Вне своей кассы

      Тьма, смывающая свет, который на мгновение попал в сумрак комнаты сквозь окна, где вся жизнь опустела, где жизнь покинула и меня, наполнила мне о вопросе обратного. Я боюсь тьмы не из-за потустороннего, что нависнет надо мной, тяжело дыша и не двигаясь с места. Я не испытываю страх от внезапных шорохов где-то неподалеку. При тьме, в ночи, когда всё резко затихает и ты прислушиваешься к каждому шороху нет никого и ничего, ты остаёшься наедине с собой и своими мыслями. Во тьме ты становишься действительно одинок. Я не верю в загробную жизнь, не верю в рай или ад, рекурсию или реинкарнацию — мы просто куски плоти и крови, биологическая масса, ни на что не влияющая, и наша смерть будет забыта, даже не помнена звёздами в небе и теми звёздами, что не попадаются на наш взор — от нас останется лишь тело, которое нас отвергло. Но я и не хочу верить в посмертную пустоту, вечное одиночество, которого ты никогда не избежишь. Даже если я был бы без разума, не испытывал ни холода, ни жары, ни горя, ни радости — я не хочу исчезнуть, не хочу оставить всё то малое, чем хочу дорожить, находясь в небытие. Я не верю в концепцию загробной жизни и в концепцию её отсутствия. Но узнаем правду мы лишь тогда, когда перестанем ощущать давление от множества километров воздуха на плечах, кровь, пульсирующую в венах и вес своих тел.       В ту ночь я так и не заснул. Это не что-то необычное или беспокоящее меня — это цикл, заканчивающийся каждые три дня. Бог любит троицу, но не любит меня. Бессонница вызывает новые провалы в памяти, но я не боюсь их — я боюсь снов. Сегодня я не увидел лиминальное пространство, где есть лишь одиночество и потеря равновесия, и я благодарен богу Морфею, в которого не верю за то, что ему до меня нет дела, что он не видит меня, как глаза в ночном небе и за его пределами. Здоровый сон не для меня.       Треснутый ободок унитаза колит в зад, из-за чего я клонюсь вправо от источника боли. Ненадёжно закрученная лампочка время от времени подмигивает, будто моргаю я. Тусклый мигающий свет над моей головой будто оповещает о приближающимся крахе моего ментального состояния. Утро вечера мудренее не потому, насколько мозг обладает лучшей способностью принять новую информацию, а тем, что лишь к закату солнца ты начинаешь осознавать, насколько прожитый день копия вчерашнего, а тот лишь копия предыдущей копии, и ты не способен разорвать этот цикл. Изо дня в день, в полумраке, выпивая чашку бодрящего наркотика и устремив взгляд в ничто с мечтами о том, чтобы новый день стал лучше предыдущего, который был хуже предыдущего, который был хуже предыдущего дня; выходя на работу по одному и тому же маршруту в одно и то же время, как бы ты не пытался препятствовать этому; обслуживая заблудших душ, поведение которых ты заучил на уровне инстинктов и дожидаясь обеденного перерыва ради получения порции дешёвого дофамина; дождавшись конца смены, пожертвовав счётом времени и дойдя до дома по тому же маршруту с мыслями о приближающимся конце рабочей недели; доживая конец дня в страдающей от ушибов и ссадин, оставленных прошлыми жильцами квартире, многие из которых дрожащими руками перебирали горсть исцарапанных ногтями и асфальтом монет для получения очередной дозы тяжёлых наркотических веществ, и стараясь не обращать внимание на неизменность каждого дня, свалившегося мне на плечи, не освобождая место для будущих дней, вынужденных комом толкаться друг в друга, утяжеляя навязанную мне ношу, которую я был бы рад сбросить, отперев каждый замок на душе своей — всё одинаково. Мой организм привык к бессонным ночам и дни для меня длятся в два-три раза дольше, что лишь отождествляет мою судьбу, не даёт мне простора для разнообразия жизни.       Сверху вниз мой взгляд падает на плитку, где от меня расползаются чешуйницы, заползая за деревянный плинтус под дверью. Паразиты расселились везде, где падала капля воды: на кухне, в ванной и здесь — в сортире. Меня с ними связывает куда большее, чем просто паразитические отношения. Это симбиоз: я даю им комфортную среду обитания и получаю взамен друзей, сплав для балок, на которых пытаюсь удержаться изо всех последних сил. Насекомые расползаются вовсе не от меня, как угрозы, а от вышнего. Они бояться света, ползут без оглядки в стороны, созерцая его. И вот паразиты, которых я могу раздавить пальцами, медленно разорвать на куски по мелким щетинкам или сварить в кипячёной воде стали для меня лучшими друзьями. Я укрываю их от солнца, забочусь, как о собственных детях. Они бегут от света так же, как я от тьмы. Я понимаю их, как никто другой из человеческого вида. Почему же тогда я чувствую себя таким одиноким? Почему пустота поглощает меня всё сильнее с каждым днём? Должно быть армия верных мне солдат и товарищей никогда не заменит общество. Я ненавижу его, и жажду его одобрения и внимания. Я не хочу быть поглощённым тьмой.       И вдруг я почувствовал, как моё тело непроизвольно сжало внутрь и пробрало дрожью, которая иногда приходит при попадании капель тёплой проточной воды в душе — приятное чувство. Вода не причём, стальную оцинкованную трубу за мной не прорвало. Это озарение, я на нужном пути к лучшей жизни! Ответ был так близок и прост, но не заметил мой ментальный взор его очертаний раньше. Чтобы не утонуть во тьме, нужно протянуть руку свету! Хотя бы одна тусклая, но постоянная, не мерцающая в случайном и непредсказуемом такте повседневности светодиодная лампочка в лице простого собеседника или, и того лучше, товарища — вот мой ключ к избавлению от цепей неизменной рутины и одинокого скитания по планете Земля (ну или, по крайней мере, ограничиваясь моим родным городом)! Нет, не поймите неправильно меня, не посчитайте идиотом. Подобные мысли преследовали меня и ранее, довольно часто стремились побудить к действию. Но в этот самый момент, в настоящее, в то время, когда я восседаю на керамическом троне с опущенными до голеней штанами, я уверен, что никогда ещё не был столь уверен и готов к переходу в активную фазу.       Впрочем, мои телодвижения не отреагировали на внезапный приступ озарения. Я всё также скован цепями и моё тело принадлежит рутине. Цикл повторяется, и я вновь одеваю всё ту же старую куртку и добираюсь до работы всё тем же путём. Маршрут до продуктового магазина я заучил наизусть до последнего куста и мусорной корзины. Каждый будний рабочий день я езжу на девятой и четвёртой электричке, что чередуются с интервалом в 24 минуты, а не в будние меня посещает лишь двенадцатая. Обычно я сажусь на девятку и приезжаю ровно с началом рабочей смены, но с проездом на двенадцатой мне приходится ожидать ещё 15 минут до начала. И хочешь не хочешь, изо дня в день, из недели в неделю проезжая по одному и тому же маршруту начинаешь подмечать детали, о которых даже и не задумывался раньше, и я говорю вовсе не о контингенте общественного транспорта. Смотря в окно, я каждый день вижу одно и то же дерево, старое, древнее древо, что никогда не вырезается моим мозговым монтажёром. За всю свою долгую жизнь оно успело повидать не мало грязи, но оно не унывает, и в зимнюю пору, несмотря на отсутствие листьев, что сама природа посмела забрать без права на пререкания, его ветви непоколебимо направленны вверх, к солнцу, завешанному тучами. Ничто его не сломит: ни природа, решившая послать торнадо и землетрясения, ни даже человек, которому дозволено решать, чему быть, а чему нет. Старость тоже его не сломит — древо уже давно опередило её. И в течение каждого года своего столь долгого существования памятник, привлекший моё ежедневное внимание, меняется до неузнаваемости. Всегда можно увидеть в нём перемены, словно искусную работу скульптора, что каждый день добавляет новые детали и убирает старые. И регулярно я успеваю подмечать их, проезжая мимо великого древа на электричке, пока других интересует лишь то, что происходит в социуме, политике и самом вагоне.       Но я не такой, как древо Иггдрасиль — его точное подобие. Я не похож на великое древо.       И вот по щелчку пальцев небо, усеянное слепящими облаками превратилось в слепящую своей белизной стену. Ни одного грязного пятна на ней не увидеть, но это всё лишь прикрытие, обыкновенная ширма для простых обывателей за которой скрывается подвальная сырость, потрескавшаяся обделка на складе и сопли какого-нибудь работника в полуфабрикатах на развес. Но главная моя цель сейчас не состоит в том, чтобы снова осветить грязь, скрытую от простолюдин — мне нужно наладить контакт с неизведанным.       Вот он, моя цель, Ник Дэйли. Работает сравнительно недавно, но никогда ещё не опаздывал, насколько я осведомлён, и всегда всё делает по уставу. Для него, студента, это лишь временная работёнка, чтобы заработать немного денег на жизнь и поднабраться опыта. И, к удивлению, он отлично с ней справляется. Он будто создан для этой работы, но кому в голову придёт мысль рассматривать работу кассира в качестве постоянной? Точно не нашему Нику Дэйли.       И я знаю причину моей непривычной взбодрённости. Я осознаю свою цель, но не могу подойти сейчас. Точно, лучшее время — это обеденный перерыв, когда горячий освежающий эспрессо наполнит вены мои и плоть, и окутает само сознание. Не ранним утром, когда я не знаю, что мне и как сказать, не явно тогда, когда я буду обслуживать стариков, живущих от пенсии до пенсии, или подростков, закупающих бутылки газировки и презервативы.       Но вот секунда за секундой, будто мелкие песчинки песочных часов утекают, и я чувствую за миллион лет до действия, что оно совсем близко и неотвратимо наступит. Самодовольные покупатели с пренебрежением и некой насмешкой реагируют на мужчину среднего возраста, играющего роль продавца. В этом обществе всех волнует лишь то, насколько дорогой у тебя пиджак, купил ли ты своё место проживания, какому человеку ты жал руку и какое состояние ты успел сколотить за год. Никого не волнует духовное равновесие человека. Счастье приписывают к богатству, но никто не видит, насколько порой бывают несчастны владельцы крупных корпораций и предприятий.       Время утекает в виде пота на моих ладонях. Мой взор падает на самую длинную стрелку подвесных часов, опускается и поднимается снова — и так по кругу. Я жажду получить некое удовлетворение, сотни и тысячи мурашек вдоль спины, когда секундная стрелка перескочит на число двенадцать. И вот она доходит до нужной отметки, но всё напрасно. Слишком поздно и наигранно дрожь окутала моё тело, совсем не в ритм, и из бодрых и возбуждённых мурашек они чувствуются измученными и вынужденными. Не такой реакции я ожидал, уж точно не жаждал отвращения. Моё колено дрожит, как зубы от холода и ступня ритмично бьётся о плитку под пятую симфонию Бетховена, часть первую, будто я вовсе не посреди чрева повседневности, а стою на натянутом между башнями-близнецами канате на высоте более четырёхсот метров, как сам Филипп Пети, но без соответствующего опыта для успешного трюкового исполнения.       Время утекло быстро, слишком быстро. Я ещё не готов, но мне нужно наладить с кем-то общение. Зачем же я испытал то чувство вседозволенности этим утром? Мои мысли сменяются с непостижимой человеку скоростью, за все эти несколько часов я не успел обдумать, как же мне начать разговор. Я стараюсь как можно быстрее обдумать, что же мне сказать, но я неосознанно повторяю одни и те же слова и предложения в голове, словно пытаясь вытянуть последнюю волну наслаждения от вкуса любимого блюда, стараясь дойти до точки. В добавок, эти же слова перебиваются моими философскими рассуждениями, о которых я даже не помню, ведь они затерялись в океане своих копий. Меня слегка передёргивает, я инстинктивно дёргаю ногой всё быстрее и быстрее. Я не знаю на что направить свой взгляд. Какая из вещей смогла бы наградить меня вдохновением? Пожалуй ничто из этого серого мира, но мне нужно найти указатель в пункт «Разговор», и на секунду боковым зрением яблоко на развес окрасилось в красный цвет, но тут же эта манящая иллюзия испарилась. У меня перехватывает дыхание и я нервно дёргаю губами.       — Привет, — ну чёрт, что ты молчишь? Скажи же хоть что-то ему! Разорви неловкую паузу!       Встав напротив его кассы и смотря без голоса куда-то взад его плеча на протяжении нескольких секунд, когда тот сидит за своим рабочим местом, будто внёсшая величайший вклад в развитие общества историческая фигура, заставило меня призадуматься — кто из нас действительно сейчас смотрит сверху вниз?       — Чёрт возьми, что тебе нужно, мужик?!       Какой опустошающий душу возглас недовольства. А кто почувствует себя комфортно, когда кто-то нависнет над ним, тяжело дыша и не двигаясь с места?       — Ох, постой, да не реагируй так. Прости, я не хотел вот так вот повиснуть или что-то типо этого, извини. Правда, это было глупо, да, — что за чушь ты несёшь? Перестань оправдываться!       Единственная мысль в его голове лишь та, как бы я отпустил его побыстрее, освободил от оков этого неловкого и пугающего разговора.       — Извини, тебя же Ник зовут, да?       — Да, бейдж не видишь?       Действительно, риторический вопрос. Зачем спрашивать, если я и так знаю ответ?       — Не важно, я Джон, ну или Джо, не важно. Я тут подумал, мы ведь с тобой не знакомились до сих пор, да, хоть наши рабочие дни и пересекаются часто довольно. Может нам поближе встретиться как-то или что-то типо этого?       Ник без малейшего проявления сострадания к моим попыткам влиться в общество исчезает из комнаты, и звучит скрип неаккуратно выложенной плитки, будто надпись «Я не желаю с тобой говорить». Когда я открываюсь вам таким, какой я есть, делюсь своими бесконечными рассуждениями и переживаниями мой разум мчится с около световой скоростью, но когда доходит до разговора с простым человеком, до использования общественной речи как средства коммуникации, то моя мысль попадает в цикл, где пройдя малое расстояние возвращается на исходное положение и с каждым откатом пытается зайти дальше, чем удалось ей ранее. Мой мыслительный центр не успевает обрабатывать информацию, поступившую извне.       Я протягиваю коллеге руку, когда тот исчезает за кулисами, успев напоследок блеснуть речью:       — А, стой, извини, если что-то я сделал не так. Эй!       Этот возглас был слишком громким. Зачем? Зачем я дал всем наводку? Весь рабочий состав, да весь чёртов лицемерный мир услышал это!       Лучше бы я и дальше следовал режиму, лучше бы меня не посещала надежда, что я могу быть нормальным. Лучше бы я сидел на месте, был незаметным, не стремился к чему-то новому. Мне теперь нельзя видеться с Ником, это исключено! Я не могу наткнуться на него на работе, на улице или где-либо ещё среди общества. Хоть бы он забыл этот разговор навсегда. Да чтобы ему стёрли память, сделали лоботомию или что ещё более ужасное. Но даже эти меры безопасности не помогут скрыть моего позора, ведь в мире останется личность, что будет помнить всё — я сам.       И тут я слышу своё спасение и утешение, надежду и успокоение. Этот гул слышен по всему свету и тьме с одной неуловимой громкостью. Я встаю механически, будто я не живое, а робот и направляюсь к источнику этого гула. Меня не волнует ничего: ни окружающий меня мир, ни вы, ни я сам. Меня волнует лишь одна вещь — моя цель, мой пункт назначения. Я иду прямо туда, склонившись и не подавая ни страха, ни ненависти, ни счастья, ни грусти — ни одной эмоции на моей маске. Я иду, качаясь из стороны в сторону, словно стряхивая напряжение, что накапливается и накапливается во мне с каждой секундой. У меня трясутся руки, когда я захожу за кулисы и гул слышен вовсе не в моей голове, а в голове каждого, и этот каждый знает, куда я иду. Свет то ли мерцает, то ли это рябит у меня в глазах иль я моргаю и не вижу ничего вокруг себя. Я подхожу, и с каждым шагом все мои ощущения обостряются, как и тряска в руках и ритмичные пошатывания. Я иду. Я почти здесь. Я уже совсем близко. Здесь.       Я падаю на диван-тахты-кровать. Да, я прямо здесь. Я выпил уже пять чашек с того самого момента, целых пять чашек. Пять чашек! Шестая стоит у меня на столике передо мной. Почему столик не стоит у моего кресла? А вот потому! Не хочу быть скованным! Я свободен! Я поставил столик, куда захотел сам! Куда захотел! Хах! Хе-хе.. А-ха-ха! Это так прекрасно! Как же всё замечательно! Я обожаю эту жизнь, этот мир! Я обожаю всё! Я обожаю кофе, да! Я всё люблю! Ха-ха-ха! А-ха! Да, и смеяться я тоже люблю! Я всё люблю, обожаю! Я счастлив, а-ха-ха! Даже заснуть не боюсь! Я не боюсь! Ха! Как хорошо, эх-ха! Всё абсолютно в порядке! Я хочу ещё! Ещё чашку! Я хочу кофе! Дайте мне его! Я хочу его! Ха-ха! Столько предметов в этой комнате, все чем-то уникальны. Так и бегают глаза, хочу всё хорошо рассмотреть! Мне так нравится смеяться, так искреннее смеяться! Нет никаких оков, никаких цепей! Я не хочу плакать, не хочу! Нет грусти, нет переживаний! Всё так прекрасно! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!       Я наполнил ванну до краёв, и прямо сейчас лежу в ней, смотрю ввысь! Свет от лампочки превратился в звук. И я слышу его, я слышу свет! Свет как музыку! Так тепло. Очень тепло! Я люблю тепло, я люблю воду! Вода это жизнь, так ведь? Я пускаю пузыри ртом, я наполняю воду воздухом. В ней теперь можно будет дышать? Нужно будет как-нибудь проверить!       Какая жуткая головная боль… Зачем она тревожит меня сейчас? Не уж то нельзя было подождать! Я не спал всего лишь чуть больше суток, одних грёбаных суток! Веки сами липнут к яблокам, глазным яблокам. Я погружаюсь под воду.       Я вынырнул, будто никогда не дышал. Вокруг нет ничего, я посреди пустующего океана глубиной в ничто. А нет, всё же что-то тут есть — гигантские геометрические фигуры, полые кубы, воткнувшиеся в морское дно одним сантиметром из тысячи, а то и больше. Всё серое, всё снова серое. Но страха нет, ничего нет. Ни звуков плескания, ни шума моего собственного тела. Лишь кровь, или скорее кофе, что литрами льётся в чистейший океан без видимого дна из моей ладони, которую я совсем недавно заклеил лейкопластырем. Я не могу утратить его, не могу потерять кофеин в организме, потому с головой ныряю, чтобы выпить всё снова, не дать затеряться в бесконечном объёме безвкусной воды. Я выпиваю всё, прикладываю ладонь ко рту, обмазываю ей лицо. Я не могу дышать, я не могу всплыть. Я оказался полностью под водой, что была мне по колено. Я задыхаюсь, мне не хватает кислорода. Я кричу, но звуков нет. Нет ничего, лишь одна тишина. Я не могу дышать.       Вдруг я всплыл, выплеснув дождевую лужу из ванной на пол. Я откашливаю воду и хватаю воздух ртом, словно меня душили несколько лет. От кофеина не осталось и следа, кроме ужасной головной боли, что сводит меня с ума. Я дышу очень быстро, быстрее моего сердцебиения. Боль в грудной клетке невыносима и я пытаюсь выбраться из ванной, расплёскивая ещё больше океана на плитку. Мои усилия не были напрасны и я падаю на холодный керамический пол не в силах подняться. Я чувствую себя просто ужасно, но не могу ничего сделать. Я абсолютно беспомощен. Всё, что мне остаётся, это просто тихо пускать слёзы, теряя воду. Терять так тихо, чтобы никто меня не услышал.