. А теперь выясняется, что я и не человек вовсе, и всю жизнь барахтался, невероятно уверенный в себе, совершенно зря. Всё, всё что я делал, всё было зря, понимаешь? Vae victis... Не понимаешь, конечно. Я – жертва собственной роли, кукла, актёр, который должен изображать проигравшего. Я просто... Хочу жить. Я устал быть сломленным из-за того, что моя роль в этом театре абсурда – быть шутом для окружающих. Я никогда не отступал от своих принципов, но... ведь живой, реальный человек... Он бы пережил собственный крах? Он бы жил дальше? Бурах взглянул на Данковского глубоким взглядом. Он выдержал паузу, а затем сказал: — Послушай меня. Раз ты говоришь об этом, ты уже живой. Ойнон, ты не думаешь, что твои оковы уже давно с тебя упали? Просто сделай шаг, и увидишь это. Даниил застыл, уставившись в стол, будто вдруг стал понимать. Он поднял взгляд и уставился на Бураха так, будто тот решает его судьбу. Артемий вдруг усмехнулся, взгляд его расслабился и очень потеплел, мужчина снял с плитки чайник и налил Данковскому в кружку кипятка. Тепло разлилось и по посуде, и по дому, и между двух людей. — Ты говорил, что не можешь выйти из скорлупы. Быть человеком больно и сложно, но раз ты это чувствуешь, то ты уже вышел. Только в скорлупе тебе бы и было спокойно, ойнон. Данковский обнял пальцами чашку горячего чая, широко раскрыв глаза он уставился на мирно плавающие в кипятке листья и крохотные кусочки корней. Плотный клубок мыслей, что застлал ему взор, вдруг распутался и в голове наконец полегчало. Бурах был так прост, пока говоришь с ним, то вся жизнь становится простой и понятной, будто не было в ней всех тех сложностей, что бакалавр себе надумал. — Valeriana officinalis, ты действительно положил мне в чай кошачий корень? Бурах развел руками. — Это всё Спичка. Данковский бросил косой взгляд в сторону двери, мальчик невинно похлопал глазами, улыбнулся и улизнул с глаз долой. — У тебя растет хороший наследник, Ворах. — Ну хватит издеваться. Данковский допил чай до дна и взялся за положенные ему сладости. На душе стало легче, поэтому вновь захотелось ворчать: — Поверить не могу, что у вас такая богатая флора и никто ее не изучает. Все знания передаете на словах и на пальцах, как в каменном веке. Я начал составлять травник этой местности, но для большинства растений сезон неподходящий, сплошная неудача... Бурах прервал очередные сожаления и бросил Данковскому свою последнюю подсохшую конфету. — Так задержись у нас до весны, сможешь застать и цветы, и плоды. Мои ребятишки тебе хоть весь Омут образцами обложат, только начни разговаривать. Или скажи Ларе, чтобы она задала им в школе составить гербарий, а потом забирай себе. Бакалавр подпер щеку рукой, и в настигшем успокоении его стало клонить в сон. После разговора хоть на ночь, но стало легче, тяжелые мысли развеялись и показались далекими и нелепыми, горячий травяной чай и сладости сделали свое дело. Пока на время забылись далекие цели, собственная польза в городе стала даже иметь какой-то смысл. Смерть обесценивает все, но пока не помнишь о ней, то хочется прожить еще один день, а там, глядишь, и зиму. Весной будут цветы и пробудятся ото сна новые виды, прибавится материал для изучения, дел станет много. Таких маленьких, жалких человеческих дел, вроде рисунков и описания растений, которые не спасут людей от их конца, а лишь отложат его, но вместе с тем отсрочат ранний финал одного человека. Возможно, Бурах со своей простотой был всё-таки умнее.