Painkiller

хочешь любить - окей, люби, люби меня как маму

камиль редко общается с остальными членами команды, только с ильёй, потому что он — лучший друг и всё в этом духе. но, иногда, фокус внимания сам собой смещается, утягивает за собой, и диалог почти сам собой открывается с мирой. с мирой общаться... странно, на самом деле. потому что мира токсичный, ядовитый и отвечает всегда в самой язвительной форме. но кома почти привык, научился даже огрызаться в ответ понемногу. и, когда мира впервые за всё время сомнительного общения зовёт камиля к себе, он соглашается. хотя бы потому, что мира пообещал алкоголь. и, возможно, даже его кружок. камиль не думает, что делает одолжение, пусть и отвечает на приглашение примерно в такой манере. с мирой как будто иначе и нельзя — смягчишься хотя бы немного и откусит голову. по крайней мере, именно такой образ он себе строит. но образ — оболочка. и ничего кроме неё. что внутри — загадка за семью замками похлеще, чем популярность сборок грейшарка. и если в последней разбираться не хочется в силу остатков адекватности, то первое... само лезет в руки, маячит перед глазами и приглашает к себе. кто камиль такой, чтобы отказаться? он одевается быстро, проверяет вибрирующий телефон, вздыхает с тяжёлым видом — илья хочет, илье надо, пошли, камиль, велики-прогулки-отдых. отказывать илье тяжело. не столько в моральном плане, нет, муки совести не загрызут, он просто припомнит и затаит обиду. слава всем богам, что илья быстро оттаивает. по крайней мере, в сторону камиля уж точно. причина ясна, очевидна и не требует разбора, только кома ничем здесь помочь не может. и виноватым себя тоже не хочет считать. потому он не объясняет, куда едет и к кому, ссылается на дела и убирает телефон подальше в карман. и даже не лезет за ним всю дорогу, чтобы убедиться, отправил ли мира свой обещанный кружок с алкоголем. ненужный совершенно, бесполезный, но... и это единственное «но» зудит где-то на подкорке, и вот конкретно его разбирать не то, что не хочется, страшно разбирать. потому что мира, несмотря на свою откровенную сучесть и образ замёрзшего кая, кажется интересным. камиль не признается ему вслух, что смотрел все его интервью, удивлялся нетипичной для дотера эрудированностью и грамотной речью, несмотря на очевидный дефект, который даже дефектом не особо и кажется, так, особенностью. только будет ли язык и дальше за зубами после виски с ромом — загадка. «встретишь? я рядом.» «пять сек». мира в душе не чает, нахуй ему камиль здесь и сейчас, вот именно в эту ночь. но кажется, рано или поздно все так и должно было закончиться: взаимные огрызки в переписке, мирино бессмысленное и тупое залипалово на его стримы, — на самом деле, мира их палит, когда становится прям по краешку близок к ебучему помешательству, — все выводы и наблюдения, которые он успевает сделать по поводу чужих выебонов — да, дорожка накатанная, прокатанная и изученная. пьяному ему эти стримы особенно хорошо залетают. потому что тогда с некоторых ракурсов можно представить, что на самом деле практически без рубашки стримит мага, который в рот ебал вообще всю медийку, которую только можно представить. волосы, разрез глаз и цвет, разворот плеч, белая-белая кожа под распахнутой рубашкой — два, три полуполных стакана виски, прищуриться, и очень даже ничего, охуенно так похоже. если не помнить, что рубашки мага тоже в рот ебал. сейчас мира трезвый. но это только пока. его «пока» остывает в холодильнике до приемлемой температуры, ждёт второго собутыльника, так что особо можно не рассуждать и не рассусоливать. мира выкатывается из подъезда с уже зажатой в зубах сигаретой. затягивается просто так, пальцами не трогая даже, башкой вертит — тачку ищет, а когда находит её, заворачивающую к дому, что-то внутри подъёбисто, широко и совсем нехорошо ухмыляется — хочется то ли подъебать кому, то ли посмотреть на его реакцию, то ли просто от души ебануть что-нибудь эдакое. он шагает через бордюр, чтобы первым зацепиться за ручку двери, за которой уже маячит тёмная башка, открывает её для комы сам с клоунским кивком головы и криво в усмешке дёргающимися губами. — вываливайтесь, леди. в-всё к вашим услугам. — обещал без меня не бухать, а уже в говно? камиль вываливается из машины, кутается удобнее в куртку и смотрит на миру из-под чёлки. довольный, как кот, с ухмылкой такой паскудной, что оторваться невозможно. но приходится. кома моргает несколько раз, выпрямляется, но даже так разница в росте кажется колоссальной. но не проблемой, особенно, если... если пить. приехал он сюда бухать до кровавой рвоты, потому что на двоих виски с ромом кажется чем-то смешным. и немного стариковским. если всё пойдёт, как надо, придётся догоняться чем-то ещё. только, глядя на миру, мысли медленно утекают из головы даже без алкоголя. что будет с ним — представлять не особо хочется. — чё там к моим услугам, рассказывай. он и сам ухмыляется, берёт себя в руки, гонит из головы хаос и старается упорядочить весь тот бардак, что возникает рядом с мирой. только мира — сам по себе хаос. и вживую с ним куда сложнее, чем в переписке. — кофе, чай и отсосать? вид у камиля совершенно серьёзный, только голос всё равно выдаёт насмешку. он не рассчитывает ни на что из этого, но подыграть мире хочется просто потому что, просто из-за того, что внутри всё ещё что-то свербит и просится наружу. — давай только не на улице, холодно пиздец. кома мелкий и храбрый, как шкодливый щенок, пытающийся облаять огромного добера. такой, что у миры ебальник трескается на ухмылку снисходительную, сверху вниз припечатывающую, странную, недобрую, но с виду ласковую. вроде как: ну, выёбывайся, давай, можно, я посмотрю и полюбуюсь. потому что любоваться есть чем. взгляд из-под чёлки не трогает ничего внутри, сколько ни всматривайся — это только мага способен его насквозь пробить одним дрожанием ресниц. но у комы есть кое-что другое — стержень, способность хоть как-то, кривенько да косонько держать удар, и мире за этим наблюдать любопытно как минимум с точки зрения зоологии. а ещё на прочность проверять. и вообще следить за тем, как пацан пытается взять себя в руки перед ним. — так и быть, давай не на улице. мира затягивается звучно и перехватывает, наконец-то, сигу, между пальцами её зажимает. а второй рукой бесцеремонно наваливается на кому — обрушивает её вес на его плечи, не такие всё-таки крепкие, как у маги, ладно умащивающиеся мире под бок, склоняется ниже. — а то коленки отморозишь, пока сам сосать будешь. и смеется. смеется смехом человека, уверенного в себе абсолютно, как бы договаривающего где-то фоном, неозвученными словами: «понял, да, кома, шутка такая? просто шутка, ты не ссы и не напрягайся». до самых собственных дверей мира не отпускает ни кому, ни сигарету. только на пороге уже, продолжая валять того же дурака с лицом пакостливым, но искренним в своём шутовском настроении, тянет его за плечо к себе спиной, чтобы прихватить за ворот куртки — молчаливо предлагает помочь. такое вот настроение у него — джентльменское. хотя планы нихуя к ним не относятся. — ни кофе, ни чай не предлагаю. ты, вроде, н-не за этим. тебе чего, как м-мадемуазель виски с колой намешать, или тоже наебениться собрался? то, как мира камиля обхаживает, напоминает коме больше не игру в джентльмена, а самое настоящее «в мире животных» с дроздовым на роли ведущего. вот он, самец, добивающийся самку, в естественной среде обитания, такие у их вида брачные танцы. только кома, утром, по крайней мере, всё ещё был мужчиной, хоть с этого же утра и насосался хуёв в пабе столько, сколько не видела ни одна проститутка. потому и предложение миры, от начала и до конца клоунское, камиль тоже принимает с иронией — одним членом во рту больше, одним меньше. — ты позвал меня бухать и я приехал бухать. куртка соскальзывает с плеч прямо в руки миры и камиль невольно потягивается. принимать вот такую помощь как-то пососно, но они уже развели цирк, и не одному мире ведь оставлять роль клоуна. когда саппорты вообще справлялись с чем-то в соло? — я илюху отшил ради тебя, чтобы ты знал. и звучит это даже без претензии, просто как факт, просто знай, мира, что ради тебя, человека, которого я редко вижу в реальной жизни, я послал на хуй друга. ценишь? разумеется, нет. — скажи спасибо, что я не сказал, куда еду. спас твоё красивое ебало от его кулака. всё это походит на обычный разговор давних друзей. или просто хороших знакомых. камиль не может отнести эти взаимоотношения ни к одному из пунктов. и сомневается, что для этого вообще есть обозначение. — у него удар ёбнутый. меня тренер так не хуярит, как он один раз. нет, драки не было. просто илья попросил показать, что там камиль на своём боксе забыл. а потом извинялся и спрашивал, не сломал ли чего. к счастью, не сломал. — если бы он ещё на туриках так ебашил, цены бы не было. камиль замолкает и морщится. говорить сейчас про доту — последнее, что им обоим нужно. в конце концов, они оба собрались, чтобы нажраться. вроде как только для этого. пока что только для этого. он делает шаг вперёд, проходит глубже, позволяет себе осмотреться. у миры он не был. вообще-то, он ни у кого не был, если на то пошло, кроме как у ильи пару раз, но большую часть времени камиль благоразумно отказывался, находя причины и понимая мотив. и теперь он здесь. кто теперь на самом деле променял друга на сиськи становится очевидно чуть больше. — я разобрал только про красивое ебало, если что. дальше не вслушивался. с-спасибо, приятно, — отзывается мира самым нахальным образом. дурковать, клоуничать и строить из себя шута, целенаправленно, намеренно, под гордый разворот плеч, чтобы больше никто даже не посмел обосрать, — пожалуй, единственное, что служит ему надёжной защитой от тильта. где-то там, за этой оправой, он охерительно сильно хочет пробросить всё через писюн, ливнуть из тимы, — особенно после последней заливочной, когда оставалось только перед неназванным фруктоедом извинительную водолазку натянуть, — объяснить маге на популярном русском, почему именно он то и дело залипает на него, как кошка на стиралку, и съебаться на кубу, трахать шлюх, обязательно темноволосых и темноглазых, курить сигары и не трезветь примерно лет сто. но он так делать не будет, конечно. это было бы слишком просто. вместо этого он — вот, притязательно аккуратно вешает чужую куртку на крючок и подпинывает комины кроссы в ровный рядочек. просто у миры немного невроз. а ещё чисто, стерильно практически, откровенно бесчеловечно и тихо, как у маньяка, того, который: ну, тут у меня спальня, тут кухня, тут ванна, а тут, ой, денис в морозилке, извините. а про доту и правда не надо, дота у них в таком очке, что лучше не вспоминать, но не специальный, не со зла вылетевший ляп мира коме от всей души прощает, пропуская мимо ушей. — интересные у вас отношения, глубокие. т-ты скажи там, если он тебя хуярит, в суд на него подадим, тут-то с этим полегче, — продолжает он на ходу с неприкрытой иронией, сворачивая на кухню и кивком уводя кому следом за собой. на кухне не лучше. ни цветов, ни личных вещей, гарнитур блестит, но мира шаркает стульями почти гостеприимно, стучит пепельницей по столу, бросает рядом пачку приглашающе, потому что знает, что определённая доля алкоголя заставляет курить даже некурящих, хлопает окном, от дыма заранее выставляя проветривание, звенит бутылкой из холодильника и приземистыми, пафосными роксами. делает сразу много всего не потому, что неловко, а потому что в комнату хочется вдохнуть больше жизни. — или это у вас флирт такой? острый взгляд исподлобья — обоюдоострый, лукавый и спрашивающий. мира понятия не имеет, как на самом деле кома на илюхин цирк смотрит, но всё-таки залезть интересно — хотя бы просто в чужую голову. чем, в конце концов, ещё заниматься, когда собрались набухаться? — боже нахуй. двух слов хватает, чтобы с лихвой описать всё то, что камиль испытывает по отношению к такой шутке. или не шутке. по интернету уже ходит всё, что можно и нельзя, касаемо их взаимоотношений с ильёй, а его откровенные подкаты не заметит только слепой, глухой и в целом инвалид. кома, вообще-то, ничего из этого, но старательно делает вид, что не видит зла, не слышит зла, но говорит о зле прямо сейчас. — это он со мной флиртует, а не я с ним. я стойко держу оборону и фармлю то, что он мне стакает. хоть какие-то плюсы. и стоит определённо добавить один важный пункт. — он не в моём вкусе. нет, нет и нет, абсолютно не то. нужно было сказать, что он, камиль, на мужчин даже не смотрит, и то, что он раздевается перед преимущественно мужской аудиторией, вообще ничего не значит, ему всё ещё просто жарко. только даже в своей голове это будет выглядеть, как чистой воды пиздёж. хотя бы потому, что, глядя на миру, становится жарко вдвойне. а отрицать дальше — уже безумие. но сам мира не знает об этом. и знать не должен. язык у него ядовитый, сучий. идеальный для того, чтобы плеваться ядом по такому поводу. мира придерживается того же плана — фильтрует чужой базар до самых базовых, нулевых понятий, вытаскивает всё самое важное, следит. хмыкает неопределённо и одним этим звуком вешает в воздухе невидимую зелёную галочку — значит, не в его вкусе, значит, илюха, дурак такой, ломится в закрытые ворота, особо не вкуривая, а почему именно они, собственно, закрыты. дёргает бровью, когда кома вот так слёту разбирает, о чём речь — хорошо, классно, интересно, что разговор поддержать может. мире это важно, мира это дело любит, мира за это кому ещё чуть больше уважать начинает, хотя в его системе ценностей это много пунктов не выдаёт. — похуй, ком. цитируя старьё, вот это, п-пожалуй, — начало прекрасной дружбы. или не дружбы, чёрт его разбери пока что. но неопределенность никак не влияет на то, что мира по столу толкает к коме стакан похабно больше, чем на половину, залитый всем золотящимся, остро пахнущим и многообещающим. камиль тянется к стакану, обхватывает его пальцами и вертит в руке. янтарная жидкость переливается по стакану и кома хмыкает себе под нос, прежде чем поднять на миру взгляд. — не, мир, в старье началом прекрасной дружбы была попытка застрелить и разбитое сердце, а это хуйня какая-то. если в трезвом уме первой мыслью в таком разговоре становится «касабланка», то разговор уже идёт не в то русло, которое нужно. только тут куда не поверни — везде будет выход не в реку, а в болото, и камиль добровольно согласился в нём увязнуть. иначе бы и не приехал. — надеюсь, ствол у тебя есть. камиль делает глоток. виски обжигает нёбо и горло, заставляет поморщиться. но даже так во взгляде комы проскакивают едва заметные искры. играть в двусмысленность сегодня как залог хорошего времяпрепровождения. нужно просто знать грань. и виски, разлитый по стаканам, слишком явно намекает на то, что в ближайшее время эта грань исчезнет. и непонятно, к лучшему это или нет. — хотя у тебя тут явно не только ствол есть. в словах комы ошибки есть статистические. потому что разбитое сердце, одна штука, в наличии, просто камиль не в курсе, что мирина ильза где-то там сейчас хуярит пабы как не в себя, пытаясь дума обуздать и не задуматься, а вместо ствола у миры бухло, которым он хуярит почти с тем же успехом. точнее, которое он хуярит, прикладываясь к краю стакана. и почти сразу же давится. не потому, что горько или не в то горло идёт, просто кома его веселит искренне — таких оценок места жительства ему ещё не выдавали. хотя, никто тут и не был до него толком, разве что в прихожей илюхе потоптаться доводилось. мира отфыркивается, ухмыляется, заливает першащее горло нормальным уже, чистым глотком, тянется за новой сигаретой. кома и сам делает ещё один глоток и обводит взглядом кухню. такой стерильности нет даже в больницах. а вот в фильмах про психопатов — вполне есть. — я эту хуйню уже видел, мир, давай сразу, ты меня топором хуярить не будешь. нет, правда, сходство один в один, осталось газеты расстелить и чехлы на мебель повесить. и всё, можно снимать даже документалку. только вряд ли организация переживёт настолько громкий скандал. — чё хочешь делай, но мне завтра стримить надо. смерть не оправдание, а в гробу неудобно. — уговорил, топором хуярить не буду. тебе чё для стримов надо? пальцы, чтобы к-кнопки жать — ну, хотя бы для вида, что ты реально скилл показать пытаешься, так? и рожу целую, чтоб было чем светить. тогда, получается, всё остальное можно отрывать. н-ноги, например, точно не пригодятся. вискарь по макушке оглаживает ласково, как родной отец. сейчас, сейчас, надо просто переждать, когда эта первомоментная неловкость немного сойдёт. она всегда повисает, когда кто-нибудь заваливается в гости в самый первый раз, и спирт быстро её разгонит, а пока можно пиздеть, щелкать зажигалкой — как только кровь прогреется достаточно, любые двусмысленности будут залетать только в путь. — хотя, может, ты и не в ту сторону думаешь. м-может, у меня в соседней комнате сексуальная пытальня, крюки там, андреевский крест, всё в б-бархате и пошлятине. и никаких топоров, и ствол только один. тогда тоже хуй постримишь, сидеть-то как-то за компом надо — а неудобно будет. мира пиздит легко и свободно, точно так же, как вместо стула влезает на подоконник, под открытую форточку — в лицо камилю дымить не хочет просто из человеческой вежливости. и оттуда уже, совсем сверху вниз, сверкает лисьим, влажным взглядом, светящим над стаканом, прижатым к губам. чем больше кома пьёт, тем сильнее бьёт в голову. и то ли в виски дело, таком крепком, как рекруты с двадцатью тысячами матчей, то ли в мире, то ли во всей этой обстановке странной, но при этом расслабляющей. не разобрать. а камиль и не пытается, выбирая плыть по течению. даже если в конце окажется водопад с острыми скалами внизу — к их положению самое то, мира и так словно сошёл со страниц конан дойля. только, по его же правилам, прыгать вниз надо именно мире. — и ещё ты не занимаешься сексом, а жёстко трахаешься? смех выходит дурным и пьяным. такое мире тоже было бы к лицу. и обязательно ублюдский офисный костюм для полноты образа. а камилю — трогательно и смущённо кусать губы и краснеть. только с таким шутовским набором это вряд ли бы стало даже порнопародией, а не просто чёрной комедией, где все в конце умрут. в лучшем случае. — я так и знал, что хуйню подписываю, а не контракт. почему мне сразу не сказали? я бы нормальные пункты проставил. становится проще. напряжение практически сходит на нет и камиль позволяет себе улыбаться открыто. и также открыто смотреть на миру, а не бросать на него взгляды из-под чёлки, словно дикий зверь. и теперь, смотря прямо и в упор, под кухонным светом лампы, вживую, а не на записи, мира кажется... красивым. по-настоящему красивым, без ретуши, без работы визажистов и гримёров, растрёпанный, полупьяный, сидящий на своём подоконнике. и даже курит он красиво — одна сплошная пропаганда рака лёгких, ходячая реклама. и на эту неоновую вывеску невозможно не повестись. камиль тянется к пачке, неуверенно, но всё равно достаёт сигарету. не курил лет сто, не собирался ещё столько же, но мира всё ещё сплошное блядство и воплощение половины смертных грехов, за которые в аду вилами месят, и кома явно попадёт в один из котлов, раз поддаётся всем этим соблазнам. — так тебе, наверное, не привыкать, раз илюха не в твоём вкусе? — не удерживается, кусается легонько, яда совсем немного подпускает. и следом спрашивает снова, только неожиданно серьезно: — хочешь, порешаю этот вопрос? хер знает, чего он так цепляется к этой всем уже остопиздевшей истории. сам в курсе, что илюха за комой бараном бегает, спрашивал-то только что просто за тем, чтобы комину позицию по этому поводу прочекать, но такое, видимо, истошное у него выходит «боже нахуй», что даже мира проникается. — ну, попизжу с ним, как друг с другом. он-то думает, ты не такой, ссышь больше. а так меня послушает, пойдёт вон дальше на аме слюни пускать. — не говори ничего илюхе. как минимум, это разрушит дружбу. со стороны камиля она есть, крепкая и сильная, и терять илью как друга совершенно не хочется, как бы эгоистично это не было. да и разбивать сердце... как-то совсем по-свински. сам отстанет, когда надоест бегать. — нам же пиздец потом, ну, отношения с китаем выстраивать заново. станем личными врагами мао цзэдуна. камиль откидывается на стул, продолжая вертеть сигарету в руках. зажигалки своей нет, плита явно электрическая, а прикурить от неё то ещё испытание. — прикури, а. он взмахивает рукой, привлекая к себе внимание и залпом опустошает остатки стакана. нормальные люди виски так не пьют, но кто сказал, что дотеры в принципе люди? — блять, если я закурю после этого, ты сам меня лечить будешь от этой хуйни. — не, ком, сорян. в борьбе со сраком каждый сам за с-себя. будем вдвоём надеяться, что м-мага не свернёт со своего зожнического пути, и пожертвует нам по куску чистых, нарядных лёгких. мира сначала ляпает — а потом морщится еле заметно, по лицу у него рябь лёгкая проходит, как от мелкого камня по воде. ну и нахуй он это говорит? нахуя приплетать магу там, где про него вообще никто не вспоминал и не говорил? нахуя вообще вспоминать магу, если сидит перед ним совсем, совсем другой человек, и именно на него мира планирует отвлекаться весь этот вечер? даже если скользящая по нервным окончаниям искрами неоднозначность, вся эта напряженка, в диалогах всегда висевшая, непростая, усложнённая, как в лучших любовных драмах, не доведёт до греха — то просто смотреть ведь на кому приятно. особенно — так. когда в глазах встают квадратики алкогольного фильтра, и в янтарно-золотом вискарном цветокоре его открытые улыбки кажутся чем-то ужасно живым. ровно настолько живым, насколько мире самому этой живости не хватает, а она сквозит и в пальцах, кем-то с любовью вылепленных как будто совсем не для того, чтобы они сигу так неуверенно держали, и в тёмных глазах, и даже в том, как мелко и мягко мечутся ресницы пушистые. кома красивый. и это нихуя не открытие. эта красота мире нравится — и это тоже вообще не новость, по-другому бы они тут, наверное, и не сидели; мира любит окружать себя красивыми, чистыми объектами, это его успокаивает, в конце-то концов. но ещё кома немножко, по-дурацки очаровательный, кома сыпет дебильными отсылками, с которых сыпется уже сам мира — и вот это, пожалуй, что-то новенькое, что-то, чего мира не знал ни о себе, ни о нём. это можно щупать, трогать и изучать дальше. может быть, кома будет достаточно глубоким, чтобы уделить этому хотя бы немного больше времени, чтобы не в шутку, а всерьёз хотя бы подумать о том, чтобы к своим изгаженным внутренностям его поближе подпустить. не жалко, если испачкается в нём. и не особо жалко, на самом деле, если он даже кому где-то случайно об себя расшибёт. мира слишком чёрствый и не слишком тупой, он не декабрист, он не бросается страдальческими, книжными и шаблонными уверениями в том, что с ним, мол, лучше не связываться, — нет, нихера, он об этом в крысу молчит, надеясь, что с ним всё-таки свяжутся. и прикуривает, конечно. а как иначе? — это ты щас решил, что илюха угрозу международного масштаба представляет? он, конечно, та ещё бомба, но не настолько же. хотя так-то, мне похуй, дело твоё. прикурить можно по-разному. можно вообще к коме по столу зажигалку толкнуть и закончить на этом, но его взгляды, больше не настороженные и расслабленные, по мириному мнению заслуживают другого — большего. и похер, что мира лезет напролом — это такой стиль, это он так проверяет чужие границы, вгрызается в кому и пытается его нутро развернуть, чтобы сразу знать, чего ждать можно, а чего — не надо. — сюда иди. мира большой, опасной, ловкой кошкой гнётся, упирается коленом в столешницу, почти к окну приткнутую, сигарету в зубах зажимает, одной ладонью в стол упирается, а другой чужой острый подбородок цепляет на себя, обозначая, куда «сюда», и зависает на мгновение, в лицо вглядываясь. какой похожий, всё-таки, сука. но он здесь не за этим. не за тем, чтобы залипать, точно. он здесь за тем, чтобы кончик собственной тлеющей сигареты ткнуть точно в кончик чужой, собственными всполохами зажечь её, от себя другому эти искры передать во всех возможных смыслах. поэтому и в глаза взгляд вскидывает, чуть бровью дёргая — мол, давай, затягивайся, дыши. тебе надо, кома. дышать надо, да. только камиль в момент забывает, как это делается. не работают ни инстинкты к выживанию, ни здравый смысл, лишь перед глазами вспыхивает красная пелена — опасно, не подходи, убьёт без малейших сожалений. и стоит сейчас отстраниться, податься назад, отброситься тупой шуткой, словно эта ситуация не неловкая и не смущает, но тормоза сломаны и камиля несёт прямиком в кювет. и он затягивается. горький дым царапает горло и кома с непривычки закашливается. тянет судорожно воздух, чувствует, как в уголках глаз выступают слёзы. смаргивает их, делает ещё один глубокий вдох. и смеётся. — пиздец, сдохну ещё раньше, чем от рака. новая затяжка даётся проще. камиль выпускает сизый дым в пол и поднимает голову. мира всё ещё близко, непозволительно и до неприличного интимно. и так рассматривать его гораздо проще. а ещё — приятнее. взгляд цепляется за родинку над губой, такую паскудно красивую и которую хочется потрогать. хотя бы пальцами. но камиль всё ещё держит руки при себе, а себя в руках и не позволяет себе лишнего, пусть алкоголь и расходится по венам приятным теплом и тяжестью в голове. — у тебя реально ебало красивое. в курсе? язык — не руки, его держать оказывается тяжелее и он напрочь отказывается поддаваться хоть какому-то контролю. с другой стороны, потом всё можно будет списать на виски. это не он, не кома, кто-то другой его ртом говорит всякую чушь, не он растягивает губы в улыбке после очередной затяжки, не он смотрит на миру блестящим взглядом. и точно не он придвигается ещё ближе, совсем сокращая дистанцию. — чё ты за мной не бегаешь вместо илюхи? камиль не говорит напрямую, но слишком чётко даёт понять — ты, мира, в моём вкусе, твоя благородная бледность, твоя родинка, твой сучкий характер мне нравится. слишком явно и заметно, не требуется проговаривать слово в слово. и язык, пьяный и дурной, даже не думает останавливаться. — мне бы польстило. перефразируя — я бы тебе не отказал. уже не отказывает, на самом деле. ни в спонтанном вызове под вечер, ни в случайных разговорах. даже пьёт и курит с ним за компанию. и совершенно постыдно плавится под цепким тёмным взглядом — глубоким, затягивающим, как воронка, и обратно не вырваться, и нырять глубже пиздец как страшно. — я в ахуе, на самом деле, что ты тут как сыч сидишь. лезть мире в душу — идея не самая благоразумная, но и разум сам потихоньку покидает голову камиля. потому он сам переступает границы, пусть и спрашивает скорее из интереса. знает — не его дело, его не касается. может, у миры и правда там пыточная, где он развлекается, а может, ему просто такое не интересно. но язык всё ещё берёт верх. — с твоим ебалом ты кого угодно подцепить можешь, а в итоге бухаешь со мной. хуёвый у тебя вечер, мир. мире не надо говорить, что он красивый. мира на эти слова только щурится и кивает мелко; мира в курсе, даже не просто в курсе, он знает точно, с какого ракурса повернуться, чтобы было ещё лучше, какая сторона у него рабочая, а какая безработная, и поэтому выглядит свежей и отдохнувшей двадцать пять на восемь, мира на свою красоту умеет насаживать, как на крюки, и тащить за неё по самой жёсткой гальке, по самым острым противотанковым ежам, за человеком следом оставляя только мясо, кровь и кишки. мира умеет многое, и на все эти навыки никак не попадается только один удивительно тупой, невинный и чистый человек. кома — не он. и если раньше мира об этом только догадывался, считывая это между строчек сообщений, которые кома ему слал, то теперь, после всего, что несёт пьяный рот, это становится очевидно. но не настолько очевидно, чтобы разочаровать. наглый пиздёж и дичь — все эти россказни про то, что мужики интерес теряют, если их хотят. у миры всё наоборот, мире только интереснее становится, увлекательнее, он, может, не психопат с трупами в кладовке, но людей коллекционирует и изучает, учится у них человечности, хочется ему, чтобы камиль с ним делился своей живой, нешаблонной красотой и трогательной щекотливо за рёбра нелепостью. — это ты так сам себя оценил? охуенная самооценка, н-ничего не скажешь, — ухмыляется он криво, остро, так, как в хэллоуин на людей с витрин ухмыляются однообразные тыквы с ножиком вычерканными ртами. а потом отстраняется сам. быстро, просто и резко растягивает интимную близость обратно до отметки «сидим, пиздим, примус починяем». потому что кома прогрет ещё недостаточно, поплыл ещё не в той степени, в которой мира хочет на него глянуть, можно покатать на качелях и подлить бензина в пекло. — будь увереннее, ком, ебашь свою линию, согни её н-нахуй. сказал бы лучше, ебать, мира, смотри, какой я охуенный, пиздец тебе повезло меня на вечер урвать. я бы поверил. м-может, даже и так верю. тон его — всё равно как у человека, который что-то совсем обыденное обсуждает, типа утреннего похода за булкой хлеба. мира отводит взгляд свободно, не прячет, а именно отводит с ленцой, потому что есть ещё другое дело, не менее важное, чем на кому палить: звенеть бутылкой и заливать снова стаканы, и свой, и чужой, щедро, доверху почти, так, как ни один приличный человек пить не стал бы, а какие-нибудь дегустаторы сморщили бы натруженные носы. конечно, он не даёт никаких ответов на вопросы. скользит мимо тем, мимо слов и звуков, пиздит, как дышит. но всё равно чем-то делится, потому что комину откровенность надо на что-то выменивать — это законы человеческого мира. жалко, что не человеческого миры. — мы с илюхой, конечно, братаны, но не настолько, чтобы я его работу за него делал. может, мне заодно ещё за него на тебя подрочить? а ещё я переборчивый. новый глоток из стакана — большой и жадный. мира, вроде бы, не торопится, но сигареты с алкашкой мешает тщательно, чтобы дало быстрее чётко по золотой середине, точно настолько, чтобы кома в его глазах сделался не просто красивой человеческой статуэткой, а чем-то, за чем захочется смотреть, не отрываясь, и доводить до точки кипения методично, целенаправленно. чтобы стопроцентно ожить и самому хоть немного на человека стать похожим. — придирчивый, понимаешь? кого угодно н-нахер не надо, интересное хочу. мира смотрит почти также, как и сам кома, только есть в этом взгляде что-то ещё — что-то, что лезет под кожу, трогает кости, выворачивает наизнанку внутренности и душу. от этого взгляда и холодно, и жарко, и камиль не знает, куда себя деть. но знает точно — ему хочется, чтобы мира смотреть продолжал. — подрочи, я тебе запрещаю? камиль делает глоток из снова полного стакана и вскидывает брови, смотря на миру бесстыдным взглядом. он и сам не знает, шутит уже или нет, и окончательно выбирает сбросить с себя всю ответственность за каждое сказанное до и после слово. потом оправдается. если это вообще будет нужно. но абсолютно точно сгорит со стыда заживо. но эти проблемы — проблемы будущего. сейчас есть только он, мира и эта по-дурацки стерильная кухня. всё остальное суета. — на стримы же дрочишь. голос у комы настолько уверенный, словно он лично всё это видел, сидел напротив и фиксировал каждый раз, когда мира снимал штаны. но мозг, уже совершенно мягкий, ещё может сопоставлять какие-никакие факты. не прост так ведь мира отмечал в их разговорах, насколько раздетым он стримит, не просто так делал слишком похабные на этом акценты. оставалось только сложить всё воедино. и камиль сложил. и этот факт заставляет булькнуть смехом в стакан, едва не подавившись. — если я без рубашки вообще начну стримить, каждый день к себе звать будешь? твич, конечно, вряд ли одобрит подобный контент, но ради эксперимента камиль бы попробовал и посмотрел на реакцию миры. даже если бы после этого пришлось объясняться и вымаливать прощение у сумасшедших с твича. — слыш, мир.... всё в этом паззле складывается идеально. кроме одного единой детали. она у всех на виду, перед глазами, но никто не обращает на неё внимания в должной степени. либо обращает, но не лезет не в своё дело. а камиль достаточно пьяный, чтобы рискнуть, даже если получит по морде. — а чё мага? от прошлой уверенности в голосе не остаётся и следа. камиль смотрит с прищуром, прячет лицо за стаканом, но всё равно следит за реакцией миры. предугадать её невозможно, но кома знает — на слова о маге мира реагирует ярко и эмоционально. — вы не..? разумеется, нет. иначе мира сидел бы в его компании, а не с комой. и не бросал бы на камиля настолько сальные и влажные взгляды. только взгляды миры он видел и в сторону самого маги. и то, как мира на него смотрит... заставляет что-то внутри неприятно ныть и скручиваться в узел. камиль не завидует. не знает, чему завидовать, сам не до конца разобрался в себе, чтобы делать полноценные выводы, но такие взгляды миры говорили сами за себя. их замечали многие, обсуждали, обшучивали, но мира всё ещё здесь, в компании его и виски. и, насколько камиль бы не был пьяным, понимание ситуации медленно и с трудом, но пытается просочиться в плывущую голову. — хуйню спросил, да? вместо нормальной реакции мире мозги выдают только затёртый до дыр мем. вот прямо тем голосом в голове всплывает: «вань (то есть, ком), ты дурак совсем? вон, мышь иг-лис-та-я». в смысле, тебе почти прямым текстом говорят, а ты прям ничего такой, мне нравится, я тебя выбрал, а ты откуда-то из кармана достаёшь ебучего хомяка — вопросы свои про магу. но это только в уме. лицо у миры невротически кривится, щека дёргается на мгновение, глаза застилает пелена, плотное-плотное, стеклянно-прозрачное, но плотное и отчуждённое покрывало эмоций, большая табличка, ещё раз предупреждающая, что влезать не надо — убьёт. и пальцы вместе со стаканом вздрагивают, мира плещет себе на руку одну, две, пять капель, вздыхая раздражённо, недовольно, но как-то всё равно заторможенно, устало и смиренно. — сам спросил, сам на свой вопрос ответил. такой с-самостоятельный, пиздец, ком. и правда, как у него ещё может быть с магой, если он тут? да никак. у него с магой тупо, безнадёжно и больно, там такая дружба, что хоть памятник ставь. мире. посмертно. но даже за ним он не бегает и ради него не унижается, только вот, тут перетряхивается весь как еблан. мира почти был готов коме выписать пятёрку с плюсом в дневник за старательность, потому что когда он так утверждает (и совершенно правдиво, кстати), что мира на него дрочит — от этого всё в паху жаром приятным окатывает. и в мозгу тоже — тут не только про еблю тупую и плотскую речь идёт. мира оказывается почти готов одобрение этой наглости вслух высказать, спиздануть что-то шутливое, мол, заодно ещё и донатов насобираешь — охуеть можно будет, и вообще голым он может стримить хоть прямо у миры из хаты. но поезд уезжает, мира об свои слова несказанные уже спотыкается. шипит, ворчит и шкворчит, с усилием притушивая бычок в пепельнице. и поднимается с насиженного места тяжёлой, угрожающей грозовой тучей со всем своим ростом и широтой плеч. — это хуйня, да. м-мага чё? — вот бы, блядь, хоть раз в жизни это слово произнести без подстанывающего "м-м", мира бы раскаялся во всех своих грехах, принял бы постриг и ушёл в монастырь за такое божье чудо, — ничё. пабы дрочит, ебальник непонимающий корчит. можешь с него пример брать, чтобы с илюхой бороться — недостижимая величина изображения т-тупизны и девственного дебилизма. надо ещё резче, больнее и грязнее. чтобы кома даже не подумал, насколько его это задевает. чтобы даже не догадался. а ещё надо теснее и ближе, чтобы кому от этих вопросов, нахуй, отвлечь. — или тебя чё на самом деле парит? мы не, я его не ебу, всё по-честному. и нет его здесь. мира кому кругом обходит плавно, за спиной горой встаёт, на спинку стула тяжело опирается. вроде не трогает, а вроде склоняется над ним, рядом совсем, парфюмом обдаёт, жаром тела, где-то одновременно далеко и прямо над ухом дышит ровно, редко и сильно, запах камиля вот так, вблизи пробует, лёгкий и свежий, до странного солнечный. руку тянет — чужие пальцы, тонкие, красивые и сильные, сигарету зажимающие ещё, перехватывает без возможности отказаться. затянуться хочется, а закуривать прям новую — пока ещё нет. — а ты — есть. чего ещё спрашиваешь тогда? красиво, вычурно, медленно-медленно мира ладонь камиля к себе тянет, чтобы губами фильтр прихватить, затянуться, и оглядывается на него искоса, насмешливо, остро и цепко, дескать, будут ещё вопросы дурацкие? мира говорит и говорит, и коме кажется, что мира закрывается от него, выстраивает стену из-за одного лишь вопроса о маге, шипит, показывает иглы. и, как бы сильно от него в моменте не веяло холодом, кома всё понимает. не напрямую, конечно, где-то на задворках сознания, нужно протрезветь, чтобы собрать в кучу чужие слова и чувства в цельную картину. и заодно осознать, что мира смотрит на магу также, как на него самого смотрит илья. а он сам — на миру. только даже не догадывается об этом. но мира оттаивает быстро. сбрасывает всю броню изо льда, оказывается настолько близко, что в жар бросает, словно мира не кай из сказки, а живое солнце. и здесь уже камилю в пору чувствовать себя икаром, подобравшимся слишком близко. настолько опасно, что ещё немного, и он упадёт, разобьётся насмерть. только падать почему-то не так уж и страшно. кожа у миры холодная, как у мраморной статуи, только холод этот не остужает, наоборот, жжёт, обжигает, оставляет невидимое клеймо. камиль медленно, тяжело выдыхает, поворачивает голову, наблюдая за тем, как красивые губы обхватывают фильтр, и сдержать неловкий смешок не выходит. — теперь мы, считай, пососались. кадык нервно дёргается, когда камиль сглатывает, шумно и резко. отвести от миры взгляд сродни военному преступлению, а коме недостаточно весело, чтобы их можно было оправдать. коме в принципе... странно. и душно. и рубашку блядскую расстегнуть хочется каждой пуговицей, чтобы хоть немного остыть. только камиль понимает — под взглядом миры он превратится быстрее в пепел. — и чё я, мир? он действительно здесь. сидит, любуется, дышит через раз и с переменным успехом, он, не мага, получает себе в руки такую роскошь, ебучую музейную редкость, которую даже трогать страшно и которая сама его трогает везде, где захочется. а камиль не против. он делает последний глоток, допивая второй стакан. вот теперь не против окончательно. — меня ты тоже не ебёшь. или я чего-то не замечаю? это должно звучать, как шутка, тупая и безобидная, с совершенно обычной двусмысленностью, только голос подводит, интонация вешает белый флаг. камиль смотрит, почти не моргая, в упор, поворачивается даже немного на стуле, чтобы смотреть было удобнее, и неосознанно для себя провоцирует зверя только больше. змеи, вообще-то, глухие и обычно не нападают первыми, если их не трогать, а мира — та ещё королевская кобра. не лезть бы к нему в пасть самостоятельно, видно же, что сам далеко не полезет, только дурные пальцы расстёгивают верх рубашки, открывают грудь, избавляются от остальных пуговиц, и камиль откидывает полы в стороны, медленно выдыхая. так лучше. так куда менее душно. — у тебя пиздец жарко. осознание собственных действий приходит не сразу, а когда приходит, то камиль находит себя полураздетым напротив миры, с влажным, блестящим взглядом, который он не сводит уже... да с того самого момента, как мира оказался настолько близко. или с момента, как он переступил порог квартиры. и исправлять ситуацию не хочется, если честно. а усугубить её — вполне. даже если потом камиль будет об этом неоднократно жалеть. а он обязательно будет. — выходит, ебёшь, а я не замечаю. плохо стараешься, мир. нет, это не провокация. — попробуй лучше. а вот это уже — именно она. только этого недостаточно для того, чтобы мире сорвало крышу. мира не восемнадцатилетний долбач с недотрахом, кроющим козырными картами адекватность, не главный герой плохой драматичной порнухи, чтобы на кому сходу набрасываться и губами его жрать и слюнявить. жар в нём поднимается медленно, неторопливо, неотвратимо и вязко, с тихими всплесками — отзывами на каждую новую расстегнутую пуговицу. забавно. почему-то ему казалось, что кома будет ломаться, что в кому надо будет влить ещё хотя бы один стакан, что коме понадобится больше времени. хер знает, может, он не замечает чего-то в тёмных глазах, дурных и пропащих, с одной храбростью и энтузиазмом наголо ему вызов бросающих, но раз всё настолько легко — то даже лучше. любопытнее. до конца кома будет в такого отбитого, наглющего отчаяныша играть или где-то всё-таки треснет и надолмится? — тебе бы к в-врачу, ком. гипертермия — это, говорят, признаки каких-то там с-сложносочинённых заболеваний. дома тебе жарко, у меня жарко, задумайся. голос почти урчит насмешливо, иронией такой снисходительно ласковой сочится, на согласных вибрирует, гласные тянет, как патоку. мира больше не отстраняется, но и на такую простую, по лбу палкой бьющую провокацию не откликается намеренно. если что-то на неё и отзывается — то кровью наливающийся член и искры, в глазах мелькающие, но их он не прячет, показывает добровольно: да, кома, интересно, да ты привлекаешь практически всё мое внимание. — и не торопись. н-не на поезд же опаздываешь. тебя я ебать ещё даже не начал, а ты уже чем-то недоволен. глаза мира отводит, но больше не отодвигается и дистанцию не разрывает. просто смотрит туда, вниз, на острый разлёт ключиц и тени под ними, на гладкую, безволосую совсем грудную клетку, на кожу белую-белую, мягкую-мягкую на вид. мага бы так никогда не сделал, никогда так просто не разделся бы ни перед кем. мага, наверное, ебётся со своими милыми, нежными девочками в темноте и под одеялом, мага, наверное, понятия не имеет, что это такое — раздеваться под взглядом, который тебе под кожу влезть пытается, и чувствовать себя центром вселенной одного конкретно взятого человека. мага не представляет, что это такое — быть человеком, которого хочет мира, и эту жажду принимать. зато она достаётся коме. и в этом есть своя извращённая логика. потому что они похожие досмерти, настолько, что мира локти собственные изгрызть готов, и разные ровно настолько, потому что глаза у камиля блядские и просящие, красив он красотой ангельской и порочной одновременно, потому что камиля действительно можно запятнать. мира не будет молиться на него, как на божество. как на неприкосновенного, снежно чистого магу. но ему есть, что отдать взамен. — давай лучше так. под аккомпанемент из слов стул оглушительно шваркает ножками по ламинату. мира дёргает его за спинку плавно и разворачивает практически без усилий — мощи и дури в длинных руках и огромных плечах дохрена. теперь камилю не надо напрягать и выворачивать шею, чтобы на миру смотреть. не для этого ведь она, эта шея, изящная такая, что в пальцах сжать хотя бы легонько хочется и на прочность проверить, кем-то вылеплена была? мира выпрямляется над ним, загораживая лампочку и набрасывая на светлое лицо собственную тяжёлую тень. смотрит. без стеснения по всему, что открыто и закрыто, не важно даже, взглядом скользит, но только руки на груди скрещивает, одну — пустую, другую — с бокалом, который к губам подносит неспешно, и боком к столу приваливается. бездействует почти. пока. — м-может, совсем рубашку снимешь? или всё остальное сразу? ну, тебе жарко, а я на такие ракурсы уже надрочился. какую-то новую п-переменную внесёшь. в голове что-то оглушающе громко щёлкает. понять бы, что это кнопка тревоги сработала, собрать вещи и умотать подальше от эпицентра взрыва, под землю, в убежище, закрыться-запереться за огромной массивной дверью-шестерёнкой и не выходить до конца жизни. но у комы в голове бардак, ураган, сносящий с ног, засасывающий в самый центр. и те, кто попадают туда, никогда не остаются в живых. камиль воспринимает щелчок за призыв к действию. голос у миры мягкий, вкрадчивый, в пору бы сказать — изыди, лукавый, помоги мне, господи. но камиль не верующий, даже если перед ним живое воплощение змея-искусителя. и кома ведётся на его ядовитые речи не хуже евы. потому он отставляет стакан, тушит бычок о пепельницу, освобождает руки по максимуму, чтобы этими самыми руками, подрагивающими от волнения, стянуть с худых плеч рубашку, позволить ей соскользнуть водопадом на пол и там остаться. быть полностью раздетым — не страшно и не стыдно, но перед мирой камиль чувствует себя обнажённым не до кожи, а до костей, сидит перед ним освежёванный, вываливает наружу мясо и органы, только смотри, мир, не отворачивайся. — так лучше? камиль говорит тихо, приглушённо, переходя почти на интимный шёпот. смотрит снизу вверх нагло, с прищуром, с нескрываемым голодом в тёмных глазах. миру хочется. хочется-хочется-хочется. до скрежета внутри, до подрагивающих ресниц и тяжёлых вздохов, когда он в очередном влоге смотрит на магу своим совершенно дурным взглядом. признание этого — перед собой хотя бы — не отрезвляет ни на секунду, наоборот, только больше душит и топит в алкогольном мареве, сносит тормоза и все упреждающие знаки. мира ведь ведётся, смотрит мокро, хищным зверем, готовым вот-вот сожрать, проглотить за секунду. так он на магу не смотрит. и камиль не знает, льстит это или задевает. но разбираться что в чужой голове, что в своей — не имеет никакого смысла. по крайней мере, сейчас. камиль откидывается удобнее на спинку стула, вздёргивает подбородок, губу разве что закусить осталось для более блядского вида. и наглеет ещё больше. — покажи мне тоже что-нибудь. увидеть миру раздетым — даже не роскошь, а что-то из области фантастики. мира ходит одетым настолько, что удивительно, как не жарко уже ему самому, вечно затянутому в мешки, не оголяющего даже руки. о том, чтобы просто посмотреть, не могло быть и речи, что уж говорить о том, чтобы прикоснуться? но мира словно не против. словно ждёт, когда его попросят, начнут умолять, будут в нём заинтересованы. и камиль заинтересован. настолько, что внутри всё скручивает в тугую пружину, готовую лопнуть в любой момент, стоит только мире сделать что-то... да что угодно, на самом деле. всё то, от чего так упорно отказывается мага, упускает из своих рук настоящее сокровище, золотые горы, даром, что дракон. но камиль тоже ходит под его логотипом, дышит огнём, оголяет для миры чешую, сбрасывает её, как нагой сит, и точно также весь свой род предаёт. но ради миры можно. ради миры, кажется, можно вообще всё. — хочу на тебя посмотреть. и звучит это настолько звеняще-искренне, что самому бы мерзко должно быть, куда ты лезешь, камиль, ты же видишь всё, всё понимаешь. но останавливаться нельзя, иначе мира растворится туманом, исчезнет и будет делать вид, что не было ничего, привиделось, приснилось под алкоголем. камиль знает, что будет жалеть, но лучше о сделанном, чем об упущенном. мира автоматически, поочерёдно кивает и хмурится — да, лучше, нет, раздеваться не хочется. не потому, что он опасается чего-то. не потому, что там, под мешковатой одеждой, припрятана пачка комплексов и мешок непроработанных детских травм. просто он отчаянно бережёт себя, просто даже когда он ебёт подвернувшуюся под руку шалаву, отдалённо хоть чем-то похожую на магу, едва ли закатывает рукава и приспускает резинку трусов — собой делиться не хочет. а ещё потому, что кома совершенно прав, хотя в этом и может быть не уверен. пока кожа защищена, пока мира одет, а человек перед ним обнажён, пока не сказано никаких тяжеловесных слов и не заключено соглашений, все ещё можно сделать вид, что он — не мира, он бесплотный морок, трикстер, который, вообще-то, просто шутил, а ты тут сам, дурак, повёлся. даже сейчас всё можно оборвать, в общем-то. миру тянет, по-животному тянет смотреть и даже трогать — вот эти плечи аккуратные, которые в его лапах смотреться будут красиво, живот худой и мускулистый, выточенный и высушенный с очевидной любовью к телу, всё чуть вздрагивающее тело. но это не значит, что у миры нет шансов ухмыльнуться пошире и оставить всё так, как есть, а камиля — с носом и в дураках. но кома просит. кома приезжает к нему по первому же небрежному недоприглашению, сам соглашается и курить, и бухать, сам раздевается, хотя толком-то, так, чтобы обстоятельно и с обожанием, как он этого заслуживает, его никто не умоляет, но главное — просит так искренне, что не поверить в эту искренность невозможно. она не трогает внутренностей, и в то же время она для миры совсем, совсем не жалкая. ничего позорного и стыдного, мерзкого в этой просьбе нет. просто камиль живой, чувствующий, открытый. стремящийся, и этого не боящийся, а потому — вызывающий уважение. — дурацкая просьба. конкретики не хватает. я могу в духе благородных девиц тебе в ответ з-запястье показать или, о господи, как не стыдно, щиколотку, тоже что-нибудь будет. чтобы решить, давать этому шанс или нет, мире надо ещё чуть больше. он отгораживается почти допитым стаканом, складка между его бровей так и не разглаживается, тишина, повисающая после его слов неловко, никаким смущением в лице не отражается — зачем что-то говорить, если мира думает? прикидывает, оценивает, взвешивает. разглядывает кому и думает о том, что хочет содрать с него штаны, запаковать в свою футболку, какую-нибудь обязательно белую, чистую, с волосами и глазами констратирующую, и трахнуть так, почти как девочку — такой он изящный, красивый, кукольный, ладный. фарфоровый как будто. ему бы пошло. разглядывает валяющуюся лужицей на полу рубашку и думает о том, что это непорядок. он не любит вещи, валяющиеся просто так, не на своих местах. но именно эта клякса, а вместе с ней — крошки пепла, которые камиль случайно сыплет на стол, придаёт мириной кухне живой вид. что-то из этого, а может, ещё один большой, до дна осушающий стакан глоток, мутноватую сетку набрасывающий на сознание, или всё в совокупности действительно работает. камиля бы спросить, нормально ли ему вообще. ну, точно ли он хорошо понимает, что творит, точно ли уверен, что не пожалеет, но мира — сука и мразь, ему поебать, ему достаточно того, что камиля ведёт и плющит, что камиль хочет и просит. он гремит стаканом об стол и в одно движение стаскивает с себя безразмерную толстовку. это даже неплохо. он оставляет майку, черную ткань, облепливающую тело вместо второй кожи, но свежий воздух ластится теснее, от этого хочется вздохнуть свободнее, плечами прохрустеть с видимым удовольствием, вообще как-то развернуться вширь — во всю диковатую, звериную красоту. толстовка служит белым флагом, отмашкой, символом того, что мира на всю эту хуйню действительно с энтузиазмом подписывается и с комой готов чем-то меняться, что хотя бы в ближайшее время в воздухе не растворится. но он всё равно складывает её чинно, аккуратно, едва ли не по линеечке, прежде чем убрать в сторону и вернуть камилю свой взгляд. — так сойдёт? — дёргает уголком рта насмешливо. нет спускового крючка, мира не даёт сорваться ещё ни себе, ни коме, но даже жесты его становятся не такими скупыми — намного, намного развязнее. длинные пальцы тянутся к чужому обнаженному плечу, царапаются об торчащую острую косточку, такую тонкую и хрупкую, будто сломать прикосновением можно, по напряжённой жиле на шее выше скользят и задирают комин и так уже задранный подбородок ещё чуть выше. аккуратно, но твёрдо. так, что бывшая наглой и блядской, его поза превращается совсем в другую — в подчинённую. — если нет, то придётся тебе сначала ещё что-нибудь показывать. желательно, то, чего я ещё не видел. мира для комы красивый. не по-животному, не по-блядски красивый, пусть и хочется прижаться губами и пальцами к мраморной коже. мира красивый, как античная статуя древнего бога. его хочется целовать не с похотью, а раболепно, как целуют иконы, с искренним, фанатичным восхищением. но никто не давал ему такого права. зато дают непрямую команду продолжать. прохладные пальцы приятно обжигают подбородок и коме стоит тысячи усилий, чтобы не начать к этой руке по-собачьи ластиться — внутри всё тянется к мире, хочет его внимания, ласки больше хочет. но камиль держится из последних сил, не теряет достоинство ни в своих глазах, ни чужих, пусть и готовый послушно выполнить всё, что от него попросит сейчас мира. а просьба миры предельно честная и справедливая. равноценный обмен. и кома медленно поднимается, аккуратно и плавно, стараясь от прикосновения мягкого не уйти, и тянет дрожащими руками вниз, к ремню штанов. неловкие пьяные пальцы расстёгивают не сразу, не слушаются, но всё равно справляются. и не менее неловко расстёгивают пуговицу. — этого ты на стримах не видел. поверить в то, что он делает, тяжело и на грани невозможного. думать о мире, фантазировать о нём совсем не то же самое, что и раздеваться перед ним полностью, с его рукой на своём теле, под его хищным взглядом на его же кухне. но камиль раздевается. дёргает вниз молнию, тянет вниз и джинсы, позволяя им болтаться на коленях. думает пару секунд, прежде чем от миры отстраниться, и перешагивает через лежащие на полу штаны. теперь — стыдно. и камиль надеется, что этот стыд не так заметен, как ему кажется. — твоя очередь. это всё ещё слишком странно. камиль головой тяжёлой понимает — нет причин раздеваться просто так, но в этом есть смысл. но он настолько абсурдный, настолько нереальный, что внизу живота тяжелеет от одной только мысли, что это действительно происходит. это не фантазия в душе, не дурной сон, это сумасшедшая реальность. и в этой реальности он послушно раздевается перед мирой, а мира его трогает. безумие. самое настоящие. может, он уже пьяный валяется на диване, и всё это — алкогольный трип, вызванный такой близкой компанией миры. но руки у него такие живые, пусть и холодные, как у трупа, что слишком сложно и дальше всё списывать на иллюзию. кома ведёт плечом, нервно и неловко, почти стыдливо. обнажённый, в одних только трусах, беззащитный перед хищной тварью и добровольно лезущий ей в пасть. а затем — делает шаг вперёд, сокращая дистанцию окончательно, до неприличного близко. будь они хотя бы одного роста — дышал бы мире в губы, но камиль может только смотреть на миру снизу вверх с безумным блядством в почти чёрных глазах. склоняет голову немного на бок, заинтересованно, заглядывает уже в его глаза, ищет в них хоть что-то, за что можно зацепиться, лишь бы не провалиться сейчас в бездну окончательно. только у миры в глазах тоже бездна. но в неё прыгать хочется. — покажи мне себя, мир. то, что не можешь показать маге, то, что будет только для меня одного. камиль обязательно оценит это, сохранит в памяти, воздвигнет в своей голове мемориал. и не позволит даже самому себе хоть как-то его опорочить. миру — тоже, пусть он и выглядит, как само воплощение любых пороков, только камиль помнит, тянет из расплавленного сознания мысль, что оболочка — всё ещё просто оболочка.