Вне своей кассы

      Наступят последние времена, когда девять больных придут к одному здоровому и скажут: ты болен, потому что ты не такой, как мы. Эти слова идеально описывают то, что сейчас происходит с обществом. Лицемерие заполнило его, общество само заполнило себя им. Все говорят о том, что нужно быть справедливыми, толерантными, следить за своим телом и давать отчёт своим поступкам. Все говорят о проблемах с экологией, о вреде, что мы наносим нашему общему дому. Но никто не следует своим же словам, как того необходимо. Люди продолжают наносить вред тому, что их окружает. Никто не держит своих обещаний, все оступаются.       Если ад есть, то каждый будет гореть в нём вечность. Нельзя оскорблять, нельзя лениться, нельзя быть алчными, быть лицемерами. Все оскорбляют и ленятся, все алчные лицемеры. С какого такого чёрта эти люди диктуют нам, что мы должны делать? Почему люди указывают нам на то, чему стоит следовать?! Общество покрывает свои плохие поступки хорошими. Пускай все люди будут намеренно загрязнять океан, пусть уничтожат наследие своих предков! Да будут все массово поджигать леса и убивать друг друга без причин, но примут то, что каждый среди них бессовестный ублюдок. Это лучше их лицемерия и двуличности. Быть человеком, значит быть лицемером.       Вдруг чей-то голос окликнул меня. Я сижу на мягкой серой софе в до мелочей перфекционистично обставленной мебелью серой комнате. Напротив меня стол с распечатанными документами формата А4 в стопке, ближе к правому краю. А напротив меня сидит человек — белая женщина (скорее не совсем, для меня она слегка сероватая, но я понимаю, что вы видели бы её в привычном вам цвете, хоть и привычный для вас цвет слегка розоватого оттенка, бежевый) с чёрными распущенными волосами, втянутыми щеками, как после удаления зубов мудрости, и глазами, которые я пока не могу рассмотреть из-за расфокусированного зрения.       — Джон, у тебя есть, что сказать? — сказал голос напротив.       Да, знакомое имя. Им меня нарекли родители. Я не люблю это имя. Оно означает, что Господь милостив. Это не правда. Если Бог есть, то я его нелюбимый ребёнок. Я не познал его плодов, его милости.       Точно, мои предыдущие слова были обращением к ней. Должны были быть. Софья — мой психиатр, лечащий врач. Она довольно милая девушка, по крайней мере пытается такой казаться. Однако она тоже человек.       — Ты принимал вчера две таблетки, как я тебе назначила?       Нет, я не принял ни одной. Я обязан принимать две таблетки каждый день перед сном. Я всегда ношу их в кармане старой куртки, в слившимся с окружением флаконе для медикаментозных препаратов, будь то таблетки или, допустим, капсулы, заполненные волшебным, часто белым порошком. Таблетки по сути состоят из того же порошка, только сплющенного до однородного состояния. Она, мой психиатр, кормит меня ложными надеждами о том, что я снова смогу увидеть мир во всех красках. Медикаментозное лечение мне не помогает, всё остаётся серым, несчастным. Как говорит Софья, это ни коим образом не связано с физическим состоянием здоровья, и сейчас я сам знать не знаю, почему я не могу насладиться оранжевым закатом, голубым небом и белыми облаками, почему я просто не могу видеть мир, как нормальные люди.       Мы не видим сами объекты. Мы видим свет, что отражается от них. Несмотря на то, что скорость света невозможно преодолеть и фотоны движутся с максимально известной нам возможной скоростью, даже её мало для путешествий по галактике. И не беря во внимание тот факт, что объектам с массой невозможно достичь скорости света, если вы как-то бы и смогли достичь её и полетели на своём звездолёте до ближайшей к нам звёзды помимо Солнца, то время бы для вас остановилось в то время, когда для других прошло бы более четырёх лет. Если же вы попытаетесь долететь до ближайшей к нам галактики Андромеды, то остальным необходимо будет подождать более двух миллионов лет до прибытия на точку назначения.       И всё, что мы видим, является лишь отражением. Благодаря свету вы видим то, что окружает нас, мы видим цвета. Но я не отношусь к этому «мы», по крайней мере касательно последнего утверждения, ведь свет не передаёт мне в мозг информацию о цветах, или же мозг блокирует доступ.       Вчера я не принял таблетки потому, что был вымотан бессонницей и рутиной, от которой не могу избавиться. Вы же помните это? Помните, как мой разум погас в лиминальном пространстве, как только я перешагнул порог дома?       Остальные два часа мой психиатр пыталась влезть мне в голову, чтобы я наконец увидел окружение её глазами, глазами других людей — не таких, как я. Она, они и всё хочет, чтобы я начал видеть мир глазами тех, кто точно знает, каков мир на самом деле. Глазами лицемеров решено, что я неисправен, что нужно исправить мой код. Но ей это не удастся, как и мне не удаётся. Она пытается открыть навсегда закрытую для посещений зону меня самого.       В конце сеанса она сделала выдох. Такая реакция следует, когда нам не удаётся открыть ни одного из сотен замков на двери в недоступную часть моего сознания. То есть всегда. Но я продолжаю ходить к ней на сеансы, отдавать свои сбережения каждое воскресенье в надежде, что однажды мне удастся открыть заветную дверь. Все кормят себя ложными надеждами, я не исключение. Надежды, подсаженные здравыми. Понятие здравости избрали они сами.       Осень с проливными дождями, неубранными с тротуара листьями и туманами, приближающими горизонт и создающими лабиринт, где знакомые места ведут в неизвестность проходит. Наступает зима, начинаются снегопады и мороз. Я ненавижу снег. Всегда во время метелей я чувствую себя подавленным, у меня перехватывает горло, глаза метятся по сторонам, назойливый звон в ушах не даёт мыслить трезво, а рождественское настроение не посещает мою голову. В центре слышны трубные мелодии, знаменующие начало конца. Трубит первый переодетый в бездомного ангел — и начинаются массовые лесные пожары. Вот и вторая труба в руках студента издала пронзительный звук — и окрасился океан кровью грехов человеческих. Но никто не бежит по домам, не доносятся с каждого мусорного бака людские крики. Все улыбаются, нет ни поникших возгласов, ни покаяния. Никто не будет охвачен страхом и горечью, пока беда не придёт к ним в дом.       Я стараюсь закрыть входную дверь. Часто замок замыкает и задвижки ударяются о раму с характерным металлическим звоном. Чтобы это исправить необходимо как-то по-особенному опустить ручку, прижав её к двери, и вместе с собой она утянет и задвижки, спрячет внутрь. При достижении результата, дверь издаёт щелчок, означающий, что она больше не откроется без моего вмешательства. Съёмная мной квартира — куча убитых нервов для домработницы. Гора немытой посуды, упаковки от пищевых продуктов и грязная одежда разбросаны вдоль тридцати квадратных метров чужой квартиры. Арендатору нет ни малейшего дела до состояния квартиры, его не беспокоят мусор иль грязь — идеально для меня. Было бы идеально, если бы здесь не было настолько одиноко, что даже сквозь тонкие гипсокартонные стены не слышно ни единого шороха. Пару раз за месяц слышны крики супругов сверху, возгласы о ненависти и одни и те же оскорбления. Единственное, что разбавляет одиночество столь отвратно, что я желаю погрузиться в него снова.       Всегда найдется рыба покрупнее.       Я достаю купленный мной три дня назад сэндвич из холодильника и съедаю его, устроившись на неряшливо поставленном стуле и не прочувствовав вкус ломтиков помидоров, сыра и докторской колбасы с майонезом. Телевизор отлично разбавляет тишину. Иллюзия толпы. Прослушивание аудиосопровождения во время показа комедии, спортивных соревнований и выпуска новостей нейтрализует одиночество. Я чувствую, что я не один, будто кто-то ещё сидит рядом со мной на изуродованной временем тахте. Сейчас я смотрю очередное малобюджетные комедийное шоу, которых не счесть. Я вслух критикую актёрскую игру, посмеиваясь и словно оправдываясь на случай, если кто-то меня не так понял. Ну что это за эмоции? Ну кто бы отреагировал так в подобной ситуации? Сюрреалистичный бред! Ну не всё, конечно. Я же не говорю, что всё в этом шоу выглядит столь же нелепо, так ведь? Пауза. Как-будто кто-то ответил мне, решил спорить со мной. Я обдумываю, что бы он мог мне сказать, с чем быть не согласным. Ты серьёзно сейчас? По твоему слова этого парня были соответствующими? Я, конечно, понимаю, шоу то комедийное, но не до такого абсурда же это доводить! Я слегка усмехаюсь. А зачем я вообще говорю с тобой? Тебя нет, я просто говорю с пустотой, даже не с вещью. Зачем мне вообще перед тобой оправдываться?       Сухость во рту не даёт покоя, мне срочно нужна чашка молотых кофейных зёрен. Я встаю с места посадки, в глазах темнеет, иллюзия рушится. Я дезориентирован в пространстве и ударяясь плечом о стену. Не слышны слова поддержки, только смех из динамиков. Расслабив руку, не принося себе боли, я включаю электро-чайник. Дно любимой чашки покрывается серым порошком вперемешку с белыми кристалликами сахара. Столешница вся в жирных разводах, а в одном из шкафчиков над головой вовсе не хватает дверцы. Можно хорошо разглядеть специи, до которых нет дела. Пакетик с приправой для мяса был неаккуратно открыт, из-за чего дно шкафчика покрылось сушёными травами. Они каплями падают мне на голову при малейшей вибрации, сбивая концентрацию, перекрывая поток мыслей. Холодный ночной воздух даёт знать о себе даже сквозь закрытые окна. Я стараюсь не смотреть на снег за ними, что капает на тротуар также, как и приправа мне на голову. Ночью одиночество всепоглощающее, от него не сбежать. Тьма поглощает меня. Из-за отключения отопления приходится прятаться от мороза при помощи водяного пара и утепляющих тканей. Даже шум телевизора больше не спасает от одиночества.       Пока вода закипает, я иду в ванную комнату с курткой в руках, что вешаю рядом с халатом. Я чищу зубы, царапая дёсны жёсткими волосками и сплёвывая чёрную кровь в раковину. Я достаю из кармана флакон и принимаю две отдающие горечью таблетки, проходящие по моему горлу к желудку, где после расщепляются и оказывают эффект. Почему я сейчас думаю об атомной реакции?       По телевизору какой-то политик снова обещает исправить проблемы людей. Повышение зарплат, пенсий, понижение цен на услуги — как же дотошно стало слушать одни и те же обещания. А люди по ту сторону аплодируют, отдают честь своему лжеспасителю. Лицемерие льётся нам в уши, а ничего не меняется. Лицемеры обещают искоренить лицемерие. Отрицание эгоизма и утаивание отрицательных сторон. Ложь льётся нам в уши, но ничего не меняется. Пропаганда промыла каждого, и все они верят, что промыли не их, что они знают истину. Они сами разжигают ненависть и винят всех, кроме себя. Каждый стоит другого. Этот мир прогнил насквозь их лицемерием, но они не желают признавать это, и никогда не признают. Нельзя их исправить, нельзя исправить отстроенный тысячелетиями строй и изменить человеческую природу. Я смотрю на своё отражение и в ярости хвастаюсь за него.       Я сижу в кресле около опрокинутого кофейного столика. Вода в чайнике уже закипела и я слышу высокий свист, который продолжится, пока я не вытащу вилку из розетки. Зеркало разбито на кучу осколков, где ранее была часть меня. Я не помню, как я оказался в этом кресле и почему на моих руках кровь. Я снова не помню, что сотворил. Голова идёт кругом, отражённый свет рябит в глазах.       Кофейный столик отлетает с моего пути под раздражённый крик.       Я вытаскиваю вилку из розетки и дотрагиваюсь до ручки чайника. Из-за длительного нагрева она горячая, как раскалённая сталь, и я мигом убираю руку. Дождавшись оптимальной температуры, я заливаю кипяток в чашку и перемешиваю порошок с водой. Наконец я утолил жажду ста миллилитрами кофеина. Перекись водорода льётся мне на ладони, лейкопластыри остановили кровотечение.       Несмотря на усталость, я не могу заснуть. Кофеин не даёт простора для здорового сна. Лучше не спать вовсе, чем погрузится в мой мир. Темнота поглощает меня, никакие источники света здесь не помогут. Я был бы рад приходу любого потустороннего существа, чтобы заполнить мою пустоту его присутствием. Падает снег, а за окном проезжает автомобиль. Его фары несут свет в мою комнату, озаряя и так освещённый потолок новым светом. Он постепенно смывается тьмой, тьма смывает моё отражение.