Painkiller

хочешь потрогать - трогай, ай, увы я голограмма

мира не пьян. он бухает столько, что всё выпитое сейчас — это всё равно не то, что нужно, чтобы быть прямо в умат пьяным. у него не двоится перед глазами, он чётко видит камиля, а не кого-то другого, и всё равно в мелком, нервном дрожании коминых плечей просматривается что-то такое трогательное и неловкое, что напоминает совсем о другом человеке. блядская же хуета, мысли скакать от этой почти невинной открытости начинают так, что в кучу не собрать — это кома, но кома, снимая с себя шмотки, а вместе с ними сразу, кажется, и кожу, оборачивается к нему совсем какой-то другой стороной, вот этой, непонятной, недостаточно животной, не такой уж и грязной, чтобы отличаться от маги по внутреннему содержанию на сто процентов. мага наверняка дрожал бы точно так же. в мириных фантазиях всё так и есть — он прячется за чёлкой, как кома, дрожит, как кома, в глаза смотрит почти точно так же. только реальный мага ни на что подобное никогда бы в жизни не решился, а кома бросается в омут с головой и нихуя не боится, боялся бы — не полез, не приехал, не стал бы пить, не сражался бы с собственной ширинкой так старательно и упорно, усмиряя трясущиеся пальцы. у миры перед глазами делается мутно и сложно. особенно, когда кома просит вот так. не раздеться ещё, не сделать что-то с ним, а просто показать. именно показать то, что у миры внутри живёт, цветёт, шипами колючими прорастает сквозь рёбра, ноет и блюёт некрасивой болью. это то, что мира заботливо и по крохам собирает для маги. но то, что маге на самом деле никогда не пригодится, как посылка, оставленная на почте до востребования для мертвого получателя. может, мира себе придумывает, может, слышит то, что хочет слышать, может, на самом деле, кома-таки имеет в виду что-то типа — ну, давай, стаскивай штаны тоже, мира не знает. может быть, он блядский адвокат дьявола и вертит формулировками, трактует их так, как хочет. но если коме надо, чтобы он показал себя, то он покажет так, как считает нужным. и всё это никак не касается раздеваний, демонстрации тела или каких-то особенно красивых, пафосных, закрученных жестов. хороший герой поставленной драмы сказал бы что-то очень отчаянное и надрывное, мол, не лезь в меня, глупая овечка, ты обожжешься, или ещё какую-нибудь пошлую херню, но мира только дёргает подбородком, ниже над камилем склоняется, щурится тяжело, ухмыляется осколочно-остро. — раз п-просишь — внимательно смотри. впервые на арене цирка, всё такое. и ведь не врёт почти. всё с комой с самого начала идёт не так: мира по-первой не до конца понимает, что делает и зачем, потом не понимает, хочет или нет, а теперь раздевается перед ним — и речь вообще не про ткани, но почему-то под нетребовательными, мягкими комиными глазами, едва ли не доверчиво снизу вверх глядящими, ответить согласно хочется. мира сгребает его, тонкого несмотря на все мышцы и тренировки, мягкого, в свои руки. под задницу подхватывает, вздёргивает без усилий, одним коротким движением усаживает на стол верхом и расталкивает бёдра, вклиниваясь между них своими. поперёк спины рукой, как кольцом обжигающе-ледяным, металлическим, стискивает и перегибает комино тело навыворот, обнажёнными рёбрами к своим, ещё запрятанным под синтетику. а потом целует. влетает в вычерченные по каким-то древнегреческим эскизам губы, въёбывается в них отчаянно, так, как хотел бы разъебаться об магу, и так, как никогда себе не позволит, не давая камилю возможности сделать хотя бы самый короткий вдох. камиль думает — да, именно это он и имел ввиду, показать себя без кожи, а не одежды. или думал бы, если бы был в состоянии. потому что то, что делает с ним мира, отключает голову с концами, отрубает все ненужные мысли и чувства, схлопывает вселенную до одной кухни, до рук миры и его губ, мягких до безобразия, с привкусом табака и виски. кома отвечает не сразу, теряется на мгновение, вслушивается в себя и своё тело, реагирующее только ещё большим жаром. и только после этого позволяет себе обхватить шею миры руками. целовать миру странно. словно неправильно и одновременно с этим словно нет ничего более нужного и необходимого сейчас. камиль целует, тонет в этом поцелуе, плавится весь, целиком и полностью, течёт у миры в руках расплавленным воском, готовый и согласный, что бы мира сейчас не решился ему предложить. а мира решится. может, без слов, точно также, как и сейчас, просто возьмёт и сделает. и камиль, если честно, безумно ему за это благодарен — отвечать вдумчиво не выйдет, не выйдет и анализировать сказанное. да и говорить не хочется вовсе. вместо слов — действия. он сильнее цепляется за плечи, жмётся ближе, вплотную, грудью к груди, точно срастись пытается, как пара плакучих ив. или как солдаты в братской могиле. дышит в губы, открывает рот, позволяет себя зацеловывать, отдаёт весь воздух из лёгких, лишь бы мира не прекращал, не останавливался ни на секунду. иначе и воздух этот будет совершенно ненужным. бёдра у миры худые, острые, точно костьми наружу торчат, и это чувствуется даже через бесформенные штаны, когда камиль обхватывает их коленями. сжимает сильнее, не боясь порезаться, тянется к мире всем собой, даёт понять — трогай, где хочешь, куда дотянешься, трогай-трогай-трогай, лезь под кожу, так, чтобы руки в крови по локоть потом были, только не останавливайся. и то, что мира и правда не останавливается, подстёгивает самого камиля наглеть ещё больше. потому он лезет под лямки майки, трогает сам, гладит бледную кожу, изучает, открывает для себя с новой стороны. миру хочется целовать не только в губы. хочется прижаться губами к шее, к странному шраму под ухом, зацеловать каждое созвездие родинок, таких красивых в своём несовершенстве, что камиля плавит до состояния лужи. и теперь, когда мира открывается больше — не только душой, но и телом, — камиль позволяет своей маленькой обсессии взять над собой верх. разрывать поцелуй с мирой не хочется. и целует он так настойчиво, что противостоять этому почти невозможно. но камиль — не мага. он упрямый, дурной, прущий напролом. и он отстраняется. смотрит пьяно-пьяно, взглядом совершенно дурным, дышит тяжело, как загнанная лошадь. а затем — жмётся поцелуем к родинке над губой, так сильно привлекающей внимание всё это время и теперь, наконец, ставшей доступной. этот поцелуй выбивает миру из колеи на долгие-долгие мгновения, так неожиданно, резко, как выпрыгивающий из инвиза долбоёб на баунти хантере, и по вискам вхуяривает, как палка манки-кинга. кома миру станит этим мувом, лишает концентрации, заставляет жать бкб. а на практике — прихватывать его за затылок раскрытой ладонью, вплетать пальцы в волосы шёлковые, совсем не такие жёсткие, как у маги, почти детские по своей нежности, и сжимать крепко. мира его от себя не оттаскивает, мира не вжимает его в себя ближе, просто вцепляется и удерживает на одном месте: погоди, кома, замри, нахуй, на одну секунду, блядь, сейчас я перед своими мутными глазами всю картинку соберу, натащу кислорода из ставшего враз густым и вязким воздуха побольше, и мы продолжим. просто кто попало и кого попало так не целует. так, интимно, к присмотренной, облюбованной мушке над губой не жмутся шалавы, не суть важно, платные или нет. они стекают к ногам, они возят мокрыми языками по горлу, а чаще и вовсе не пытаются прилепиться к телу потеснее — сами гнутся и подставляются, хотят, просят, требуют, чтобы их трогали и сжимали. так метко и сосредоточенно, целенаправленно не целуют тех, кто оказывается просто случайным любовником. на такие вещи не обращают внимания, мира знает, о чём говорит, у него есть своя маленькая карта тела маги, и он знает, что, дай только ему волю, он в первую очередь будет пальцы его ловить, костяшки, самые мелкие шрамы, что полезет резаться языком об острую челюсть. кома в его руках даже не плавится — кома испаряется, из себя в атмосферу выжимая осадки в виде эмоций, а они ложатся на кожу тонкой влажной плёнкой касаний и этого поцелуя. кома, получается, туча; туча проливается, только когда ей есть, что проливать, а значит, ей есть, чем делиться с неблагодарной сухой землёй, и вот именно это короткое, навылет грудь проносящее разрывными зарядами ощущение мира пытается продышать сквозь приоткрытый рот, жмущийся куда-то к гладкому коминому подбородку. он бодает кому лбом куда-то в висок в грубоватой ласке медленно-медленно, ведёт плечами, под его пальцами тонкими их расправляя, дышит сосредоточенно, собирая вертящийся перед глазами от недостатка кислорода мир, и разворачивает чужое лицо к себе, чтобы в глаза заглянуть снова чернющие и пропащие. взгляд у него странный. серьёзно-адреналиновый. так смотрят люди, которые собираются на самоубийственную миссию, но не ради всеобщего блага, а только ради того, чтобы выцыганить собственную выгоду. пан или пропал, или ему будет охуенно хорошо, или он разъебётся, потому что мира всё-таки тварь и мудак — он камиля добровольно от себя не погонит, он эти поцелуи себе возьмёт, ему не стрёмно выжать худое тело досуха в свою пользу, у него в душе чёрная дыра, которая с жадностью эти эмоции засосёт. — ты ебанутый, в к-курсе, да? язык по чужим губам скользит влажно и жадно. мира их, нежные чудовищно, запретительно просто, лижет самым откровенным образом, не прикрывая век — за камилем следит, каждую его эмоцию ловит ещё в тот только момент, когда они в радужках формируются, ловит и впитывает. — мне нравится. можешь продолжать. за кадром остаётся развёрнутое, ясное: давай, камиль, жми на газ, сходи с ума дальше, делай, что хочешь. не боишься — режься об мои кости, целуй так, как хочешь, и там, где хочешь, цепляйся за меня. я не обещаю, что удержу, но вот есть стол на моей кухне, и он, вроде бы, крепкий, попробуй рассчитывать на него. мира не ждёт ответов, не задаёт вопросов, не пытается в камиля вложить ничего светлого, чистого или доброго. мира сметает его собой — без страха, что переломает, и не потому, что ему похуй, а потому что камиль — это не мага. потому что камиль сильнее и крепче, отчаяннее и бесстрашнее, камиль выдержит и справится с мириными эмоциями так же, как справился с тем, чтобы от него оторваться. тонкую кожу мира в межрёберных промежутках царапает и сжимает, камиля гнёт в пояснице едва ли не пополам, наваливаясь сверху, въезжает лбом в его плечо, точёное и худое, слёту, чтобы прижаться там, где кости ключицы сплетаются с другими, соседними. зубы на коже сжимает, слабые совсем следы зализывает мгновенно, вцепляется в камиля крепко так, как вечно хочется вцепиться в магу, и ему нихуя не стыдно — он тоже своими эмоциями делится, он тоже свою жадность отдаёт щедро, пока мажет языком по шее, затягивается на все лёгкие тончайшим коминым запахом, копящимся в нежном месте за ухом, и еле различимо взрыкивает от собственной алчности. это равноценный обмен. — с-следы оставишь — придушу, — вместо ласкового шёпота, который доставался бы другому человеку. — тебя тоже не помечу, не ссы. и всё-таки в этой грубой, дуболомной, совсем купипродайной, обменной схеме что-то ломается. мира комину поясницу стискивает в огромных ладонях, на задницу ими стекает, по столу к себе дёргает с силой, врезаясь пахом в раскрытые бёдра, но в тот же момент зарывается носом в ямку между его ключицами, вздыхает шумно и мокро, а выдыхает прострельно искреннее и неприкрыто жадное: — х-хороший такой, пиздец. мягкий совсем, вкусный. мира не знает, насколько сильно он прав — камиль ебанутый, совершенно точно и наглухо простреленный сейчас, потерявший мозг где-то по дороге сюда и даже не думающий заявлять о пропаже. зачем вообще думать, если можно делать? и камиль делает — опускается руками по телу, лезет под майку, трогает впалый живот, гладит холодную кожу, точно согреть пытается, и жмёт миру к себе ещё ближе, словно есть, куда. подставляется под прикосновения жадные, под губы, ловит каждое касание сам не менее жадно, и дышит тяжело, рвано, судорожно, точно в яму неизвестную прыгать собрался, в которой дна не видно. и, если честно, и правда собрался. а ещё кома не просто ебанутый, но ещё без страха и упрёка, шляпы с пером разве не хватает и шпаги. потому и делает вещи ебанутые, под стать своему состоянию совершенно невменяемому — тянется к мире губами, жмётся к бледной шее, целует созвездие родинок. мира запретил следы. а камиль слишком ебанутый, чтобы его послушать. кусает он сильно, так, что следы от зубов точно останутся, втягивает кожу в рот, чтобы потом на этом месте расцвели багровые пятна засосов. метит шею, плечи, всё, до чего может дотянуться, клеймит, забирает себе, моё-моё-моё, забудь о своём маге, посмотри на меня, здесь я, а не он, чем я хуже? но камиль понимает — такое не вытравить спонтанным сексом на кухне, не вытащить клещами, такое не проходит по щелчку пальцев, как бы ему не хотелось. но сейчас мира с ним, мира целует и трогает, делится собой, хочет именно его, пусть и наверняка представляет на его месте магу. камиль почти не против. камиль почти согласен быть обезболивающим. почти. — посмотри на меня. пусть мира даст ему по морде за следы, пусть скинет со стола и заставит собирать шмотки, кома хочет попытаться, хочет пробиться через эту ледяную глыбу, заглянуть в самые тёмные углы, приручить всех слепых пингвинов в этих хребтах безумия. и даже если не получится — он будет точно знать, что он пытался, а не просто смотрел и не мог найти себе место. — посмотри на меня, мир. ладони лицо чужое обхватывают, сжимают, гладят тонкими пальцами щёки, касаются мушки над губой, её тоже оглаживают, потому что даже после поцелуя она не даёт коме покоя, внимание теперь только больше привлекая. — кого ты трахать сейчас собрался? кома не мягкий. кома не мага, у него есть зубы, есть стержень внутри, за который он всё ещё цепляется, кома — действительно дракон, пока мага всего лишь ящерица. и кома не боится показать это мире, напоминает, всем видом даёт понять, что они разные. похожи внешне, может быть, это слишком хорошо объясняет всё, что творит мира. но внутри — нет. и пусть камиля трясёт, как на электрическом стуле, от эмоций и едущей подальше крыши, он всё ещё в состоянии показать клыки. но лишь для того, чтобы оставить ещё больше отметин на этом красивом теле. мира взрыкивает яростно, когда чувствует, как на горле сжимаются зубы — наглые, напрошенные, запрещённые. это больно: кома не лижется ласкучей бродячей кошкой, как мог бы кто-нибудь другой, кома грызёт, как ядовитая змея, и оставляет отметины, зудящие от резкого прилива крови, онемевающие мгновенно. но ещё это ярко. живо. это отрезвляет. да, мира обещает придушить его за паскудную охуелость, но он просто не успевает — раньше, чем огромная лапища сжимается у камиля на горле, камиль его тянет, тащит к себе, и мира, как одичавший враз зверь, тянет носом воздух непонятливо, в глазах что-то среднее встаёт пеленой между «ты совсем охуел?» и «ну, какого хрена ты меня отвлекаешь?». потому что кома реально отвлекает, оттаскивает от кожи такой светлой, что даже представлять себе ничего не нужно. можно уткнуться в неё носом, представить, что это магины губы к шее жмутся настолько отчаянно и просяще, восхищенно, неравнодушно. и мира видит его лицо. не сразу фокусируется, не сразу разбирает речь — возбуждение, всё это время тихой смертоносной рекой внутри поплескивавшееся, на него обрушивается быстро и неотвратимо, взгревает кровь, разносит вместе с ней алкашку по телу, под веками встаёт туман и белая пелена, целый ебаный млечный путь. но через него всё-таки оказывается можно проморгаться через секунду, две, три. — не много б-берёшь на себя? — спотыкается он через букву, силами воли и самоконтроля подчиняя себе хотя бы сбивающееся, рваное дыхание. но это — первая реакция, тот максимум, который не выплеснуть из себя нельзя как минимум потому, что он просил, блять, не метить его, как шавку какую-то. а следом мира въедается в лицо комы основательнее. и различает. различает, что глаза у него бешеные, на самом деле, искренне абсолютно ебанутые, что его трясёт, и что он горит. горит ярким пламенем, как самый настоящий дракон. проблема только в том, что два дракона сосуществовать не могут, друг друга к хуям собачьим сожгут, поэтому, наверное, каждому дракону и нужна своя ящерица, на которую будет страшно пасть раззявить и выдохнуть слишком сильно. — я так-то думал, тебе поебать, — откликается он, когда до мозга значение всех слов камиля добирается. не без боли добирается, правда. сквозь стискивающиеся против воли зубы, через желание въебать ему пощечину, одну, но крепкую, такую, чтобы со стола летел со свистом прямо на пол. такую, чтобы после неё всю душу из него на том же полу и вытрахать. но мира не бьёт, мира не поднимает руку на хрупкое и сильное, потому что такое упорство заслуживает уважения. заслуживает быть услышанным. кома, в общем-то, прав. — согласен, конечно. попутал. нихуя не хороший, да, ком? и н-не очень-то мягкий. физически — да. физически кома нежный, как шёлк, мира уже знает, мира его бёдра сжимает своими, рёбра пересчитывает, кожа у него точно такая, дорого выделанная. но теперь он видит то, о чём ему, очевидно, забыть не дадут — этот шёлк натянут на железный прут. хорошо. это хорошо, потому что так мира тоже умеет. — покажи тогда. д-давай, покажи, кого я трахать собрался, кома. руки от этой самой на глазах влажнеющей кожи отдираются. мира их по обе стороны от камиля расставляет, в стол упирает, не оставляя ни малейшего шанса на побег, нависать над ним продолжает, не позволяет коленок свести, чётко свою позицию обозначая, но не сметает его новым поцелуем — приближается только, давая камилю возможность заявить о себе. если бы камилю было действительно поебать, он бы не пытался вытянуть из миры что-то человеческое, живое и тёплое, ластился бы просто, как недолюбленный щенок, тёрся о ноги в поисках внимания, желая лишь его получить и ничего больше, неважно даже, от кого, просто чтобы погладили. но коме, к сожалению, от начала и до конца не похуй, ему хочется миру, хочется его взгляда, точно такого же, который получает мага изо дня в день, хочется быть в его голове, вытеснить собой, занять место. если бы камиль осознал это чуть раньше, узнал о себе такое до того, как приехал, ни за что бы не соглашался оставаться с мирой наедине, не стал бы пить с ним и позволять так много, сидел бы дальше на стримах под скулёж ильи, понимая и разделяя. но поезд уже ушёл. придётся идти пешком. напролом. — меня ты трахать собрался, мир. меня. не магу, который на тебя не смотрит, а меня, готового твои руки блядские целовать. разве хотя бы это не стоит того, чтобы не думать о нём? камиль смотрит, глаза в глаза, но теперь во взгляде помимо животного желания и чистого безумия ещё и вызов. очевидный, прямой, настолько наглый, что за такое и правда можно в морду получить. но камиль не боится. он всё ещё дракон. и если в системе координат миры два таких не могут существовать, то у комы — вполне. в конце концов, на ковчег не берут без такой же пары. — и дрочил ты на меня. резать на живое фактами, безапелляционными и очевидными, лучшее, что он может использовать в качестве аргументов. камилю не стыдно, но где-то глубоко внутри — обидно до собачьего скулежа, который он ни за что мире не покажет. — и смотришь сейчас на меня тоже. руки прижаты к столу, так, что миру снова не коснуться, не прижать к себе, не изучить это тело ещё больше и лучше. но камиль понимает — хуйня эти оковы, спадут сами, стоит только правильные слова подобрать. главное не передавить. но он давит. — знаешь, что самое интересное, мир? мира до неприличного близко, дышит почти на кожу, но этого мало. и камиль сам подаётся вперёд, пусть мира и держит, расстояния достаточно, чтобы горячими губами к уху прижаться. дыхание у камиля огненное, яростное, и шёпот точно такой же. — хочешь сейчас ты меня, а не его. потому что они всё ещё не похожи и кома даёт понять это максимально, расставляет границы, делает подробные метки. делал это с самого начала, на самом деле, вёл себя не так, как мага, говорил не так, как он. но даже так мира жмётся к нему, целует и трогает, позволяет скалить клыки и выпускать когти. — и ты сам прекрасно понимаешь, кого ты на самом деле собрался трахать даже без моего объяснения. я не прав? — прав, — легко соглашается мира. и ни на грош не чувствует себя задетым или уязвлённым. только глазами яснеющими, в режиме реального времени набирающими чёткость фокуса, сверкает и изображает на лице то, что при большой внимательности можно было бы назвать рваным, осколочно-острым, болезненным оскалом. — хотел у-услышать, что ты скажешь, твоё мнение. интересно было. у миры не раздутое эго, не чрезвычайно важное чувство собственного достоинства, представляющее один огромный нарыв на теле, у миры — гордость, и эта гордость не позволяет ему пиздеть. признавать правду — да, почему нет? особенно перед камилем, держащимся так прямо и твёрдо, охамевше, в края обнаглевше отчаянно. он самый настоящий стойкий оловянный солдатик, пальцы у него тонкие, лицо нежное и точёное, но полыхает он так, как будто дай только волю — пойдёт палить города и сёла. мира понимает неожиданно ясно, что мага бы такого никогда сказать не смог, даже слов таких не подобрал бы, от маги в камиле почти ничего нет. мира с ним чувствует вдруг какое-то родство. мира вообще ошарашенно чувствует, что впервые в человеке слегка так объебался. что-то ему, до людей внимательному и цепкому, завесило глаза. больная привязанность, желание зарыться в чувства свои, как в песок, с головой, вискарь, слишком томный и эмоциональный для его якобы нефорской души вечер — хуй разбери, но где-то он в камиле раньше проморгал то, что должно было уже для него стать предупредительной табличкой, возвещающей вероятность смерти при приближении. не так красиво и поэтично, но точно и логично в мирином мире: когда два крота сталкиваются в одном проходе, они по сути своей не способны разойтись, не выяснив, кто на территории главный. и суть у них с камилем, оказывается, в чём-то точно так же очень похожая. они разные, разные чудовищно, но у каждого внутри по полыхающему сердцу данко, и мира не хочет знать, на какой станции оборвутся эти рельсы, но соскочить из вагона тоже уже не может — поезд летит прямиком в ад, мира хочет в нём быть. сколько на самом деле раз он думал о том, как здорово было бы, если бы мага взял хоть немного от камиля? а как мимолётом размышлял, и не о ебле вовсе, а о том, что даже этот ебучий пермач на психике маги крест бы поставил могильный, в то время как кома ебашит лбом в забарикадированные, забетонированные двери? отвратительно, мерзко, мира — мудак настоящий, да, окей, он с этим согласен; мага нежный и робкий, деликатный и чувствительный, мага само олицетворение понятия чистоты, мага хрупкой и ласковой кошкой однажды у миры свернулся под рёбрами и больше оттуда не вылезает, это нездоровая привязанность, сраный диагноз, от которого мира уже даже не пытается лечиться, но он все ещё сознательный и взрослый человек, который умеет думать и анализировать, признавать свои чувства и ощущения. поэтому руки камиля он отпускает, но только для того, чтобы свои ладони вернуть ему на бока. поэтому камиля он вместе с его ебучими вызовами не выдворяет прямо так, голого, на лестничную клетку. камиль семимильными шагами отвоёвывает мирино уважение, выжигает всё на своём пути, и потому же не слышит того, что мира мог бы сказать: например, не слышит того, что его просто ткнуть носом в стол можно и со спины представлять, что зад подставляет мага, не обращая внимания ни на какие протесты и философские рассусоливания. просто мира не считает, что камиль — шалава, которая и такое обращение снесёт и не вякнет; знает, что у него тоже есть выбор, он может оставаться или уйти. чтобы камиль уходил, мира не хочет. — м-можешь считать, что своего добился. я смотрю н-на тебя, и хочу тоже тебя. а теперь продолжим, если ты не против. как бы мозг не препарировал внутренности и как бы хорошо мира ни знал, какой он, сука, больной, — от этого нихера не легче. кости трещат от этого напряжения, мага перед глазами стоит, вот тот самый, другой, который ему ничего подобного никогда не скажет, и который не узнает, насколько преданным псом мира ему мог бы быть. но мира с этим борется — и лезет к камилю, с камилем можно, если не вколоть себе эйфоретиков и галлюциногенов, так хоть забыться и в нём утонуть. камиль срывает этот эмоциональный стоп-кран — и сердце у миры бьётся снова медленнее и ровнее, привыкшее к натиску боли и переживающее его стойко, но разогнать обратно можно и нужно. ладони скользят по бёдрам комы, по талии и рёбрам до самых плеч, а потом — давят. мимолётом мира смахивает мешающуюся пепельницу — она падает и стучит, наводит ещё больший бардак в его психозном мирке, но на это похуй, ему камиль нужен, на столе разложенный. мира ему прямо в глаза смотреть продолжает, вместе с ним склоняется чтобы поцеловать иначе, не так, как в первый раз. вот так, не прикрывая век, не дрожа ресницами, не разъёбываясь с нулевой, языком — между губ, к гибкому языку, глубоко и вдумчиво настолько, насколько позволяет дурь в башке, пока руки его колени нашаривают, стискивают до розовых пятен, вздёргивают выше, заставляют обхватить цепче, всем телом в тело вдавиться, раскрыться навстречу ещё откровеннее, отдаться. камиль и сам знает прекрасно, что он прав, это не требует лишних подтверждений. но мира озвучивает их, сам теперь без ножа режет, вспарывает тонкую кожу, кровь пускает, а кома и не против — сам ведь только больше подставляется. подставляется и сильным рукам, обхватывающим, загребущим, словно себе пытающихся заставить принадлежать. а кома уже принадлежит, целиком и без остатка, весь, каждым сантиметром тела и души, каждой каплей крови. и не может заставить себя об этом пожалеть ни на секунду. потому что меняется что-то в мире. видимое едва лишь, ощутимое слабо-слабо, но кома чувствует это кожей, чувствует периферией сознания. мира весь ведь изо льда состоит, оброс им, врос в него основательно, и камиль чувствует, как огромный ледник начинает таять. медленно, капля по капле, но до глобального потепления ещё слишком далеко. если оно вообще возможно. и камиль берёт то, что дают сейчас, выбирая не ждать будущего. целует мира тоже иначе. так, что под рёбрами насекомые роем бегают, щекотно и приятно. от этого голова кружится не хуже, чем от виски, и кома цепляется за миру, как за спасательный круг, чтобы не свалиться на пол. да только в любом случае уже упасть не сможет — мира держит крепко и сильно, тянет на себя, вдавливает так, что нельзя не почувствовать его взаимное желание. и это окончательно сводит с ума. сдержаться не выходит. но кома особо и не пытается — стонет тихо в губы, скулит практически, сдавленно и просяще, и сам лижется голодным псом. языком по губам скользит, по чужому языку, впускает его в собственный рот и зажимает губами. стыдно, странно, неловко, только это не сильно и мешает, камиль отталкивает ненужные чувства поглубже, язык мокрый обсасывает, как в дешёвом порно, и о миру трётся, бесстыдно, нагло, не боясь получить отказ. знает — не будет его, мира хочет не меньше, сам ведь целует и трогает. но этого мало. — стой. кома шепчет в самые губы, тихо и на выдохе. снова лезет пальцами под майку, трогает кожу, царапает короткими ногтями. сжимает края мешающей ткани, дёргает на себя, снова напоминает о том, что он — не мага. и тоже умеет требовать. — сними. может, мира ждёт просьбу, мольбу самую настоящую, но у комы в голосе нетерпение вперемешку с похотью. и он всё ещё не мага. — не будь сукой, мир. взгляд у комы ёбнутый совершенно, точно как у сумасшедшего, готового взорвать всё вокруг и себя заодно. и говорит он вещи такие же ёбнутые. которые никогда в жизни не сказал бы праведный мага. — лучше будь сучкой. а сам — только больше и сильнее ластится, губами горячими к щеке жмётся, по скуле скользит к уху, к мочке с серьгой, и обхватывает зубами её. сжимает ощутимо, тянет, чтобы лизнуть напоследок и отстраниться. да, так бы мага никогда и ни за что не сказал. что вообще он делал бы в такой ситуации? точно не цеплялся бы за серёжку — вот так, чтобы у миры мурашки прокатились от загривка до самой поясницы, всё внутри встряхнулось по-звериному, перекосоёбилось от возбуждения. но вообще-то, мира старается не думать об этом. старается следовать хоть какому-то собственному плану, поддерживать какие-то причинно-следственные связи даже несмотря на то, что камиль раз за разом херит их, каждый новый, с упорством долбящей базу луны — красиво, сияя, смертоносно быстро. он цокает демонстративно, глаза подкатывает в ответ на чужую жадность, выдыхает недовольно в послушный, открывающийся для него рот, ловит цепкие пальцы на собственной майке и стряхивает их бесцеремонно — можно не нежничать, можно не опасаться, кома скулит и просит, жмётся, ему, очевидно, нравится всё и вот так, а значит, мире не надо изображать из себя того, кем он не является. в его мокрых, алой пеленой затянутых фантазиях с обнажённым магой всегда надо было стараться быть бережным. и никогда он ничего не требовал, только стонал нежно-нежно, и беспомощно смотрел из-под ресниц, распятый. повторить такое с камилем — за гранью реальности, и это хорошо. — рот у тебя грязный, ком. мира давит ладонью на его шею пониже ключиц — не кислород перекрывает, не поддушивает, но толкает камиля спиной на холодный стол. потерпит, ничего, мира точно такой же холодный, ничуть не лучше. заласканные плечи так пока теплом и не отзываются, тело не звучит стонами, и мира от себя этого не ждёт — он знает, что морозный и тихий, как под сайленсом, едва ли что-то из него способно выдавить хоть что-то относительно громкое или тёплое. хочется так и оставить. распластанного по столешнице камиля можно трогать и доводить, разглядывать, выпрямившись над ним, отцепив от себя. может, тогда из него можно будет выжать мольбы. но это все ещё компромисс, а мира всё ещё справедливый и честный. он всё равно выебывается — с шеи ладонью соскальзывает на комину грудь, стегает нервную систему, цепляя ногтем сосок, оцарапывая и защипывая его остро, неласково. и только потом с синтетическим шорохом и видом таким, будто делает человечеству величайшее одолжение, стаскивает с себя майку. — сучка — ты. скулишь т-точно так. складывать по линейке ещё и эту тряпку времени нет. мира почти, почти не жалеет, когда она летит в сторону и повисает безвольным чёрным флагом на спинке стула. ничего, это он способен пережить. есть вещи важнее и интереснее — жёсткие, грубые пальцы сжимают камиля сквозь трусы, проверяют и убеждаются — скулёж его не врёт, жадность его настоящая. ткань натягивает — она смазку впитывает с головки, пятно проступает мокрое, мира его растирает, зная, что вот так будет чувствительно почти на самой грани с ощущением, от которого захочется сбежать. — и течёшь тоже. раздевать кому совсем — рано. хочется ещё потянуть, извести. не хочется просто тупо трахнуть его, как одноразку, похуй, что не в постели на шёлковых простынях, а на кухонном столе — хочется запомнить, как оно бывает, как это — ебаться и не думать о маге каждую секунду, когда член таранит чужую задницу. хотя бы попробовать. потому мира ладонь камиля ловит снова и прижимает к собственному паху, вжимает её, раскрытую, в ширинку, и только толкается бёдрами, отираясь абсолютно бесстыдно. — хочешь — поработай. снимай. для миры сейчас камиль готов быть хоть сукой, хоть чёртом, лишь бы не останавливался, лишь бы продолжал эту пытку, от которой кожа превращается в раскалённый метал — бери и куй, что понравится. и скулит кома действительно, как самая настоящая сука, течная, мокрая, голодная до случки. только правда это лишь наполовину. пусть мира трогает его настолько интимно, член своими огромными руками лапает так, что перед глазами искры летят, у комы внутри всё ещё пламя вьётся дикой змеёй, сильное и необузданное. такое, что мира до сих пор подчинить себе его не может, а камиль и не думает легко поддаваться. ладонь послушно сжимает чужой пах в ответ и кома на мгновение теряется, выдохнув шумно и резко. — ебать. и это пока что не призыв к действию, а искреннее, охуевшее удивление. мира огромный, шпала натуральная, которой камиль по плечо, и странно было бы, если бы член не соответствовал хотя бы наполовину. только ощущается он в ладони настолько большим, что даже страшно на мгновение становится. — ты меня трахать будешь или казнить через сажание на кол? и вроде бы, шутка шуткой, только голос у комы звучит серьёзно. и не сказать же мире прямо, что, вообще-то, в коме ещё ни одного члена не было, да пальцев не было даже, потому что страшно и стрёмно, и подрочить куда проще и привычнее, и не надо клеймо на себя пидора вешать. теперь, правда, придётся. а ещё придётся держать лицо, пряча страх и неуверенность. потому кома лезет ладонью под ткань, обхватывает член поплотнее пальцами, гладит вздутые вены, трогает под головкой, а сам дышит через раз — на возбуждение вполне списать можно, если в глаза не смотреть, которые камиль под чёлкой длинной прячет. а потом ловит себя на этом, головой резко дёргает, взгляд дурной поднимая на миру — потому что так, опустив лицо, мира на его месте будет снова пытаться разглядеть магу. и лучше страх свой показать, не боясь насмешки, чем снова добиваться от миры внимание к себе, а не к нему. — подвинься. чудо, что голос от волнения не дрожит, потому что внутри всё скручивается в тысячу узлов неприятных, липких, давящих горло так, что кислород перекрывает. вдохнуть тяжело, выходит с трудом, и выдох выходит рваным и слишком нервным, таким, что не заметить нельзя. — я раздену тебя. не вопрос, констатация факта. миру хочется видеть не голым даже, а обнажённым, до костей и души чёрной, чтобы в нефть эту руки по локоть засунуть, перемазаться целиком, оставить на себе следы мирины, пусть он сам обещал не метить. а коме хочется на себе следы его носить, как клеймо, словно на животном, и если мира сам не даёт, то камилю хватит смелости и наглости взять самому. и это ещё одно отличие. если бы камиль не был камилем, если бы внутри в нём сидела самая обычная шлюха, позарившаяся на оболочку нарядную и ебальник смазливый, такая, которую мирины эмоции не особо-то ебут, то мира, наверное, не заметил бы ничего, переключился бы на физику простую, на ощущение ладони, в штанах шарящей так, как люди в чёрном ящике шарят, боясь, что наткнутся там на ядовитую, блядь, гадюку, которая эту самую руку оторвёт, но отчаянно храбрясь. ему тоже было бы похуй, какое там у тела перед ним дыхание, взгляды какие, пожелания особенные, он бы не смотрел и не вглядывался — красивое, и ладно, и хорошо. и достаточно. но камиль уже его внимание на себя обращает, внутрь смотреть уговаривает, и мира соглашается. за камилем уже наблюдать хочется, как за зверем диким, живым и неприрученным, мира его ощущения, на лице отражением плещущиеся, в себя впитывает, питается ими за неимением своих, а потому шансов спрятаться у комы нет — мира и так лезет к нему под мясо, все слои кожи и кости, не различить вдохов и выдохов заполошных, напряжённых нихера не от того, что сперма по башке лупит, нельзя, особенно когда сочетаются они так ладно со страхом, иголками сверкающими в зрачках вспыхивающим. и стоило бы на это забить. легко же сделать вид, что он нихера не понимает, не видит, не чувствует. сказать себе: это просто кома так ебаться сильно хочет, что его целиком и полностью перетряхивает, от макушки до сжимающих бока острых коленок. но этот страх кому с магой у миры в глазах тоже роднит, и в первый раз это играет коме на руку — мира совсем уж откровенной мразью для него не будет. просто не сможет, потому что представлял уже это. мага в его представлениях с разведёнными ногами обязательно должен был быть совсем напуганным, задыхающимся от смущения и слово не могущим вымолвить. мира дрочил яростно на то, как мог бы шептать-уговаривать, обещать, что больно не будет, выдавливать из себя всю нежность, на которую только до черноты иссохшаяся душонка способна. мира хотя бы в теории знает, что с этим страхом делать. только коме таких поблажек выделять не станет, конечно. ему не надо. его это унизит даже, наверное. кома всё-таки не такой, кома сам со своими демонами борется, и со страхом воюет, шипы выставляет, харкается ядом почище вайпера, только ощущение, будто всё больше сам в себя, причём добровольно абсолютно. — ты мелкий, конечно, но не д-драматизируй. не порву, — ухмыляется он криво, но глаза — тоже серьёзные. мира не обещает быть заботливым и бережным, не клянётся, словами не разбрасывается, но всё равно в голос вкладывает всё: да, на нежность и ласку он не способен физически, но больно не сделает, не обидит вне зависимости от того, почему конкретно кому так переебывает. мире почему-то в голову даже не приходит, что кома может так бесстрашно зад подставлять в самый первый раз. мира думает — ну, перетрухнул от таких перспектив. а ещё думает — сомнительно, сомнительно ужасно, да, но лучше спросить. просьбу он выполняет — отшагивает назад немного, свободного пространства коме даёт, за плечи его наверх дёргает, обратно, усаживает — а как он ещё его раздевать-то собрался? — и скулы острые в свои ладони ловит. удерживает жёстко, подбородок задирает, в глаза себе смотреть заставляет. и забавным, насмешливым таким, ироничным в чём-то даже жестом сам сдувает липнущую к коминому лбу чёлку, открывая лицо и остужая заодно взмокшую, разгоряченную кожу. дыхание у миры пьяное, пряное, но прохладное. — раздевай, если не боишься. руки у комы свободны, лезть они могут, куда угодно, мира всё позволяет, назад повернуть не может — хочет сильно, очень, даже вглядываясь в черты лица, искаженные так, как с магой этого никогда не случается. нет у маги таких же упрямых морщинок между бровей, нет и такой смелости в напряжённых углах рта. — и если боишься, тоже раздевай. но лучше с-скажи, почему. ненавижу хуевую еблю. а если не буду знать, т-такая она и будет, можно даже не начинать. мира — шпала. не только потому, что длинный и худой, не только потому, что член здоровый в штанах, но и потому, что прямой. прямолинейный болезненной, в рот ебущий все недомолвки и обтекаемые формулировки, настолько же больно бьющий, насколько крепкий и несгибаемый. — когда ты последний раз зад подставлял, кома? это его единственная адекватная версия, других не завезли. камиль понимает — поймали. он рассчитывал, что мира вопросы задавать не станет, возьмёт так, как захочет, не думая ни секунды, каково вообще коме сейчас. и что отвечать камиль не знает совершенно, а врать не хочет, понимает, насколько неубедительно будет звучать со своей тряской лихорадочной. но и правду говорить — стыдно, что пиздец. только сказать хоть что-то всё-таки надо. – каждый день ебут, ты же стримы смотришь. смешок выходит нервным, почти истеричным, выдающим с головой ещё сильнее и больше, словно и так недостаточно очевидно, что что-то не так. и теперь, когда мира смотрит прямо, глаза в глаза, держит лицо в руках, не давая отвернуться, врать становится только сложнее. — мир, забей. кома сильный, кома справится, задушит все свои страхи, нырнёт в омут с головой добровольно, не сомневаясь ни секунды, как бы сильно его не трясло. а трясёт его, как на электрическом стуле. это возбуждение, мир, всё хорошо, я просто так сильно хочу тебя, что нервы сдают, веришь? не верит. и это видно во взгляде. — сам же сказал, не порвёшь, похуй. камиль старается отвлечь, лезет руками к мире, тянет мешающую ткань вниз, дёргает резко, обнажая бледную кожу и невольно взгляд вниз опуская. и там задерживается. на ощупь — огромный, да, но теперь камиль видит и понимает, что не только на ощупь. порвёт, как нехуй делать, если вообще влезет внутрь, и кома сглатывает холодную слюну, вдох глубокий делает, справляясь со своими страхами в одиночку. он всё ещё сильный, всё ещё не мага, и мире хочется напоминать это каждым своим действием, даже себе во вред, даже если больно до воя будет. камиль потерпит. уже ведь терпит, что мира магу на самом деле хочет на его месте видеть, пусть и стоит сейчас на кому. и это тоже сможет вытерпеть. пальцы трогают бёдра, касаются острых выступающих косточек, гладят, ведут от одной родинки к другой, точно созвездия чертит, и не может не любоваться. даже страх душит чуть меньше, если перестать думать о том, что дальше быть должно. — ебанат. камиль уверен, что говорит не вслух, потому что обращается он даже не к мире, а к фантомному маге, которого здесь нет даже. потому что и правда ведь ебанат, совершенно слепой идиот, который не видит того, что ему мира предложить готов, отказывается от настоящего сокровища и величайшей ценности. камиль злиться готов что на него, что на миру, цепляющегося за свою слепую и больную зависимость, лезущего к коме исключительно из-за нелепого сходства. и камиль злится. и он достаточно пьяный, чтобы злиться вслух. — и ты ебанат. да и камиль, на самом деле, тоже, потому что он почти ничем не лучше. почти — потому что признаёт всё перед собой, напролом идёт, как ледокол, а у миры как раз всё во льдах, которые хочется не рушить, но топить. если камиль не утонет раньше сам — потому что бросается в эти глыбы с рвением, достойным самоубийц. а затем — целует сам. вгрызается в миру, цепляется за него, клыками-когтями, под кожу, за мясо, так, чтобы кровь чернильная потекла. себе присвоить пытается, отвоевать, пусть с боем, как угодно, главное — доказать, что не хуже ничем. и, может, даже лучше. мира, в целом, согласен. ебанат он сказочный, страшный, восхитительный во всей глубине смысла этого слова. восхищающий своим долбоебизмом, конечно, и главное — сам себя, но уж что есть, то есть. ему бы камиля с себя скинуть. понимает ведь всё, по неумелому вранью и отмазкам, по невротической барабанной дроби, которую пальцы миры у него на бёдрах выделывают, по психозно искривляющейся линии рта — если это и смех комы, то это какой-то болезненный смех над самим собой, и мире от него... не больно, нет. и даже не тоскливо. мире от него так, как будто он, безногий уже давно, подсаживается к совсем зелёному пацану, которому ногу отрезали только что. боль у них одна, никому не хуже и не лучше, никто не умеет с ней справляться качественнее, и миру коме не жаль, мира кому понимает. не хочется брать ответственность. ебать девственников — всё равно, что еле получивших вообще право соглашаться пацанов, муторно, сложно, сделаешь что не так — слушай потом нытьё ебучее. мире так охуительно впадлу было всем этим заниматься всё то время, что он ебётся вообще, что сейчас — да, тоже возникает желание чужие руки, щупающие бока, отцепить и велеть одеваться обратно. но кома, наверное, ныть не будет. и что гораздо важнее — мира во внутренний стержень комы верит больше, чем может показаться. а ещё кома целуется так, что в желудке приятно тянет, рвётся и алой шёлковой лентой сверкает у миры в руках, такой, что его хочется, хочется огненно, вопреки всему логичному и разумному, хочется просто по-человечески, хотя мира почти забыл, что это такое. потому он рычит в поцелуй глухо, сжимает зубами его нижнюю губу, лезет так глубоко, что стукаются зубы, словно бы комин язык обратно ему в глотку затолкать хочет, ебет буквально раскрытый рот и жёстким толчком въезжает мокрым, текущим уже смазкой членом в отведённое, подставленное почти бедро. всё это — вместо того, чтобы по-умному отказаться от заранее хуёвой затеи, всё это — вместо даже того, чтобы представить спокойно, будто в руках у него мага. мага бы таким отбитым и яростным не был. проблема только одна: эта яростность и отбитость мире нравится. мира не хочет сейчас её ничем подменять. он бёдра камиля сжимает, стискивает так, что полосы красные от ногтей остаются. и отирается от него не то, что без стыда — даже без мысли о стыде, ему надо, тело просит. от губ отрывается только за тем, чтобы отрезвляюще боднуть камиля лбом в лоб — точно такой же упрямый и твёрдый, как у него самого, защищающий такую же дурную, но совсем не такую гнилую голову. — если я ебанат, для тебя с-слова ещё не придумали. т-террорист-суицидник, блять. и что с ним делать таким? по сути — что угодно, бери и еби, как есть, похуизма должно хватить. но мира не смог бы так обращаться с магой, и с комой не получается тоже — кома слишком упорно доказывает ему, что он живой и искренний, даже в том, как пытается корчить ебало невозмутимым, бесстрашным кирпичом. трахать его, пополам разламывая и утыкая тонким носом в холодный стол, идеей такой уж охуенной мире больше не кажется. он пытается оправдаться, и в первую очередь, кажется, перед самим собой: — не хочу, чтобы тебе п-психологи потом объясняли, что у тебя больше хуй не стоит из-за неудачного опыта. и чтобы ты мне яда своего в кофе наплевал, если недоволен останешься. и звучит это уверенно. но не ровно на сто процентов, скорее — на девяносто девять, да, с подкатанными глазами, да, с ленцой хриплой в голосе, но сквозит что-то неясное, смутное, еле-еле тёплое в том, как попутно, выговаривая коме всё это за его дрожь, он тычется губами в тонкое, нежное место у него за ухом. — держись. б-будешь выёбываться сейчас — уроню и выебу там, где бахнешься. ещё бы грубее надо. чтобы наверняка по нервам, по живому резать, не давать ничему помыслить о том, чтобы прорасти, но мира плюёт уже на это бесполезное занятие — сминает в ладонях зад камиля, с коротким рывком сажает его к себе на бёдра, на самые острые тазовые кости. больно, наверное, но похуй — вот это он точно потерпит, как потерпит и то, что его на руки берут, словно девку. мира просто заранее решает, что если тащить его и заставлять своими ногами идти, то выйдет сильно дольше. кома — не пушинка, конечно, нихуя, мира — не качок, и встряхивает его крупно от того, как член между телами зажимается, но достаточно силы, и, что важнее, дури, чтобы на себе вот это конкретное тело унести. всё снова не так, как обычно, никому из левых людей точно нет доступа к мириной постели, он её стережёт, как дракон — логово с сокровищами, но здесь смазка, а смазки надо будет много, здесь мягче, здесь темнее и безопаснее, человечнее. максимум того, что коме он может дать. не себя — так хотя бы это. мира его на кровать скидывает резко, не церемонясь, и бросает только короткое, требовательное: — целиком себя покажи. с-снимай это. а сам дёргает подбородком, на бельё указывая, и сдирает собственные штаны с бёдер. камиль действительно суицидник, такой, каких поискать ещё надо, ёбнутый наглухо, с чувствами наголо, вены себе добровольно мириным льдом вспарывает и даже от боли не морщится. потому что не больно даже, так, щекотно слегка, жжёт и ноет, но можно даже не замечать. не замечать вообще ничего, кроме миры. и это получается. кома держится крепко, не даёт себя уронить, даже на кровать сам почти падает, расцепливая руки на мириной шее. смотрит снизу вверх, глаза в глаза, за полумраком рассмотреть что-то в них пытается. или просто заглянуть поглубже в душу — как бы мира не старался, не выпускал ядовитые иголки, кома не видит, но чувствует, что есть там что-то, вязкое и тёмное, как болото. но даже так он согласен это принять, лишь бы только позволили. или всё-таки взять силой. отвоевать без права на реванш. и камиль для этого хочет постараться. руки тянутся вниз, слишком резко, чтобы это выглядело сексуально, как в какой-нибудь порнухе, но красоваться сейчас перед мирой нет ни сил, ни желания. зачем, если он хочет показать мире себя, а не оболочку? а затем — сорвать её и с миры, чтобы с мясом и костьми оторвалась, прилипшая намертво, оголила живые нервы, выставило на показ всё мирино кладбище внутри. кома не боится живых мертвецов. кома хочет одного такого до дрожи в коленях. — романтик из тебя залупа та ещё, в курсе? камиль снизу, под угрожающе нависшим мирой, тянет трусы вниз, обнажается полностью, но даже так продолжает клыки показывать, щёлкает ими у миры перед лицом, напоминает-напоминает-напоминает, не даёт ни на секунду забыть и начать сравнивать. потому что сейчас третьему лишнему здесь нет места. камиль — не садовод нихуя, в жизни лопату не держал, но у миры внутри сорняк самый настоящий, красивый, как пиздец, и спорить с этим невозможно практически, только ядовитый, отравляющий своими корнями, плотно вросшимися в землю, и выдрать его необходимо. даже если и голыми руками, вогнав глубоко под кожу шипы. — показать, как надо? что там конкретно камиль собрался показывать — не знает даже он сам, но в голосе у него стальная уверенность и себя он неожиданно уверенным чувствует. и дело то ли в выпитом, то ли в мире, который не то, что его не видит, свои действия разглядеть не может и неосознанно для себя дающий зелёный свет. чему? хуй разберёт, главное, что мира на контакт идёт, пусть и продолжает царапаться и выпускать иглы. камиль перестал в них верить ровно в моменте, когда переступил порог, а сомневался — ещё раньше. и даже если это всего лишь самообман, попытка убедить себя, что мира за панцирем другой совсем, не такой колючий, живой, в конце концов, надо только жизнь эту вдохнуть туда, под чешую, чтобы сам мира задышал заново — камиль готов обманываться. в конце концов, мира всё ещё человек, такой же, как и он, безрассудный, дурной, больной на всю голову и со своими демонами внутри. но человек, пусть и пытается им не казаться. — иди сюда. камиль не приказывает, просит с придыханием, только взгляд, безумный и тёмный, прямо говорит — у миры нет прав отказаться. ты, мира, даже ситуацией до конца не владеешь, я здесь, потому что я этого хочу, и тебя хочу, что бы ты из себя строить не пытался. — давай, мир. камиль не думает — руку просто протягивает, молча взяться предлагает, чтобы на себя потянуть, и сам себя этим жестом хоронит, потому что для простого секса без обязательств никто не будет столько щенячьей нежности вкладывать всего в одно движение. — это вот так вот, что ли, романтиком быть? пиздец, как будто с книжки с-списал какой-то, ну, ком, — выплёвывает мира раньше, чем успевает поймать себя за язык. и попробуй разбери, что для него страшнее: то, как этот жест из колеи выбивает в очередной бессчётный раз, или то, что мира вообще почувствовал желание свой блядский язык хоть раз прикусить. он вида не подаёт, конечно, ебальник наглый, довольный, ухмыляющийся, вылепленный с любовью в каждой проявленной, показательной, демонстративной эмоции. мира и цокает, и глаза снова закатывает. но плечами ведёт своими огромными неуютно как-то, неловко на самую короткую в мире секунду, и хмурится растерянно, на протянутую ладошку глядя. камиль выглядит пацаном совсем. мира не зря говорит про террористов и суицидников: вот такие, тонкие, звонкие, исполненные отчаяния и веры мальчишки бросаются под поезда с бомбами во имя собственной веры. у комы пальцы худые, плечи от напряжения дрожащие, вязкое и тёмное пламя в глазах, а ещё — палевная просьба, желание не блядское, не низменное, не то, от которого ноги разъезжаются сами, а то, которое просит близости. это, сука, нечестно, это нихуя не справедливо, подло даже с его стороны — показывать себя таким раздетым даже случайно. и дело, конечно, нихера не в отсутствии трусов. мира начинает отчаянно мэтчиться со всеми этими огромными, скалообразными мужиками из фильмов, которые любят говорить, что они — не те парни, и обязательно расколотят кому-нибудь жизнь. от такой душноты и свиняче-розовой пошлости его спасает только безумство камиля, на его собственное похожее. — чё, и д-дальше показывать будешь? ну, там, обнимемся щас, будем долго-долго смотреть друг другу в глаза, я тебе вставлю, а потом с членом в заднице на жизнь проплачусь? или я опять не те ф-фильмы смотрю? мира начинает говорить много, запинаться — чаще, мира сам себя перестаёт понимать, мире хочется пиздак прикрыть чем-нибудь понадёжнее, заткнуться, потому что комина протянутая рука всё ещё висит в воздухе, она далеко, но трогает кончиками пальцев стылые, вонючие, полусгнившие внутренности, и делает это так аккуратно, что вызывает у миры вопреки всему колючее недоверие — слишком просто, слишком легко, слишком чисто, что-то просто обязано быть не так. — учти, порно-пародию с-сумерек с тобой снимать не буду, — возникает он ещё раз, морщится сам от себя и плюёт уже на всё. комины пальцы оказываются зажаты в его ладони крепко, как в самых прочных тисках. мира за них дёргает немного, но больше сам себя подтягивает ближе. попутно штаны отпинывает в сторону, продавливает матрас коленом, валится сверху, между разведённых бёдер. узкую ладошку вминает в покрывало и зачем-то автоматически переплетает с ней свои пальцы с дурью такой, которая хрупкие кости способна переломать — это не ласка, это не забота, это мира так в него вцепляется со всей дури, чтобы себя отвлечь от того, что внутри творится. плечи его такие широкие, что кому он способен накрыть собой целиком, от всего света загородить, за собой утянуть. но мира не лезет — ещё нет. он склоняется, ниже, лбом вжимается в твёрдую косточку, которая рёбра комы вместе удерживает, опирает на неё собственную тяжелую голову, весь свой вес, чтобы прижаться губами ниже, прикусить с точно рассчитанной дозой боли, широкую мокрую полосу по очерченным мышцам языком провести. — с-смазку кинь. под подушкой у тебя бутылка. слова сухие, безразличные почти, но, выдавливая их, мира всё равно продолжает раскачиваться на собственных эмоциональных качелях, которые кома в очередной раз пнул. и вместе с этим жестом огромного, дикого, смертельно опасного, но решающего пока не наносить вред животного отирается щекой о плоский живот, обжигая дыханием тонкую кожу там уже, где обычно всё защищает и прикрывает резинка трусов. мира ядом течёт, как змея, сучится, щетинится, снова шипы свои выставляет, и камиль чувствует — ну бутафорские же, подделка ёбаная, как вообще никто разглядеть не может? не острые, с тупыми концами, со стороны только опасно и страшно выглядят, а вон, не прокалывают, когда мира своим телом к его прижимается, язвит про объятия и сам пальцы переплетает. грубо, по-варварски совершенно, словно мира... — а ты обучаемый. ... не умеет ничего подобного делать. не знает, как правильно, потому и делает всё настолько топорно и сухо. но камиль не дурак, объяснять умеет, хоть тут и не гайд записывать надо, глубже тут и сложнее. но он справится. тяжело — всё ещё не невозможно. свободная рука тянется под подушку, шарит под ней, пока бутылёк не находит, и мире не кидает, а протягивает, чтобы слово ненароком кожи ещё раз коснуться. — резинку есть смысл просить или хочешь двойню? голос у камиля расслабляется сам собой под приятной тяжестью чужого тела, звучит даже насмешливо и издевательски. кома не против, на самом деле, и без гондонов, миру чувствовать хочется каждой клеточкой тела, хоть такие размеры в принципе сложно не чувствовать. и камиль даже готов довериться. но опасения всё равно озвучит. — без обид, мир, но я не ебу, каких ты хачей цепляешь со стройки. то, что мира таким занимается, пусть и в менее утрированной форме, кажется очевидным, неоспоримым фактом, потому что сам камиль внешне всё ещё слишком похож, чтобы отрицать подобное. только мира вряд ли ёбнутый от начала и до конца, чтобы защиту не использовать. но с комой можно. кома чистый на сто процентов, буквально нетраханный, нечему мире здесь опасаться. только у миры в голове пиздец, брезгливость ко всему такая, что поискать ещё нужно, и то, что он сам не предлагает... не льстит даже, кома слова подходящего подобрать не может. и перестаёт пытаться. — я не против, если что. кома дублирует свои мысли вслух, снова говорит мире о том, что у него тоже есть желания и мнение, мире придётся с ними считаться, потому что они на равных настолько, что это баланс идеальный, которого даже в природе не встретить. не паразитирование — практически симбиоз. — я тобой тоже не брезгую. и эти слова — как контрольный выстрел в голову, пусть камиль и понятия не имеет, в чью именно. он просто ставит миру перед фактом, прямо заявляет, что нет в мире ничего такого, трогать его не страшно, испачкаться не страшно тоже, мира не мерзкий, не неприятный, наоборот совсем, хоть и пытается таким казаться. и если раньше у него получалось, то теперь камиль окончательно перестал в это верить. ладонь опускается на тёмный затылок, пальцы в волосы мягкие зарываются, гладят настолько любовно и нежно, что самому в пору взыть, но камиль терпит, мира даст ещё ему для этого повод. — смазка вон. ты справишься, мир. только не звучит это как призыв к действию, звучит это как бесконечно искренне «ты вообще со всем справишься», которое кома ещё не решается сказать вслух. но это мира коме должен говорить. нашептывать на ухо сладко-сладко, рафинадно, розово: ты справишься, хороший, не переживай, не волнуйся, я всё сделаю, я обо всём позабочусь, я тебя не обижу. гладить по волосам, целовать в румянящиеся щеки должен, и что там ещё делают люди, когда так ванильно по любви ебутся? или хотя бы даже просто в первый раз? но всё получается наоборот, и мира стынет, коченеет под ласковой рукой в волосах, как в колбе цмки. точно так же от него с каждым мягким движением отлетают куски хп, а фласки нет, танго не запас, в рюкзаке только, вот, ботл со смазкой, и бкбшку тоже не прожать — нету, блять, её. они оба настолько на равных, что у миры тоже есть своё право прожать паузу или ливнуть из игры без объяснения причин. он тоже здесь, потому что хочет и соглашается, подписывается под негласным договором. и именно для того, чтобы заявить об этом, спросить, не охуел ли кома часом, не попутал ли берегов, не переоценил ли себя, чтобы выдавать такие перформансы, предупредить, в конце концов, потребовать не перегибать палку, мира поднимает голову. аккуратно и медленно. так, чтобы не стряхнуть ладонь. рот даже открывает, яд на языке горькой слюной копит, готовится плюнуть ультой веномансера, но получается только смотреть муторно, мутно, пьяно и совершенно потерянно. так, как смотрят живые мертвецы, которых зачем-то будят некроманты-ебанашки. — ты... кома такой живой. в пятый, в десятый раз мира вертит на языке одну и ту же мысль, кома такой живой, такой красивый в этой живости, что никакой телесной, физической красоты и не надо, он удар держит, огрызается, слабины не даёт, не гнётся и не лопается, как прочнейшая, но гибкая бамбуковая тросточка, способная прошить насквозь — даже казнь ведь такая существует. и миру он, кажется, одним своим видом казнит, прорастая сквозь тело. это, вообще-то, охереть как больно. — ты не боись. гондонов без гондонов не ебу, они у меня всегда парой. по-человечески сказать, что не стал бы в живого человека хуем наголо тыкать, если бы хоть на мгновение сомневался, может ли чем его заразить, гордость не позволяет. но это ещё ничего, ерунда по сравнению с тем, что та же гордость не позволяет мире съебаться с места событий, прожать тп-аут, когда, кажется, самое время, чтобы не распрощаться с крышей и собственной кожей. камиль ведь не делает ничего такого, против чего стоит протестовать и воевать, правда? так что обрывать всё из страха — стыдно. тем более, когда не обрывать очень хочется. — и да, спасибо, как-нибудь уж справлюсь с тем, чтобы т-тебя ебать. сам справься, с-сделай доброе дело, — отмахивается и отбрёхивается он. а потом понимает: всё, баста, хватит. он пиздеть больше не в состоянии — язык вываливает какую-то ебучую хуету, страшную дичь, совсем не то, что говорить хочет и должен. и на кому смотреть больше невозможно. не потому, что так отчаянно хочется магу на его месте представить даже, а потому, что комин вид его самого колет без иголок и забивает камнями без этих самых камней, одни синяки ментальные остаются. он справится. конечно, он, сука, справится, и с этим человеком под собой, и с собственным телом, и с мозгами текущими. — держи сам, — шелестит мира утробно и гулко, пока ладони находят комины колени и сгибают их, задирают выше, намекают, показывают, как держать, как раскрываться. на смазку мира краем глаза пока только смотрит. вот сейчас, да, до неё черёд дойдёт, но сначала — заткнуться. мира хороший любовник, мира не оставляет людей без законного оргазма и удовольствия, мира даже шкур не юзает настолько уж бросово и безразлично, мира любит секс. и мире абсолютно не стыдно, не кажется, что это как-то не по-мужицки — первым делом не пальцы к сжатой тесно заднице приткнуть, а нос и губы — к прижатому к животу члену комы. никакой медлительности, никаких церемоний, у миры цель конкретная — завалить ебало своё и отвлечь кому от того, что по-первой будет вообще не таким приятным, как рассказывают в гейской порнухе. поэтому язык мажет под головкой, губы её цепляют, и рот насаживается сразу до середины, глубоко, пока нежная-нежная кожица не чиркает по твёрдому нёбу и не упирается в мягкое. только тогда, с коротким мокрым хрипом, мира сжимает ладони на ягодицах камиля и в стороны их разводит, только обозначая будущие касания. а камиль уже справился, на самом деле. обуздал молнию, подчинил себе и своим законам, пусть и до конца осознать этого ещё не может воспалённым и пьяным сознанием. но мира в руках — иной совершенно. хуйню несёт откровенную, слишком очевидно языком заплетается, в словах путается, и заикается так часто, что у комы каждый раз сердце удар пропускает, стоит мире споткнуться об очередную букву. нихуя это не дефект, кома уверен, это потрясающая особенность, от которой его тоже ведёт, ничуть не хуже чем от того, что мира ещё делает. а делает он... много. даже слишком. потому что у комы в лёгких весь кислород за секунду сгорает, стоит только почувствовать губы на собственном члене. мира непредсказуемый, странный, но камиль всё равно не ждал от него ничего подобного, даже близко, не надеялся, что мира расщедрится на ласку настолько быстро. но коме нравится. настолько, что он сжимает волосы на затылке, давит почти неосознанно, вынуждая взять ещё глубже, до конца, чтобы нос аккуратный в лобок упёрся. и от этого перед глазами искры сыпятся, яркие-яркие, что ослепнуть можно, и кома стонет, тихо и сдавленно, запрокинув голову. но так — неправильно. на миру нужно смотреть, нужно им любоваться, таким красивым до безобразия, и камиль заставляет себя опустить взгляд вниз, туда, где губы чужие член обхватывает, чтобы воздухом в очередной раз подавиться. — блять. то, к-а-к мира выглядит, выбивает из колеи, отбирает ощущение реальности происходящего. и даже руки, всё равно прохладные в такой ситуации, не отрезвляют ни на секунду, когда сжимают и тянут, раскрывают под себя, чтобы удобнее обоим было. миру хочется засыпать комплиментами, но в голову не приходит ничего, что не выглядело бы слишком пошло и дёшево, как в порнухе нулевых, мира заслуживает иного, искреннего подхода. особенно после того, как камиль убедился, что с мирой возможен равноценный обмен. во всём. и вместо слов кома находит более правильный путь. пальцы, сжимающие волосы, расслабляются и отпускают практически полностью, ложатся на затылок, гладят, трогают, перебирают чёрные пряди, так ласково и аккуратно, словно мира сейчас не в рот берёт, а просто на коленях у него лежит, словно они оба люди нормальные, без проблем и демонов в голове. как и правда по любви ебутся, а не под действием градуса. и это, вроде как, пугать должно, потому что ни о какой любви речи не шло, вслух, по крайне мере, да и в мыслях не было — каким бы кома бесконечно смелым не был, себе признаться всё ещё страшно, что это не просто влечение, что не просто так он на миру смотрит взглядом больным совершенно, один-в-один, как у ильи, и не просто так злится на слепого магу, который точно не заслуживает не то, что прикосновений таких, а просто взглядов. вот это — действительно страшно, если думать об этом. но точно не трогать миру так, словно там и правда что-то прорасти пытается, бьётся сквозь мёртвую почву, залитую сверху бетоном, безуспешно совершенно, и от одного только миры зависит всё остальное. идея не говорить ничего — лучшая из всего, что коме приходит в голову. за такие идеи памятники ваяют и мемориальные таблички вешают в научно-исследовательских институтах, нобелевки, блять, вручают, и мира к этим вручениям становится немного, на шаг ближе, когда сначала у комы в глазах различает порыв договорить что-то, а потом понимает, что никаких слов не будет. всё это время, глотку напрягая самым правильным и отработанным образом, стискиваясь вокруг члена, мира не отводит от коминого лица взгляда — жжёт им, как скиллом феникса, только не ясно, хилит или уничтожить пытается. но когда ладонь возвращается на затылок, смаргивает неловко, всхрипывает, сглатывает туго, пропуская член ещё немного глубже, и... просто, тихо, доверчиво прикрывает глаза. ресницы длинные тени бросают на скулы, чёлка влажная падает на лоб, мира расслабляется всем лицом, втягивая крепче щеки, сжимаясь ими, шёлковыми, вокруг ствола крепче. он не выёбывается умениями, как бывалая шлюха, не сосёт брезгливо, как мужики своих благоверных вылизывают еле-еле кончиком языка, лишь бы отъебалась, не заводит монотонный равнодушный темп — это что-то другое. что-то преисполненное внутреннего достоинства, которое с мирой рука об руку ходит, чуткое, увлечённое. когда можно затормозить, потому что хочется надавить на выступающие, набухающие венки, когда язык трёт устье и лезет, трогает под уздечкой, всё неспешно, неторопливо и сильно. мира от собственных движений и пряного, нежного вкуса смазки на корне языка успокаивается, как младенец, которого прикладывают к материнской груди, и только поводит то и дело головой, затылком притирается к пальцам, позволяет, разрешает. что бы камиль ни сказал, такого результата от слов от ни за что бы не получил. мира бы рычал, плевался ядом, а если бы кома перегнул — бросил бы всё на месте, но всё между ними — равноценный обмен, и ласковую тишину камиля мира принимает, взамен делясь собой вот т-а-к. это похоже на военное перемирие. и мира в нём почти забывается, отказываясь размышлять о причинах и следствиях, поводах, о маге и разнице в людях, о своих зависимостях и о том, что кома ведёт себя подозрительно, пугающе для человека, который с виду ни на что настолько мягкое, как его же руки в волосах, не подписывался. но всё равно не теряется до конца, всё равно остаётся тем человеком, который ведёт за собой, тем, кто старше и опытнее. с члена снимается с мокрым звуком только для того, чтобы широко и влажно языком спуститься до самых яиц. слюной делится щедро, лижет и сминает, в рот вбирает бархатную кожу, смутно, бессознательно рассчитывая услышать ещё один похожий, греющий слух и нервные окончания стон, позволяет вязким ниточкам скатиться ниже, цепляет их пальцами. подушечки грубоватые, шершавые, но теперь — мокрые, и такими они касаются тесно сжатых, не тронутых никем ещё мышц. только мира не знает, что это так. мира чертовски надеется на то, что кома хотя бы морально готов, ну, хотя бы дрочил где-нибудь у себя под одеялом с пальцами здесь, и всё равно выдыхает на всякий случай скользящее по грани, требовательное и просящее: — расслабься. г-глубоко дыши. без всякого яда, без подъебок и юморка ебучего, совсем здесь и сейчас лишнего. только с мутным взглядом, снова возвращающимся коме в лицо. а потом вот так, по слюне пока только, мира надавливает на мышцы осторожно, на пробу впуская едва ли половину фаланги — только чтобы реакцию чужого тела понять, коме дать разобраться, себе самому в нём — тоже. и в самом крайнем случае — показать, чего можно ждать, и что вообще тут много-много нервных окончаний, это может быть приятно и не страшно. то, что мира просит, заботиться хоть как-то пытается, всё ещё слушает кому и вслушивается в него — всё это на грани какой-то фантастики и абсурда, в это всё ещё сложно поверить, но мира правда такой. и таким, камиль уверен, его никто и никогда не видел, это всё для него, для комы, как настоящее сокровище, чаша грааля, не меньше. не принять такой дар — ещё больший грех чем тот, что он уже совершает. гореть в аду он будет в любом случае, да. но без миры не хочется. без миры, если честно, уже и дышать не хочется. и не выходит. потому что язык у него мокрый, горячий, с ума сводящий. камиль и так плавится, по кровати растекается лужей, но мира скользит своим невозможным языком к яйцам, лижет их влажно, и кома чувствует, как всё тело простреливает острой вспышкой удовольствия. и застонать, переходя на скулёж, уже не кажется чем-то постыдным. потому кома не сдерживается, действительно скулит, просяще, жадно, глаза едва не закатывая, потому что слишком уж приятно, слишком хорошо и правильно то, что происходит. ровно до момента, пока мира не решает, наконец, перейти к большему. пальцы у него тонкие, костлявые практически, только ощущаются сейчас огромными до безобразия. и пусть палец всего один, пусть мира даже вставляет его не до конца и скорее страшно, чем больно, этого достаточно, чтобы глаза распахнуть и выдохнуть, резко и судорожно, на грани паники. вот теперь — да, мира должен окончательно понять, с каким материалом дело имеет, полное право соскочить с этой авантюры может, если захочет. только камиль всё ещё ёбнутый и упрямый, а ещё хочет миру сильнее, чем боится проебаться и всё испортить. камиль вдыхает поглубже, как мира и советует, жмурится, расслабиться пытается, чтобы палец внутри не ощущался настолько неприятно и дискомфортно. помогает мало, не помогает вообще, если честно, и напряжение уходить даже не думает, как бы камиль не пытался, и на себя за это злиться хочется. — нормально. пиздит, как дышит, но слишком хочется перед мирой смелым и уверенным казаться, пусть и очевидно, что это не так от слова совсем. кома потерпит, если нужно, сожмёт зубы, вдохнёт ещё глубже, пропустит в себя больше пальцев, чтобы под миру был растянут достаточно, лишь бы сам мира ни за что не захотел останавливаться. — я не развалюсь, я не... я не мага, чтобы со мной нежничать, я могу потерпеть ради тебя, могу всё то, чего он он может, даже если сам об этом ещё не знаю. — не сахарный. кома сглатывает, дёрнув кадыком, бросает вниз взгляд лихорадочный и блестящий, моргает часто-часто, и рукой, которую так и не убрал до сих пор, мириного лица касается. щёку гладит подрагивающими пальцами, без слов сказать пытается, что всё и правда нормально, только доверься, мир, и всё хорошо будет. за неимением лучшего мира радуется тому, что не полез за смазкой и не поторопился. смазка, всё-таки, силиконовая. горькая, несъедобная. врать мире может кома, его язык, его мозг, даже его мимика, но не тело. тело зажимается так, что, будь сейчас на месте комы кто угодно другой, мира бы точно достаточно отчётливо и внятно попросил не пытаться сломать ему палец — им, всё-таки, ещё кнопки вдавливать в доте каким-то образом надо, и это... это пиздец тотальный. у миры нет такого слова, чтобы обозначить точно, но чувство внутри колеблется между «да ладно, блять?» и «да ёб твою бога мать, я так и знал». а если не облекать их в слова, что-то с треском и хрустом разрывается в его грудной клетке от одного только бьющего башем по башке осознания — кома ебанутый настолько, что готов отдать своё тело ему в руки даже так, даже в самый первый для себя раз. мире такие дары не по чести. хочется сказать — не нужны вовсе. у миры в голове был другой самый первый раз, с другим человеком, который наверняка не был бы таким ебанистически, невозможно сильным, стойким, и по-бараньи упёртым. не за чем дарить ламборгини ване пупочкину из мценского уезда — у него даже прав нет, а дороги вокруг дома разъебаны, не пригодится, не оценит, не поймёт. но кома лежит перед ним, раздвигает ноги и старательно строит из себя самого храброго даже там, где совсем не надо. и кома хочет. хочет так сильно, что не пытается даже мявкнуть, выдернуться, так сильно, что даже нет смысла растрачиваться на все эти дебильно-заботливые переспрашивания. а в желудке у миры собирается тяжёлый камень из возбуждения, неверия в реальность происходящего, сожаления и какого-то трепета. потому что он знает, он уверен — так он кому всё-таки доломает, так он его утянет с собой на ебаное дно, так он позволит коме чувствовать ещё больше чувств и заякорит на себе — выбраться будет невозможно, дышать коме будет невозможно, кома изнутри сгниёт, как он сам, и сдохнет. и пусть будет так. потому что выгнать его сейчас — что-то на невозможном. — к-кому ты пиздишь, ком? мира дёргает подбородком, не то подставляя лицо под пальцы камиля больше, не то отталкивая их в сторону немного. тон его не злой и не отсвечивающий ни отторжением, ни пренебрежением, ни насмешкой, но к матрасу всё равно пригвождает своей тяжестью. — не сахарный. ты — нет, — давит он, оставляя неназванное имя неназванным, но без слов натыкивая камиля носом в том, что он понимает всё, насквозь его видит. — но это не значит, что я тебя н-насиловать буду. мира освобождает камиля от себя — палец вытаскивает аккуратно, без резких движений, без насмешек и всего того, чему в постели, по его мнению, места нет. но не отстраняется, только за бёдра выше его подталкивает, коленями перетаптывается по матрасу, стекая ещё чуть ниже, и ловит его ладонь у своего лица — тянет и укладывает на комин же член. — если собрался т-трахаться со мной, такие вещи надо говорить сразу. а ты ебанутый. будешь молчать и терпеть — выгоню на лестницу с г-голым хуем, андестенд? шалавы, которых трахает мира, крестясь и натягивая резинки потщательнее, не терпят. они растягивают себя сами, чтобы их ненароком не разорвали, некоторые приходят в клубы уже с пробками в жопе, других он мог растягивать нашару и почти небрежно, потому что они прекрасно знали, что делать. мира никогда не брал никого так, в первый раз, мира хранил и хоронил в себе эту... это даже сексуальной фантазией не назвать — дело не в ебле совсем, а в чувствах. оберегал всё это для одного-единственного человека, о котором был готов заботиться. но теперь на месте этого человека оказывается камиль, и представить здесь того, другого, который прятал бы мокрые от стыда глаза за чёлкой, не получается. мира не поступал так ни с кем — но ладонь комы он сжимает крепче, веля обхватить нормально член, обернуть пальцы вокруг него. а бёдра его вздёргивает, умащиваясь между ними, плечами теперь раскидывая их в стороны. — подрочи себе. м-медленно. не так, чтобы кончить. он командует, а сам гнёт шею, склоняется ниже, носом мажет по шершавому шву, проходящему через мошонку, лижет опять, только на этот раз широкая, не просто влажная — мокрая дорожка стекает вниз, мира вдыхает острый и пряный, мускусный запах глубоко и шумно, а язык, напряжённый, гибкий, тёплый, касается так и остающихся тесно сжатыми мышц. обводит на пробу кругом, не миндальничая, надавливает, словно каждую тонкую складку расправить пытается, и почти сразу толкается внутрь, нежную, чувствительную слизистую пытается задеть, так, будто это ебаный французский поцелуй. кто здесь на самом деле ебанутый, всё-таки, вопрос открытый, потому что в системе координат камиля точно нет языка, неважно, мириного или ещё чьего-то, так низко, пытающегося в него толкнуться вместо пальцев. это стыдно больше, чем всё остальное вместе взятое, от этого бросает то в жар, то в холод, и колени невольно свести хочется, чтобы закрыться с позором, спрятаться, но прятаться от миры тоже не хочется на самом деле, и метаться между двух огней приходится. но камиль быстро выбирает наиболее правильный вариант. колени расходятся шире, раскрывают больше, позволяют смотреть, трогать, вылизывать всюду, куда только дурной язык миры дотянется, пока кома послушно собственный член ладонью сжимает. дрочить на миру, который далеко, который даже не знает об этом, медленно и вдумчиво, совсем не то же самое, лёжа под ним, открытый, готовый на любое безумство, которое только мире в голову придёт. член и так течёт, словно камиль — и правда сука, и приходится перехватить себя покрепче, пережать, вдохнуть до пятен перед глазами, чтобы не кончить позорно быстро, потому что язык внизу слишком хорошо способствует этому. но кома справляется. дышит глубоко и медленно, ладонью плавно водить начинает по всей длине, крупные капли смазки размазывая по нежной коже, гладит, обводит вздутые вены пальцами и рот в немом стоне открывает, брови ломит и жмурится практически. от этого правда становится проще. и потому похоть, бьющая в голову с новой силой, над языком контроль снова берёт. — мир. голос у камиля дрожит, как стекло, вот-вот готовое на тысячу осколков треснуть. — ты лучше... делиться своими слабостями стыдно тоже, но перед мирой это настолько правильно и уместно, что наплевать даже, если против него же используют, пусть, кома не против, кома сейчас всего себя мире в руки отдать готов, буквально и фигурально. — ты лучше пиздеть продолжай. и вот для полноты картины надо бы взгляд смущённо в сторону отвести, губу закусить и вздохнуть томно, но вместо этого кома смотрит даже не с просьбой, не с вызовом, а с чем-то ещё, острым, вскрывающим себя самого и пытающегося вскрыть до кучи и миру тоже. и чтобы острее было, поглубже резало, добавляет: — у меня в имени много сложных букв. камиль не думает даже, а уверен на все сто, что хуйню самую настоящую несёт, но есть за ним такой грех, не деться никуда, и пересмотрел он старые, богом забытые влоги до дыр, где мира спотыкается на каждой букве, заикается без конца, воздух теряет, и звучит для камиля это совершенно не убого. потому что он ёбнутый. и мира такой же, оба они, в равной степени, и чушь это всё, что противоположности притягиваются, это не блядская физика, которой оправдывать всякую хуйню люди любят, доводя до абсурда, притягиваются похожие, способные ужиться вместе на фоне своего сходства, как единое целое, и сходство именно с мирой, а не с магой, ошибочное полностью, камиль тоже открывает для себя неожиданно. но это не плохо. это даже почти обнадёживает. пальцы скользят по члену чуть более уверенно, а кома даже не думает сводить с миры взгляд, сейчас живого ничуть ни меньше, чем он сам, и оттого ещё более красивого, словно есть, куда ещё больше. — с остальным я справлюсь. «мы справимся,» — как-то совсем уже слащаво и сахарно, неискренне совершенно, как в дешёвой мелодраме, и камиль не говорит это вслух. но вкладывает во взгляд, в плавные движение по члену, в голос и его интонацию, снова без слов даёт мире понять больше, чем вообще любые слова могли бы дать. и надеется, бездумно, безумно и без жалости к себе, что мира оценит это, возьмёт, как победный трофей, на стену повесит и будет всегда возле себя держать, смотреть изо дня в день, отвлекаясь, забывая, вычёркивая совсем не того человека, который миру не заслуживает. и который миру уже не получает. — конечно, с-справишься. я же пиздатый. и тебе не дам объебаться, — ухмыляется мира остро, на секунды поднимая голову, чётче заглядывая в чужие глаза. так легче. беря потихоньку себя в руки, начиная снова хоть как-то соображать сквозь шарашащее по голове и ничуть не умаляющееся возбуждение, мира продолжает в том же духе — язвит и подъебывает, но уже просто не может звучать так же отчужденно и холодно, как обычно, как в самом начале. у него искры в глазах промелькивают, в интонациях что-то странно трещит только-только разожженным костром. и так можно скрыть то, что внутренности в очередной раз совершают какой-то безумный кульбит, то, что кома — ебучий снайпер, своими выстрелами безошибочно точно попадающий через полкарты и пробивающий грудь насквозь. наверное, кроме него так никто не смог бы. или мира просто не встречал других таких людей. кома балансирует на грани между грубостью из подворотни, ответных укусов и спиртом выжигающей бактерии из нагноившихся ран на кишках и сердце искренностью. влезает в нежное нутро хуже, чем гуля, жрёт изнутри, и это никак не контрится, никакая линка не спасёт. мира ведь давно уже этого не стесняется, нет у него комплексов, понял, что если не обращать внимания самому на свои «фефекты фикции», то и люди отъебутся, не будут тыкать в это носом. но это не значит, что его хоть кто-нибудь в жизни просил говорить, что хоть кому-нибудь, когда-нибудь приходило в голову просить вот так — просить говорить, чтобы слышать. слышать своё имя. камилю пизда. мира может утверждать это, как опытный онкобольной, прошедший уже через все стадии принятия и десять курсов химиотерапии, глядя на свежего пациента в палате. если всё в нём устроено по отношению к мире так, как слышится это в голосе, камилю необратимая, смертельная, неотвратимо подкатывающая прямо сейчас всё ближе пизда, и благородный человек попытался бы его спасти. попытался бы оградить так, как сам камиль ограждает от себя бедного илюху — это умом, это мудро, это честно. мира — гондон ебучий. мира сверкает глазами признательно, ни жестом больше, ни словом не реагируя, одними собирающимися в глаз от неуловимой шероховато-тёплой усмешки морщинками признавая, что услышал и понял, и никуда не девается. не бросает своё дело сразу, конечно. просьбы — просьбами, но камиля всё равно надо разлизать и расслабить в достаточной мере. мира лезет обратно, мира выглаживает языком, мажет слюной, выбивает из комы ещё чуть больше дрожи и вздёргиваний хаотичных, уговаривает его тело поддаться, доказывает ему, что так будет хорошо, но едва мышцы начинают поддаваться — он доверяется камилю и принимает на веру то, что пиздеть продолжать — и правда, лучше. лицо у него мокрое, губы блестящие, влажные, перемазанные, но мира не утирается даже, только щеку провозит неаккуратно по коминому бедру, и поднимается обратно. пиздеть по заказу точно так же тяжело, как искать слова после фразы «ну, расскажи что-нибудь», и даже мире это сделать нихера не просто. но у него в руках камиль, испуганный и так отчаянно старающийся доверять, верить, вкладывающий ему в руки всего себя и то крошево, которое от вывернутой наизнанку души остаётся, и не прислушиваться к этому — ещё сложнее. — ты... реально, н-не думай, что тебе всё время так будет. пальцы только пропустишь, немного, и, я покажу, тебе будет охуенно, — зачем-то пытается успокоить, объяснить, предупредить. уговорить даже, что ли. уговорить, блять, и это последнее, что мира сам может от себя ожидать — он заботливый к людям, да, но его забота грубая, с крепко стиснутыми зубами, или такая, которая достаётся мелким, братьям и сестрам, и всё на этом. но в звуках своего голоса он прячет щелчок крышки бутылька со смазкой, чтобы камиля не шугать. — и я во-вообще-то не тамада, чтобы тебе тут пиздеть особо, знаешь, да? н-нашёл, блять, оратора от бога, в постели к-коллить особо нечего. какую же хуйню он несёт, господи. какую же лютую хуйню. но вся она впитывается в комину кожу, расстилается негромким голосом по грудной клетке, к которой мира склоняется, пока пальцы вымазывает в вязкой липкости, и это, вроде бы, ничего. вроде бы сейчас камиль и не должен заметить, что каменно-твёрдому, железобетонному, до одури наглому и жестокому, вроде бы, мире почти... неловко? у него нет ничего, что можно равноценного в обмен отдать на комины наболевшие секреты и тайны. на всё то, что на самом деле он говорит о них. нет таких вещей, которые мира о коме мог бы рассказать, они все о другом, и это почти бесит — мира ненавидит быть должным, поэтому взамен пытается найти хоть что-то столь же ценное. а всё это ценное перед его глазами — взмокший, размотанный, разъебанный своими ощущениями камиль, выглядящий сейчас совсем юным и хрупким мальчишкой. и мира говорит про него. но не комплиментами дешёвыми рассыпается, не копирует никого, а делает всё так, как только может сам, лично, именно для него. — ты тоже слышать должен, ты... охуенный. такой живой, п-понятно, что к-красивый, сам знаешь, но это д-для меня вот так. чем больше слов — тем больше запинок и хруста льда, с которым мира раскалывается в попытках поддерживать их с комой вселенскую справедливость. и вместе с этим подушечка пальца, теперь — скользкая от смазки, снова мягко касается входа, почти так же, как это только что делал язык, сминает мышцы хотя бы немного расслабившиеся, уговорённые как минимум просто попробовать. мира толкается решительнее, мира знает, что делает, точно уверен в том, как сделать хорошо, выворачивает запястье и надавливает, скользит глубже, чем в первый раз, ровно настолько, чтобы можно было присогнуть костяшку и ткнуться в нежное нутро так, как надо, надавить на простату, не пиздеть — доказать, что хорошо будет. а вместе с этим шелестит прострельно и по-особенному искренне, решаясь опробовать на вкус полноценно чужое и правда сложное для него имя: — д-давай. по-постарайся, пусти, пожалуйста, к-камиль. то, как ведёт себя мира, то, что он говорит и делает, на миру и непохоже вовсе. или не похоже на то, что мира всем другим показать пытается, прячась за прочной чешуёй и панцирем, таким крепким, что не пробиться с пушками. если нельзя пробить самому — нужно заставить снять. и мира снимает. пластину за пластиной от себя отрывает, со скрежетом мерзким, таким, что кома почти слышит это, но фокус у него на другом совсем, на голосе, на языке заплетающемся, на глазах жмурищихся каждый раз, когда буква с первого раза не поддаётся, и всё это вместе собирается в такую красивую, цельную картину, что внутри что-то ухает куда-то вниз, в желудок, и там в кислоте варится. мира мягкий. мира заботливый, как пиздец, пусть тысячу раз убеждает в обратном и других, и себя. кома плавится под ним свечой, течёт в руки, растворяется в ощущениях и дрожащем голосе, тоже мире несвойственному, но идущему так сильно, словно здесь всегда это было и быть должно, как нехватающая деталь паззла. мира кажется целым, куда больше, чем когда забирался на подоконник с отстранённым видом, куда больше даже, чем когда целоваться лез. кома не знает, отдаёт ли мира отчёт себе о своей же искренности, но ценит, безумно ценит это, пусть и не знает, как отблагодарить. кроме как отдавать искренность в ответ, но уже это делает. и это кажется до безобразия мало. потому что миру хочется утопить в этом, окунуть с головой, как на крещении, дать новую жизнь без осколка льда глубоко в сердце. только камиль не священник нихуя, грешник такой же, не хуже миры, и в этом плюсов находится куда больше, чем в нимбе над головой. хотя бы потому, что так под мирой скулить можно, тихо и жалобно, ощущая, как палец глубоко проникает, как давит изнутри так, что кому всего перетряхивает и на стон голос заставляет сорваться. и не соврал же мира — действительно хорошо, действительно приятно, так, что пальцы на ногах поджимаются, а по телу электрическая дрожь проходится. и это — ни в какое сравнение с тем, что было в первый раз. может, дело в голосе мире, мягком таком, аж непривычно, а может в том, что камиль и правда довериться мире решил. и не прогадал ведь ни на секунду. но явно прогадал со своей просьбой. потому что мира, дурной, слишком очевидно не понимающий, что на самом деле творит, даёт больше, чем камиль попросил, зовёт полным именем, сам в ответ просит и словно трещит по швам, вываливая на кому всё, что внутри было, а камиль охотно принимает это, подставляется только больше, колени шире разводит, раскрывая себя, смотреть на себя даёт, игнорируя весь стыд и страх. страшно быть не должно — мире он верит, безоговорочно и до конца, каждому его слову и жесту, потому что мира, хоть и хороший актёр, уже проебал и сценарий, и образ. а камиль разглядел, зацепился за него, вцепился коршуном и даже не думает отпускать, наоборот, сильнее на себя вытянуть всё пытается. — мир. кома не уверен, что его можно услышать, потому что говорит он на выдохе, одними губами, шепчет практически. зовёт, пусть и сам не знает, для чего именно, главное — чтобы мира голос его услышал, чтобы понимал, что камиль всё ещё здесь, всё ещё в сознании, не расплавился и не потрескался. да и как тут сломаться вообще можно, если мира с ним обращается, как с дорогущим фарфором? и должно ведь такое по идее задеть эго, вот чисто мужское, не надо, мир, со мной как с девчонкой, но нет, кома ни секунды не думает так, думал бы, будь трезвее и более зажатым, но ему иррационально нравится этот новый опыт, нравятся новые ощущения, которыми мира с ним делится щедро, и совершенно не думает противиться и возмущаться. — иди сюда. и снова камиль просит, так, словно отказать нельзя, выбора не даёт, хоть и звучит хрипло, дышит тяжело, в позе максимально уязвимой, настолько, что это мире бы тут командовать. но они всё ещё на равных. — просто, блять, иди сюда. ты огромный, что пиздец, мир, руки у тебя длинные и огромные, сможешь дотянуться, а мне касаться тебя смертельно надо, как ты сам разглядеть этого не можешь? — и... кома тормозит, словно слова выбирает, но хуй кладёт на все правила приличия и морали — мира поймёт, не осудит и даже язвить не станет в привычной манере. а если и станет, то кома уже его ядом пропитался и иммунитет выработал. — добавь ещё один. просить о таком уже даже не кажется чем-то странным, нет, обычная просьба, человеческая совершенно, мире одному направленная, снова за доверие тянущая — камиль готов, камиль согласен и он отдаёт тело вместе с душой мире в руки, не боясь, что сломает. потому что коме упорно кажется — не сможет, только если камиль сам этого не позволит. всё выходит не так, как было в мириных начерках, чертежах, схемах и планах. там, ну, на бумаге, был камиль, разложенный на столе, стонущий громко, похабно и чуть ли не плачуще. мира должен был вдавливать его щекой в холодную деревяшку, ебать уже давно, сильно и с оттяжкой, держать за тёмные вихры на макушке и представлять, что тело под ним чуть больше по пропорциям и зефирнее, мягче; не вглядываясь в его лицо, натягивать на себя, вбиваться оголтело и уж как-нибудь, но всё-таки пытаться в пьяном угаре не позвать чужим именем просто ради соблюдения всех приличий. всё должно было бы грубым, быстрым, потным и душным, таким, чтобы красивыми картинками в памяти не отпечатывалось и не выглядело как то, что стоит повторить ещё раз — ни для него, ни для камиля. а по факту — в-о-т. мира находит себя одуревшим, залипающим на то, как плавно мышцы бёдер у камиля ходят под кожей, с внимательностью и жадностью золотодобытчика, оглядывающего новые прииски, следящим за тем, как красиво кому кроет и вмазывает, любующимся этой дрожью и через себя пропускающим каждую новую щемящую ноту жалобных стонов. он находит себя человеком, у которого от просьбы продолжать лёгкие раскрываются во вздохе облегчения: это значит, что он справляется, что камилю хо-ро-шо, что он смог позаботиться о нём достаточно, заслужил это доверие от тела и мозга, и где-то за спиной остаётся незримая, стертая теперь совсем грань, за которой чужое доверие абсолютно его не ебало. кома его в себя затягивает — мира в нём вязнет, как в топком болоте, тянется, как за гамельнским крысоловом, и даже этого не замечает. неотесанный, грубый дуболом, не привыкший к тонким порывам души, он, и правда, не понимает совсем, что делает, как влияет, и не может даже толком разобраться в первые секунды, о чём вообще кома просит и зачем ему двигаться ближе. он щурится и встряхивает головой, отбрасывая влажные пряди со лба. в лице, хмурящемся недоверчиво и непонятливо, так и читается: нахрена, ком? тебе хорошо, я сейчас сделаю ещё лучше, я тут, на тебя глядя, ебаный дзен словил, всё нормально, куда ближе, зачем тебя отвлекать? словно он инструмент, а не человек. мелкий офисный служащий, не понимающий, зачем его зовут на планёрку корпоративных акул, не видящий причин обращать на него внимание. но выставлять это совсем напоказ, что-то говорить и спрашивать — нет, не стоит. проще уже не думать — всё равно думать выходит крайне хуево, а плюнуть и делать, согласиться с этой просьбой, звучащей так, будто камиль знает что-то лучше, чем он сам. — т-тише, тш, — свистящим шёпотом отзывается он. — не торопись, тебе н-надо... что там коме надо, он почти забывает договорить — глаза в чужое лицо поднимает, и теряется в том, какое оно мягкое и расслабленное, доверчивое. с таким бы самому не торопиться — и мира старается, дышит, палец внутри проворачивает плавно, оглаживая шелковые стеночки, приучая к этому ощущению заполненности, а другим, большим, успокаивающе ведёт кругом снаружи. — тебе надо н-н-не спешить, даже если к-кажется, что можно. т-треснешь пополам, ком, чё я с тобой делать буду? продолжать говорить что-то надо, усмехаться — тоже, иначе он сойдёт с ума и ёбнется. иначе даже просто на одну секунду задумается о том, что и с кем творит, захлебнётся сам в себе, в полном непонимании собственных действий. но камиля он всё-таки слышит. и тянется к нему. накрывает собой, заваливается на локоть, опускаясь сверху, своей грудной клеткой чужой касается, но не давит — у него чёткое, техничное представление есть о том, что камилю нужно дышать, кислород — это, вообще, очень важно, и пытаться раздавить его собой, мягко говоря, не стоит. так почти не получается за ним наблюдать, и это почти жалко, мире нравится смотреть, но можно найти себе другое применение. губы миры касаются коминого плеча, ключицы. мире почему-то не по себе, он, вроде как, не хочет в чужие глаза смотреть, как будто сам покажет что-то не то, неправильное, ненужное, и вместо этого он отирается щекой о его кожу, шершавым, мокрым языком, а следом и зубами касается напряжённого соска, оцарапывает, лижет, дыханием согреть пробует. и, только убедившись, что действительно можно, что тело готово позволить, аккуратно вкручивает второй палец. давит и толкается внутрь до самых последних костяшек одним плавным движением, только воздухом захлёбывается тоже почему-то сам. кома тугой, обжигающе жаркий, пульсирующий на его пальцах, не возбуждающий — желанный. мире кажется, что для него разницы уже нет — член в него загонять или вот так, как есть, брать, на эти ощущения собственные нервы взвывают и откликаются, он рычит глухо, забываясь, продавливает комины рёбра лбом, выдыхает так рвано и шумно, будто пальцами трахают его самого, а не он — настолько интимно и ярко. — пиздец, к-к... с-сука, кома, ты — пиздец, такой, блять, я... я в ахуе с тебя, хочу, так хочу, — хрипит заполошно и несдержанно, тихо, смазанно, неразборчиво, больше свой язык не контролируя. и себя тоже не контролируя, иначе не брал бы кому так, жадно загоняя длинные пальцы до самого конца, ощупывая, оглаживая изнутри, упрашивая тело отзываться и поддаваться. мира трогает правильно, там, где нужно, открывает коме его самого с новых, неизвестных сторон, задевает нервные окончания, все зоны слишком чувствительные, настолько, что камиля передёргивает каждый раз от особо удачных прикосновений. и они, если честно, вообще все удачные. камиль не знал о себе, но теперь уверен наверняка — соски у него чувствительные, что пиздец, и мира трогает их так хорошо и приятно, что с губ стон тихий срывается, просящий, умоляющий почти, согласный на всё. и голос у миры мягкий, тягучий, как патока, по телу всему растекается не хуже, чем сам мира, в кожу вплавляется. и коме даже этого достаточно, чтобы себя потерять, но мира рычит, взрыкивает тихо, только камиль всё равно слышит его и завыть натурально готов — мира не тихий больше, не пытается себя сдерживать, открывается всё сильнее и сильнее. и камиль принимает его, целиком и без остатка, сам открывается только больше, навстречу максимально идёт, шире ноги раздвигая. мира слишком опытный, заботливый до того, что у комы сердце сжимается и в желудок падает, и боли даже нет, только чистое, звенящее удовольствие, которое по венам теплом растекается. и то, как мира пальцами внутри двигает, кому заставляет забыть, как дышать и как жить в принципе. мира давит изнутри, гладит, загоняет пальцы до костяшек, и кома не знает, куда деть себя, мечется под ним, дышит тяжело и загнанно, цепляется за него обеими руками, окончательно на просьбу себе дрочить забивает — потому что и так хорошо, и без того ярко, хочется чувствовать только миру, его руки и губы, словно знающие его тело лучше него самого. и тело это поддаётся, льнёт ближе, само ластится и о большем просит. только прошивают насквозь всего кому не пальцы вовсе, пусть и растрахивают до скулежа. кроет его с концами от слов, таких нужных и правильных, в искренность которых камиль верит, ни на секунду не задумываясь. мира хочет его так, что сам с ума сходит, его именно, а не кого-то ещё, по имени зовёт, задыхается, словно их и правда местами поменяли. и человеком на глазах становится, живым, тёплым, отзывчивым, и для комы это становится контрольным в голову. он даже не стонет больше – скулит, тянется к мире сильнее, всю свою дурь непомерную прикладывает, чтобы обхватить миру посильнее, и на себя тянет за плечи, подняться заставляет, так, чтобы на одном уровне быть, дыхание одно на двоих делить. смотрит глаза в глаза, взглядом шальным совершенно, безумным, отчаянным, и сам целует миру, первым. целует горячо, мокро, кусается практически до крови, метит миру ещё и здесь, чтобы не только на шее узоры были, но чтобы и губы ныли и помнили, кто и как их целовал. кома миру хочет до дрожи, до жжения в глазах, и проявляет это так сильно, как может. и цепляется он руками за миру, как за круг спасательный, плечи худые гладит, царапает бледную кожу короткими ногтями, метит-метит-метит, своим делает, окончательно отбирает у всех остальных, чужих и недостойных, и мира, кажется, даже перестаёт этому противиться. просто мира больше не понимает, в какую сторону воевать и от чего именно ему надо защищаться. от чего-то надо было. вроде бы. какие-то там мысли были, что никому его трогать не надо, что следы — это лишнее, что никому мира не хочет принадлежать, что он не паршивый пёс, на которого можно клейма-метки налепить, ошейник повесить, что есть только одни руки, которые могут поводок держать. но сознание, лживое и пытающееся хозяина своего прикрыть, нашёптывает: да ладно, да ничего, что ты тут выебываешься, мира, заживёт ведь, все засосы растворятся, царапины затянутся, губы тем более, это ничего, хуй с ним, можно, выдохни. а сам мира, практически слепой и глухой, глядящий будто бы через подзорную трубу, в которой сейчас видно одного только камиля, сам плечами дёргает так, чтобы ещё глубже царапины на них остались. боль оживляет. вот такая простая, физическая, не имеющая отношения к сопливому нытью и коликам в сердце, она заставляет чувствовать себя целым и существующим, реальным, настоящим, до одури человечным. камиль это делает с ним. хуй знает как, по чьим методичкам, по какому такому научению, интуитивно или сознательно — но делает, и миру кроет слишком сильно, чтобы окрыситься за это недоверчивым обозлённым зверем. он подумает обо всём потом. потом взбесится, потом испугается, потом, может быть, схлопнется опять из впитывающей в себя все эмоции камиля чёрной дыры до далёкой и холодной звезды, замкнутой системы, не подпускающей к себе никого. только не сейчас. пожалуйста, пожалуйста, только не сейчас. не сейчас, когда на камиля он смотрит обезумевше, бешено. не сейчас, когда хочется не остановить этот поцелуй голодный, не покориться ему, не подставиться безвольно, а ответить точно в тон, точно с той же силой — вгрызться в тонкую кожицу губ, вытрахать рот языком. мира за комой следует, улавливая его настроение, и делает это не специально — на самом деле, даже не замечает. но ему легко и свободно, в нём просто не просыпается страха перегнуть и нанести вред — он точно знает, что можно, а чего нельзя. можно руку под комиными лопатками протащить, на тыльной стороне шеи пальцы сжать крепче, стиснуть мечущееся, просящее тело под собой. можно волосы у комы на затылке крепче прихватить, не дёргать, не тянуть, только сжать у самых корней, кровь разогнать, подушечки в кожу вжимая, и подбородок его выше задрать, беззащитное горло открыть взгляду. можно целовать — не только губы растёртые, распухающие, мягкие-мягкие, но и ниже, загонять пальцы глубже, добавлять третий, когда двух становится до бьющего по ушам коминого скулежа мало, и себе присваивать тоже, кажется, можно. у миры внутри — принципы, строгие своды правил, личный серый кодекс чести, не сравнимый ни с чьими другими, и в нём черным по белому прописано так не делать, но кома за него цепляется, выдирает своими прикосновениями из миры что-то, о существовании чего он сам не подозревал, и шея его слишком белая, чистая, напряженная, жилка под челюстью бьётся и пульсирует так, что всё внимание забирает, поэтому удержать себя от, по собственному мнению, фатальной ошибки у миры нет никакой физической возможности. он вгоняет в тесноту и жар четвертый палец, выводит кому на натяжение немыслимое, зная заранее, что готовит под себя, что надо именно столько, что сейчас уже можно, и, как бы сам морально ни готов к этому был, всё равно лопается и трескается от чувства принадлежности, обладания, а оттого — хрипит жадно и стискивает зубы на той самой вспухшей венке на горле. всем собой кому втирает в матрас, животом его член зажимает, весом распластывает, пальцы внутри сгибает и вжимает в точку, которая с каждым толчком всё чувствительнее становится, и втягивает в рот кожу с утробным, сдавленным стоном — так, чтобы там пятно багровое расцвело, и так, чтобы камиля присвоить себе. пальцев внутри много и мало одновременно, мира душу из комы уже вытрахивает, ещё не вставив даже, и у комы уже в голове колокола бьют набатом, громко и оглушающе, до стонов протяжных, навзрыд практически, настолько хорошо и правильно ему сейчас, во всей этой мириной нежности, направленной на него одного. и губы мирины, инфернально горячие, на собственной шее ощущаются не меньше, чем раскалённой лавой, точно вот-вот и кожу расплавит. а кома не против — пусть плавит, пусть прожигает дырки, лишь бы мира стекал через них внутрь, поглубже, в сердце и душу. а ещё мира тяжёлый. давит собой, вжимает в кровать так, что чудо, как кости ещё не затрещали и не рассыпались, но тяжесть эта приятная, тоже правильная, и кома сам к мире жаться поближе старается, кожа к коже, чтобы костьми проткнуть друга друга и так остаться. а затем — и вовсе ногами обхватывает, бёдра коленями сжимает, трётся о живот мокрым членом, стонами-всхлипами давится, дрожит всем телом, и сжимает невольно пальцы внутри, когда все четыре на простату давят. кома стоном захлёбывается, плечи мирины царапает так, что точно до крови молочную кожу раздирает, замирает под ним, на пальцах верхом, и глаза распахивает. жарко становится до безумия, и мокро ещё между животами. и стыдно. стыдно-стыдно-стыдно до безумия. кончать на пальцах, просто от них одних, стрёмно, достойно позора публичного, и мира полное право имеет сейчас высмеять его. но кома смотрит на него, мутно, пьяно, и серьёзно при этом, без слов умоляя вообще ничего говорить, потому что тогда кома сам уйдёт, подобрав с пола остатки гордости. а по мире видно ведь — не хочет он этого. и будет поэтому язык за зубами держать. — вытащи. одними губами шепчет, дёргается под мирой, о себе напоминает снова, о желаниях своих вслух заявляет. – дай... подышать. оргазм не отрезвляет ни на секунду и член падать тоже не собирается, наоборот, словно крепнет больше. кома снова ёрзает, неловко и дёрганно, только крепче за миру цепляясь, боясь в моменте, что и правда решит уйти. дышит камиль глубоко, ровно, воздух липкий в лёгкие втягивает, оргазм со стыдом вперемешку переживает, справиться с собой пытается, и, когда всё-таки обмякает под мирой, мягкий и податливый, он позволяет себе коснуться чужих плеч осторожно, без похоти, со щемящьей нежностью в каждом движении. — пиздец, да? что конкретно пиздец — понять сложно. и оргазм слишком быстрый кома пиздецом считает, и то, что с мирой у них, если честно, уже даже не ебля дурная, а что-то отдалённо похожее на занятие любовью, точно как в мелодраме, осталось только признания друг другу на ухо шептать начать, чтобы ещё больше опозориться. но камиль всё ещё гордый слишком, не осознающий до конца, насколько он пропащий и во что ввязался вообще. потому и молчит, не спешит с глупостями вслух, только дальше по плечу гладит, на себя внимание обращает. — давай, не развалюсь. — ты заебёшь вы-выпендриваться. по мире иногда бывает сложно понять, когда он заикается из какого-то смутно проступающего кокетства, а когда – от нервов. сейчас это что-то третье, в конец, неиронично доставшее. он глаза подкатывает от раздражения, зарекается вообще рот открывать и все равно не запинаться не может, в комино лицо заглядывая. обмякает ведь его тело – но тоже самое происходит с каждой напряжённой линией, рта, челюсти, складок между бровей. и это красиво. так красиво, что насмотреться невозможно, так красиво, что у миры подушечки пальцев горят от желания прикоснуться к губам, и он радуется тому, что одна рука перемазана смазкой, другая стратегически важна, чтобы камиля нахуй не раздавить, а значит, он остаётся при своих крошках гордости. иначе бы трогал кому, такого взмокшего, контрастного, с губами красными, кожей светлой, как самый последний дурак – точно как в постельных сценах из книжек. — а заёбывать тут собирался я – тебя. и заебал. круто же. мира самодовольного из себя корчить пытается. и отчасти это даже правда. он не видит причин, по которым должен прямо сейчас, резко над комой начинать ржать, или почему коме надо цепляться за него и останавливать – для него ничего страшного и фатального не произошло, только то, чего он и добивался, выбивая из комы этот оргазм – хотелось так, хотелось увидеть его лицо в самый последний момент, когда собственная голова ещё способна думать, и даже если бы камилю потребовалась долгая пауза, то ничего страшного бы не произошло. мира знал, что делал, мира р-а-д, что у него получилось, счастлив, блять, как человек, которому выписали гребаный оскар, мире приятно. приятно так, что это довольство, тёплое, хриплое и трещащее тихим огнем, всё равно сквозит в голосе, который пытается быть шутливым. – не вижу н-никакого пиздеца, – выдыхает он, отираясь мокрым лбом об плечо комы. самому бы выдохнуть. расслабиться. потому что вместе с комой он как будто бы тоже немного, каким-то куском сознания кончил, как минимум поделил один оргазм на двоих, и так и застыл над напряжённым телом большой горой, не собираясь отвлекать и дёргать. а теперь надо выдохнуть, проморгаться, как-то примириться с тем, что комино искажённое удовольствием и стыдом одновременно лицо выжжено у него на обратной стороне век на какое-то время, и... ну, да. продолжить. только не торопиться и не издеваться над глупым человеком, с чего-то решившим, что развалиться – это что-то очень плохое и лично для него запрещённое законодательством. — н-но это пока в зеркало не смотрю. потом будешь в-всё это обрабатывать, росомаха ты ебучая. кожу на плечах потягивает и саднит так, что даже смотреть не надо – мира и так знает, что там пиздец, ласковые ладони на них сейчас трепет и щемление вызывают, но ещё – чуть щиплют. но это не страшно. на это уж похуй, мира ворчит шершаво, как будто ругается, но ничего на самом деле сопротивляющегося в его голосе нет. и не уходит он. только со вздохом отлепляется самую малость, кому шевелит сам, не заставляя напрягаться. колено его складывается, перекатывается, рядом заваливаясь, подталкивает мягкое тело тоже до тех пор, пока не удаётся комины взмокшие лопатки прижать к своей груди. вот так, когда оба на боку, камиля легко обнять поперек груди, прижать к себе, подраскрыть под себя, прихватив за колено. но даже сейчас мира от его взгляда не бежит, заранее угадывая, чем именно кома может быть в теории недоволен. тычется легко мокрыми губами в его щеку, гнёт шею, заглядывает в лицо – не разрывает этого контакта. где-то попутно влажно хлюпает смазка на ладонях, которой всё равно нужно добавить, и только после этого головка прижимается к растраханной заднице. — слишком может быть, н-неприятно. п-прислушайся, ок тебе? член стоит так, что почти больно и ясно мыслить тяжело невыносимо. у миры бёдра дрожат от желания толкнуться резко и на всю длину, яйца сводит, но он не жалеет ни о чём, не бежит за своим оргазмом, как собака за палкой, не ведёт себя, как ебливое животное, надавливает еле-еле, раскрывая смазанные мышцы снова, обозначает, как это сейчас будет – по всему чувствительному сразу после оргазма, ярко, много, плотно. а губы его в этот момент прижимаются к плечу, и зубы мягкую кожу царапают с судорожным, жадным вдохом. то, что мира и правда не пытается его поддеть, не издевается, ядом своим привычным не льёт, успокаивает на самом деле, уверенность возвращает. у комы даже страх пропадает, вообще любой, иллюзорный особенно, что мира исчезнет сейчас. потому что мира не исчезает, наоборот, словно ещё ближе оказывается, под кожу своими пальцами невозможными лезет, повернуться помогает, позу меняет. и поза эта камилю не нравится совершенно. с мирой хочется лицом к лицу, так, чтобы видеть его взгляд, дрожащие губы, и чтобы мира тоже его видел, раскрытого, желающего себе всего миру без остатка. только обнимает он так ласково, держит так крепко, что даже возмущаться не особо хочется. хотя бы потому, что даже так мира на него смотреть продолжает, не бежит от зрительного контакта. и, что самое главное для камиля сейчас — не пытается никого представлять на его месте. предупреждение миры практически пролетает мимо ушей. кома думает — пальцы принял ведь, четыре целых, поверить трудно, разве может быть хуже? может, конечно. потому что член не пальцы. шире, горячее, растягивающий и раскрывающий только больше, огромный до безобразия. у комы из груди воздух со свистом вылетает, глаза распахиваются от резкой боли. пальцы цепляются за простынь, царапают ткань, пока вторая рука миру найти позади себя пытается, чтобы вцепиться мёртвой хваткой и не потеряться в реальности. мира осторожный, входит плавно, не торопится, и за это камиль отдельно ему благодарен. потому что мира слишком большой для него, для первого раза, и даже такая плавность и забота отзывается ноющей болью, и кома, в целом, слишком разнеженный и чувствительный после оргазма. будь мира грубее — кома уже выл бы под ним от боли, отпихивал от себя, слезть пытаясь. но кома терпит. вдыхает глубоко, зубы сцепливает, глаза прикрывает. нужно просто дышать, вслушиваться в ощущения собственного тела, фокусироваться на касаниях миры, чтобы отвлечься получилось. и точно сжиматься нельзя, чтобы больно ни себе, ни ему не делать. ладонь всё-таки миру находит. за локоть его цепляется, тянет руку миры к себе поближе, потому что обнимать за грудь, конечно, хорошо, но коме слишком нужно ощущение спокойствия. и миры — тоже. потому он и отцепливает от себя его руку окончательно, но лишь для того, чтобы крепко ладонь обхватить, своей накрыть. пальцы переплести хочется, да неудобно слишком, и камиль лишь гладит худые костяшки, самого себя этим успокаивая. и это действительно помогает. — мне ок. и не то что бы врёт ведь. да, всё ещё неприятно, да, член у миры всё ещё огромный слишком, но потерпеть можно, даже боль не глушит практически и расслабиться немного выходит, так, чтобы мира мог глубже толкнуться. — ты меня пополам не порвал, заебись же. смешок у камиля искренний, с весельем каким-то дурным, не неловкий больше, словно с души камень свалился, не меньше. — продолжай с тем же успехом, мир, и я даже повторить захочу. то, что он и так захочет, без каких-либо лишних условий, камиль понимает прекрасно, но миру всё равно дразнит. и понять даёт, что да, мира, я серьёзно это рассматриваю, я не хочу тебя на одну ночь, я на каждую хочу тебя. фраза, простая до одури, сутулой псиной ликана миру кусает, только не как на лайне за пятки, а прямо за сердце. и уже это – какой-то нездоровый пиздец, потому что мира уверен: у него там, под рёбрами, ссохшийся кусочек мяса, мышц, которые не годятся для восхвалённых в книгах и фильмах чувств, только для перекачки крови. а если разобрать, ч-т-о он слышит, если заглянуть туда, за эту короткую фразу, как за высокий забор, и осознать, какую именно мысль камиль до него пытается донести... мира не тупой. при всей своей прямоте и грубости диковатой совсем, совсем не тупой, эмпатичный по-настоящему, но как тот эмпатик, который понимает всё и в рот ебал это понимать одновременно. эмпатия ведь не равняется милосердию. и он понимает. и это пиздец. хочется кому встряхнуть, привести в чувство, хочется коме напомнить, где он и с кем, что они не в блядском кино, где мира – травмированный главный герой, излечивающийся принимающим поцелуем красивой девчонки, хочется объяснить, что мира и хотя бы что-то повторяющееся – это из разных историй идеи и вещи, и такого никогда, никогда не будет, или будет, но всем будет так страшно больно, что лучше бы не было, но не выходит. не получается у миры кому вытрезвить. потому что кома в его руках – мягкий, трогательный и дрожащий, терпеливый, хрупкий, сильный до одури, отчаянно пытающийся справляться. потому что кома за руку его трогает, и мире кажется, будто он в своих огромных грубых лапах держит в руках крохотного щенка, которому неосторожным движением можно сломать шею. навредить легко – и страшно. и не поднимается такого желания. хотя бы не сейчас, когда кома у него под боком распластан доверчиво и дышит так шумно и глубоко. кому мире здесь и сейчас, в моменте, не ебать хочется до искр из глаз и сорванного голоса, а беречь и брать, и поэтому мира не отвечает ему ничего. молчит, но зато сам выворачивает запястье, чтобы хоть как-то да сплести вместе пальцы, тянет его ладонь на себя и выше, вверх, к плечу, чтобы там по чужим костяшкам мазнуть губами тепло, с пониманием. это глубокое понимание горькой слюной копится под языком, мира сглатывает комок натужно и прижимается к уязвимой коминой спине теснее. он не позволяет собственным бёдрам дёрнуться лишний раз раньше, чем может. отсчитывает вдохи и выдохи камиля, с ним всеми чувствами срастается, только тогда, когда всё тело вздыхает чуть свободнее и мышцы хоть немного, но поддаются, продвигается глубже медленно-медленно, миллиметр за миллиметром. это стоит многого. пачки нервов. мире кажется, что зря они, нахуй, всё это затеяли, что камиль для него слишком мелкий, что так или иначе ему всё равно будет слишком больно. а ещё он жаркий до безумия, тесный до натяжения в уздечке, его так сильно хочется валить и натягивать на себя до упора, брать по-животному, вбиваться, что всё это похоже одновременно на адское пекло и на лучшее, что когда-либо с мирой случалось. но он терпит. и не просто терпит – камиля отвлекает, как может. шею худую, жилистую целует и вылизывает, прижигает губами тонкую кожу за ухом, поцелуями касается напряжённого угла стиснутых челюстей, дышит шумно, надиктовывая собственный ритм вдохов и выдохов, тычется носом в затылок и загривок, окружить собой пытается. да, позиционка проиграна, но он ведь правда думал, что так – легче, так камилю будет проще его принять, чтобы не на излом и не сопротивление. и ворочать его сейчас, дёргать нет никакого смысла – мира делает всё, что может, на свистящее шипение и утробный рокот переходит, когда чувствует – получается, действительно получается, но этого всё равно ужасно мало. камилю хочется дать больше. за неимением возможности обещать все эти не-одни-разы предложить что-то ещё, ещё какой-то кусок себя, и мира пытается. снова пытается делать то, чего никогда не делает обычно. — ты молодец, камиль. м-молодец, умница. сильный такой. звучит неловко. тихо, шершаво, хрипло, вымораживающе странно. мира просто не может придумать, как сказать то, что он хочет сказать, так, как это привычно им, в какие подъёбы облечь, и только надеется, что коме хватит достоинства за это его не стебать. потому что тогда мира точно больше рта не раскроет. — н-не понимаю, как ты на эту хуйню подписался, но т-ты всё равно – пиздец, охуенный, ком. говорит, говорит, а сам уже думает: блядь, кома, не слушай меня, нахуй, я не понимаю, как ебальник закрыть, надо было просто продолжить тебе сосать до полного отказа челюсти, и не делать этого всего. но сейчас поздно. сейчас мира уже берёт его, настойчиво и плавно, движется внутрь, пока кожа не встречается с кожей, а бёдра не вжимаются в бёдра плотно и крепко. мира вздыхает шумно и застывает, давая к этому немыслимому растяжению, к заполненности окончательной привыкнуть, адаптироваться. и снова утыкается губами в острое ухо, не обращая внимания на то, как щекочут мягкие тёмные волоски на виске. – всё. это всё. ты всё принял, т-ты справился, щас будет лучше. камилю кажется, что он не здесь и не сейчас, расплавленный весь, не человек даже, а нерв один оголённый, которого мира касается правильно и хорошо до дрожи. и шепчет мира такую хуйню откровенную, но безумно нужную, что у комы мозги тоже плавятся в кашу, не оставляя возможности думать дальше о чём-то, кроме самого миры. и камиль расслабляется окончательно. впускает член до упора и сам удивляется тому, как вообще в него он поместиться мог. но мира растянул достаточно, сделал всё, что можно вообще, чтобы приятно было, и камиля бьёт мелкой дрожью от непривычного чувства заполненности. он сжимает ладонь миры крепче, пальцы хаотично гладит, чуть ногтями кожу царапая, и только сильнее прижаться старается, спиной к груди, точно врасти в пытается, корни под рёбра мире пустить и там остаться. — я в ахуе. со всего и сразу, на самом деле. и с того, как огромный член приятно ощущается внутри, и с того, что мира всё это говорит ему сам, без просьб каких-то. и в целом с самой ситуации кома в ахуе — не за этим ехал, даже представить себе такой расклад не мог. но перед самим собой признаётся — именно этого и хотел. и подписался на это только по доброй воле. — двигайся. ощущается член приятно и правильно, давит изнутри хорошо, растягивая собой ещё больше, только этого мало, хочется ещё больше, движений, плавных и медленных, потому что камиль не уверен, что переживёт резкий темп. не телом даже, а сознанием, и так поплывшим, потому что рядом с мирой трудно не ёбнуться окончательно, а если он ещё и сорвётся, то кома сорвётся вместе с ним. и тогда он сам уже начнёт сахарную хуйню говорить, теряя остатки достоинства. а это мире не надо, мира к этому не готов ещё больше даже, чем сам камиль, найдёт ещё время и место подходящее, если вообще потребуется. к коме кажется — да, потребуется. хотя бы потому, что это придётся потом обсудить. главное, чтобы мира вид не захотел сделать, что ничего не было. камиль глаза прикрывает, новый вдох глубокий делает под новым касанием миры, прямо за ухом, интимным таким, как не касаются случайных партнёров на одну ночь. и сам, осторожно и плавно, бёдрами качнуть на пробу пытается. ощущается странно, остро, до стона тихого, и кома снова на мысли себя ловит, что поза — хуйня полная. — не, подожди. вытащи. может, для первого раза и правильно всё, но у камиля в голове ураган всё здравое и адекватное сметает. и брать всё на себя, неопытного в таком вопросе, глупо, что пиздец, только кома всё ещё упрямый и всё ещё по-своему хочет сделать. — дай я сверху сяду. идея дурная совершенно, неадекватная абсолютно, и стыдно за неё быть должно, только у камиля в голосе ни грамма стыда, только стальная уверенность. мира в ответ вздыхает длинно и молча, на одно короткое мгновение мелко толкаясь в камиля бёдрами. вытаскивать не хочется; это что-то мужское, ревностное, в разной степени свойственное всем и каждому, абсолютно каждому пидорскому пидору – ну, не сейчас, не тогда, когда мягкое тело пульсирует вокруг так правильно, когда оно только-только в себя пустило, позволило быть отвоёванным. но дело в том, что в этом мягком, податливом теле сидит один ебучий неугомонный террорист, и с его мнением надо считаться. секунду, две мира размышляет лениво о том, что будет, если он просто зажмёт камиля покрепче в своих руках и толкнётся так, как надо, демонстративно докажет, что, если лежать и получать удовольствие, не пытаясь насадиться самому, поза не будет казаться какой-то не такой – всё будет наоборот. но пререкаться западло. и где-то внутри, на самом деле, мире это упрямство нравится – нравится видеть личность, пусть дурную совсем и не до конца соображающую, как и что здесь работает. иначе бы все внутри не отзывалось на чужую возню мягким, саднящим покалыванием. — ты – с-суетолог блядский, знаешь? зубы смыкаются у камиля на мочке уха, тянут несильно. так, для острастки, чтобы не выпендривался лишнего, пока мира выходит из него, придерживая за бедро. и всё это, кажется, совсем перестаёт напоминать ту пьяную, грязную еблю, которая и должна была случиться. сложно даже вспомнить, что мира пил – возбуждение все промилле из крови выгнала будто бы, всё слишком медленно и аккуратно, замешано на куче болтовни и прикосновений, которых между ними случаться, вроде бы, совсем не должно было. — у тебя щас вместо м-мышц холодец, ты охуеешь от жизни. если ещё не охуел. да, ком? ты ведь не охуел, правда? тебе ведь тоже кажется, что всё норм, всё в порядке? — у-устанешь – ляжешь сверху. пиздёж немного. мира прикидывает чужое состояние, и обязательно дёрнет камиля обратно на себя, к себе на грудь, как только он опустится на член – не даст себя изводить и из последних сил выбиваться, но об этом предупреждать точно не стоит. мира ворочает его легко, как будто тело ничего не весит, тянет на себя, расцепляя переплетённые пальцы, едва ли не сам закидывает на себя чужое бедро, мелко, жадно и шумно вздыхая, когда оно проезжается по члену. в рёбра комы вцепляется, усаживая его на себя, проезжаясь между ягодиц влажной головкой. и всё равно оказывается немного не готов посмотреть на него вот такого, влажного, затрёпанного, раскрасневшегося – над собой, седлающего его бёдра. красиво до ломоты в лёгких. до невозможности сразу сделать вдох и до дрожи ресниц, до закушенной губы и влажного, липкого, жаркого, ужасно возбуждённого выдоха. мира отирается затылком неловко, щурится, плечи расправляет свободнее – они на равных, это просто ебля, всё хорошо, всё хорошо-хорошо-хорошо, нет причин напрягаться. — добавь смазки на меня и садись. т-только весь расслабься, шанс зад порвать ещё есть. я тебя удержу. и руки демонстративно у комы почти в подмышках стискиваются, объясняя – силы хватит, чтобы можно было весь вес тела на них передать, если захочется. может, камиль и правда суетолог, но ему слишком важно сделать не столько по-своему, а быть услышанным и принятым, чтобы с ним считались и не пытались лишний раз продавить. только это, вообще-то, его кредо про отношения, а не про спонтанный секс, которого даже не должно было случиться. и это странно — проверять миру, прощупывать все его углы, так, словно на что-то рассчитывать хочется. но об этом кома подумает утром. он удобнее седлает бёдра, смотрит сверху вниз дурным взглядом, к смазке тянется. на член чужой льёт, размазывая и, кажется, стыд окончательно в своей похоти теряя. и стыдиться в такой позе даже не хочется — мира снизу, под ним, послушный, как пиздец, скажи кому-то и не поверит ни одна живая душа. и всё это для камиля, ни для кого больше. насаживаться на член самому странно. он давит на чувствительные стенки, растягивает влажную от смазки дырку, и камиль выдыхает, резко и судорожно, позволяя себе до конца опуститься и замереть так, давая себе возможность к заполненности снова привыкнуть. а ещё, вообще-то, миру стоит на хуй послать, так, слегка, немного совсем, чтобы руки убрал, доверять начал, потому что камиль справится, сможет всё и без помощи. и руки, если честно, мешают себя показывать. потому кома накрывает чужие ладони своими, сжимает крепко, сильно, вниз их тянет, к бёдрам, чтобы мира там его удерживал и обзор себе не закрывал. ведь есть у камиля, чем повыёбываться можно, есть, чем взгляд зацепить, и пользоваться этим хочется как никогда раньше. ладони упираются не мире в грудь, а позади, так, чтобы выгнуться немного, себя ещё больше выставить, чтобы мира видел каждый кубик пресса, каждую мышцу напряжённую, кома всего себя выточил, смотри и любуйся, только не отворачивайся. двигаться на члене самому страшно должно быть, но у комы принцип, что страха нет, только вперёд, потому он вдыхает поглубже, расслабиться себя заставляет, прежде чем плавно приподнимается, немного совсем, и обратно с тихим стоном садится. по телу жар расходится, изнутри плавит так, что и снаружи кома растечься готов. только он себе такого не позволяет, держится ровно, в позе практически гордой, если так вообще возможно верхом на чужом члене, и на миру смотрит, мокро-мокро, с жаром сумасшедшим в глазах, окончательно понять дающий, что мира контроль свой потерял, сам коме в руки передал добровольно. а камиль и не собирается возвращать, наоборот, только сильнее зубами в свой контроль цепляется. — мир. у комы голос хрипит, дрожит и ломается, срывается почти на скулёж, когда он снова насадиться на член пытается, теперь уже более уверенно и настойчиво, беря не опытом, а одной уверенностью и желанием. — посмотри на меня. посмотри, полюбуйся, взгляд свой дикий не отводи, запоминай всё, что увидишь, чтобы снова и снова хотелось. и кома готов будет на это «снова», лишь бы мира его попросил. а просить он почти научился. только миру даже просить не надо – он и так смотрит. от камиля не сбежать и не спрятаться, не скрыться за чёлкой, не отвернуться, да и не хочется, если честно, не выходит. мира смотрит – хмурясь и сосредоточенно, как на сложный, взрывоопасный химический эксперимент, когда кома пытается взять всё в свои руки и насадиться самостоятельно. ему бы думать о том, как тесная задница член охуенно сжимает, а он следит за мельчайшими переменами в лице, чтобы подхватить и снять с себя, если вспыхнут в чертах отзвуки боли. но их, вроде бы, нет. только камиль дугой выгибается так, что на себя его дёрнуть сложно, и мира шипит, оплавляясь лужей на простыни с каждой секундой всё неотвратимее и беспомощнее. но он ведь тоже не так прост, чтобы превратить его в половую тряпку настолько простым образом? он сдвигает ладони на острые тазовые косточки, вроде бы, и правда послушно. и кивает согласно тоже. — здесь я. з-здесь, смотрю, на тебя, куда я, н-нахрен, денусь. голос насмешливый, но сиплый-сиплый, а глаза — в них не жадность, не чёрная похоть, в них что-то другое, яркое и испепеляющее. он видит всё, и точёное тело камиля, белое-белое, сильное, гибкое, влажное, такое, что хоть сейчас на обложку, и не плейбоя для пидоров, а сразу какого-нибудь сраного вога. у камиля красота немыслимая, невозможная, фарфоровая, как у греческих статуй, но по-настоящему красивым для миры его делают не тренированные мышцы, не кубики и не натянутые веревки жил под кожей, а вот эти стоны, в скулёж срывающиеся, эти просьбы, и эта поза гордая, и оголтелая, отчаянная уверенность в себе, и взгляд одновременно просящий и приказывающий, умоляющий и требующий, голодный и пронзительный. это пиздец, это сущий ад, под этим взглядом мира ершится весь и горит изнутри, кожа ноет от нетерпения и жадности, кому такого по рукам и ногам хочется сжать и трахать, пока пощады не попросит, обездвижить, себе забрать, переметить собственнически. только мира знает, что он — хуже яда, что внутри у него для камиля если и есть что, то только пыльная, грязная, удушливая клетка, в которой живут ядовитые змеи. в такую его сажать нельзя. кому хочется просить двигаться, просить, чтобы он продолжал, не ради тупой разрядки, а просто ради того, чтобы чувствовать его ярче. это желание зудит в мышцах, только мира, может, и чему-то там почти научился — но сам ещё об этом толком не знает. как и не подозревает сознательно, что камиль так старательно пытается именно всё в свои руки взять, контроль перехватить. пока не получается — пока у миры тоже руки развязаны, вместо того, чтобы просить, он вцепляется в комины бёдра крепче, сгибает колени, давая и себе, и коме больше опоры, и толкается навстречу сам — мелко, плавно, но сильно. — не вылезай ты и-из кожи так. хочется сказать — не рви, ком, жопу ради результата, но это какая-то очень херовая, нервная шутка, и мира её проглатывает, не морщась, всеми силами пытается собраться и не подать вида, насколько кроет его самого. — тебе не надо. красивый. вижу всё. расслабляйся, ком. он идёт дальше — поясницу взмокшую оглаживает кончиками пальцев, прогибается сам, глубже в камиля вжимаясь со сдавленным, влажным вдохом. а другую ладонь на подрагивающие от напряжения мышцы живота опускает и всей раскрытой ладонью надавливает, отчётливо ощущая с-е-б-я под нежной кожей, и вот от этого уже взрыкивает, сцепляя зубы до боли. — пиздец, к-какой пиздец, ты... что говорить дальше, он не додумывает, мыслей в голове не так уж и много связных остаётся, мира невнятными звуками исходит, ёбается откровенно на глазах у комы, за него только, за его лицо взглядом удерживаясь, и тянет снова — чуть вверх в этой вычурной хватке — и вниз, до мокрого шлепка тел, по-прежнему на равных пытаясь управлять всем, что творят они вместе. ладонь чужая на животе ощущается так ярко, что камиля перетряхивает всего, потому что так, с минимальным давлением, он чувствует миру ещё сильнее, кожей живота изнутри, и стонет протяжно, едва не задыхаясь от полноты ощущений. миры много, он и правда пустоту заполняет, метафорическую ничуть не меньше, чем буквальную, особенно словами своими, в которые кома не может не верить, настолько искренне они звучат. и кома себя отпускает. позволяет себе наклониться, упереться мире теперь уже в грудь, потому что ровно держаться и дальше сил никаких нет, и двигаться чуть быстрее начинает, мелкими, дробящими толчками, от которых по телу ток электрический проходит каждый раз. камиль себе стонать позволяет, вслух, громко, скуляще, не скрывая своего удовольствия, потому что больше не стыдно, хорошо только, что ёбнуться можно. и кома ёбнулся, кажется, в край, потому что руки словно неосознанно подламываются, дают коме сверху упасть, собой придавить миру. только вместо того, чтобы обратно подняться, камиль обхватывает чужие руки крепко, на себя их ещё сильнее забросить пытается, понять даёт — это тоже часть плана, пусть камиль и не знает, какого именно. губы у комы сухие, треснувшие, горячие, как песок в пустыне. жмётся он ими к мириной шее, целует одно из расцветающих пятен, язык вываливает, чтобы кожу, солоноватую от пота, вылизать жадно, по-собачьи практически — смотри, мира, я не брезгую, мне с тобой не противно, исключительно хорошо и приятно. а затем кусается снова. только теперь уже без агрессии, без сумасшедшего желания пометить, кусает почти нежно, кожу едва лишь зубами прихватывая, так, чтобы от загривка до задницы разряд тока прошёл, каждый нерв задел. чтобы мире хорошо было со всех сторон, чтобы понимал, насколько сильно взаимно его хотят. губы скользят выше, целуют родинку, шрам под ухом, за мочку цепляются, чтобы через секунду губы на зубы сменить и потянуть на себя. кома кусает, прямо возле серьги, словно знает, что вот тут у миры — точно что-то чувствительное быть должно. а даже если и нет — всё равно приятно сделать старается, также, как мира ему самому делает, неосознанно больше, но с этого бессознательного камиля кроет в несколько раз сильнее — потому что так мира гораздо искреннее, даже если этого он не хочет. сменив позу совсем немного, грудью к груди прижимаясь, камиль сам двигать бёдрами старается, ускоряется немного, плавится, течёт мире на живот, как сука, носом под ухом тычется и скулит, жалобно практически, умоляюще, губами слепо жмётся и трогает-трогает-трогает миру везде, куда дотянуться может вообще. а ещё — без слов дать понять пытается, что кома согласен, разрешает делать с собой сейчас всё, что мире захочется, позу даже поменять может, потому что камиль выводы сделал уже, которые мог. и они ему пока что нравятся. только в этот момент до миры доходит, что кома похож на кошку. ту, которая в незнакомом месте сначала в каждый угол заглянуть пытается, проверить, куда ей можно, куда нельзя, будут ли пиздить за что-то, как много на самом деле ей позволено и в какие углы дадут сунуть морду, нос и усы. а потом — вот так, потом она доверяется, растекается по груди и мяучит, потому что иначе все эти звуки, которыми камиль делится щедро, не скрывая и не зажимая, назвать нельзя. мире хорошо так, что плохо, и плохо так, что хорошо. кома отзывчивый, ласковый, такой, какой не может быть ни одна голодная до ебли шалава — кома ему под кожу свои чувства вживить пытается, впаять их электродами, а потом пустить по ним разряды электричества, и мира совершенно проёбывает момент, когда разрешает всё. когда стонет тихо и коротко, прострельно, болезненно почти, чувствуя зубы на мочке уха. кома находит это место интуитивно, не зная, какой будет реакция, а миру переёбывает и выгибает в пояснице навстречу, мира ему помогает и вбиться в тело сильнее пытается, почти лопается, почти рвётся напополам, на чувства и хрипы просящие, дёргается, подставляется под эти касания. пальцы комину спину скребут и сжимают, кожу оглаживают с силой, сдвигают её с мышц, как кошачью же шкурку, в себя всё тело втискивают, чтобы ещё плотнее, ещё ярче, ещё ближе. если это простая, бездушная, пьяная ебля — то, сука, виртус про тогда следующие чемпионы инта, рияда и десяти мажоров. кома с ним не трахается и не ебётся. а что именно он с ним делает, мира даже в мыслях словами назвать боится — не хочет, не надо, нельзя, запрещено, смертоносная и убийственная это, сука, тема. говорить больше нечего. не хочется и не выходит — тут бы дышать, дышать хоть как-нибудь, оставаться в сознании и не срываться, но мира всё равно срывается, когда собственным телом чувствует, как другое, к нему прижатое, пронизанное насквозь доверием, обмякает и в руки ему отдаётся беззаветно и уязвимо. это доверие оправдать надо больше, чем дышать. возможно, прямо сейчас немного больше, чем даже просто жить. — держись. д-держись за меня, ком. камиль его будто науськивает, надрачивает и приучает — его имя с губ срывается даже тогда, когда вроде бы не надо, когда можно и обойтись, снова и снова заземляя и удерживая в реальности. мира его ладони ловит и на шею к себе закидывает, а сам колени подворачивает и отталкивается от постели, чтобы сесть. руки, сильные и длинные, кому обхватывают почти целиком, обвиваются поперёк спины, стискивают, как в змеиных кольцах — до хруста рёбер, до боли. мира беснуется и бушует, ничего для него важного вокруг не остаётся, кроме того, чтобы кому чувствовать и слышать, выжимать из него каждый звук, который лёгкие могут отдать. он приподнимается немного, еле-еле, кому удерживая так легко, будто он не весит ничего, и вбивается внутрь в тот же самый момент, когда тело дёргает на себя — мощно, не щадя, зная, что сейчас уже не навредит. всего себя в каждом новом толчке выворачивает, не боясь, что для комы будет слишком, что кома не сможет его выдержать — физически справится точно, а морально — морально они оба ёбнулись, и это факт. мира темп наращивает бешеный, такой, чтобы комины стоны и всхлипы с влажным и резким хлюпаньем смешивались, у него пот по спине катится, но на это похуй, похуй вообще на всё, лишь бы продолжать, лишь бы ещё и ещё, снова и снова. под веками светодискотека, голова дурная и пустая, ничего кроме чувств, несанкционированно внутрь продирающихся, нет, и на каком-то особенно сильном, крупном толчке мира влетает губами в комино плечо — в изгиб между ним и шеей, затыкая себе рот его кожей. потому что с языка рвётся одно-единственное слово, запретное, страшное, страшнее, чем волан-де-морт. его называть нельзя. права такого нет, мира — ебучий мудак, но не настолько. он толкается безостановочно, размашисто. стонет глухо, вздрагивая от неожиданности этого стона, шею вылизывает жадно и голодно, вгрызается в неё, пытаясь только сдержаться, но слово это всё равно вылетает — не звуком, а делом, новым багровым засосом, который кричит за миру оглушительно громко: «мой». если бы мира решился, озвучил подобное вслух, в коме бы всё по швам разошлось, треснуло, кусками на пол осыпалось. но даже без слов камиль понимает больше, чем понимать должен, и больше, чем самому мире делиться стоило, но он впитывает, как губка, всё, что мира даёт, пропускает через себя, вздрагивает, как под разрядом, и ответно ток в миру пускает — так ведь людей оживлять пытаются, да? пальцы за мирины плечи цепляются мёртвой хваткой, сминают, давят, царапают, оставляя новые и новые следы, чтобы даже в голову не пришло раздеться перед кем-то ещё, чтобы любой случайный зритель увидел — занято, нельзя, руками не трогать. потому что миру делить не хочется, мирой владеть хочется без остатка, но не как вещью бездушной, а чтобы вот также, на равных, прямо как сейчас. мира делится звуками, стонет, хрипит, и у комы это вибрацией по всему телу идёт, вживляется под кожу, выплавляется клеймом не хуже, чем засос, который мира всё-таки решается на нём оставить, там, где точно видно будет, потому что кома всё ещё ненавидит застёгивать рубашки. илья в ужасе будет, когда увидит, а кома не знает, как себя оправдать перед ним — извини, меня трахал твой друг, не трахал даже, слова такие вслух не говорят. вряд ли такое прощается. но думать сейчас о илье — свинство натуральное. и кома из головы гонит всех и каждого, чтобы мысли только вокруг миры крутились, словно мира – мир целый, какой бы тавтологией это не было. ладони скользят дальше, от плеч к шее, к загривку, кома пальцами в волосы лезет, вплетается, гладит и давит, не позволяя отстраниться, всем своим видом требует, чтобы мира дальше метил, ещё больше следов на нём оставил, чтобы не было возможности даже на секунду вид сделать, что не было ничего. кому трясёт всего, так, что даже за миру держаться тяжело становится. но он не перестаёт цепляться, загривок держит, пока вторая рука плечи и шею гладит, ласково-ласково, нежно практически, а сам камиль на член огромный насадиться пытается, который уже и дискомфорта никакого не причиняет, удовольствие одно, оглушающее до белых пятен перед глазами. сжимается слегка, немного совсем, и на вой самый настоящий срывается — вот так, когда узко совсем, кома каждую пульсацию чувствует, каждую вену практически, и это так хорошо, что плакать хочется. но вот это — уже точно стыдно и ниже достоинства. потому кома держится, жмётся ближе, губами к виску мириному жмётся, солёному и влажному, целует раболепно, и на новый стон, особо громкий, срывается. член входит глубоко, резко, так, словно мира в душу его ебёт сейчас. или любит туда же. и нового, слишком сильного толчка хватает, чтобы у камиля свет перед глазами вырубило, звуки и чувство отключило в моменте, настолько это оглушающе ярко. он стонет сдавленно, задыхаясь, член в себе пульсирующий жадно сжимает, вытащить не позволяет, понять даёт — хочу внутрь, не останавливайся, мне всё ещё не мерзко. потому что миру целиком хочется, все следы на его теле, все последствия, от спермы отмыться можно будет, а ощутить на себе оргазм миры хочется так сильно, что наплевать на всё остальное становится. — мир. голос не то, что дрожит, трясётся, словно на холоде в минус сорок. кома льнёт к нему ещё ближе, словно есть, куда, губами под ухом тычется, словно слепой котёнок, ищет просто, куда деть себя, потому что кома себя в пространстве не чувствует. — мира. камиль не зовёт его за чем-то конкретным, просто так зовёт, чтобы оргазм пережить проще было, с мирой рядом, словно стоит всему этому закончиться — и мира и правда исчезнет. а миру терять не хочется. хочется влезть под кожу, остаться там, вытравить всё, что душит и отравляет, собой заменить без остатка. позволит ли мира — вопрос совершенно другой. его голова чужая, странная, в ней не разобраться даже с десятой попытки. только кома трезвеет потихоньку, если уже не протрезвел, и, пусть голова тяжёлая и свинцовая, в ней мысли стаей голодных мух копошатся, и коме нужно подышать только и стакан воды внутрь, чтобы все цепочки между собой соединить и выводы сделать. а потом — обязательно вслух их озвучить, чтобы и мира сомневаться перестал тоже. оргазм миры выходит оглушительным и вязким, долгим, таким, как будто мира не трахался тысячу лет подряд. в него срывает внезапно и резко — от того, как жадно и сильно кома, бьющийся в своём удовольствии, стискивается и просит-просит-просит. он наваливается тяжёлым одеялом и расшибает внутренности в кашу, как будто мира с полного разгона на тачке влетает в забор и превращается в ошметки фарша. его в коме много, ужасно много, сперма выплескивается глубоко внутри несколькими густыми толчками, заливает, заполняет, и бороться с этим нет никакого желания — для этого ведь коме придётся отказывать. и мира сам себя не чувствует в этом жаре, вместо него оставляющем только испепелённое, выжженое напалмом поле, на одном, двух последних толчках срываясь на полноценный, громкий и ясный стон. а за ним наступает тяжелая, ватная, вялая тишина. миры хватает только на то, чтобы вместе с комой неразмыкаемой хваткой мертвеца зажатым в руках, завалиться на постель лицом вперёд, всей тяжестью кому придавить, ткнуться мокрым лбом в простыню. теперь у него самого вместо мышц дрожащее желе, вместо мыслей в голове — глухая пустота, а в крови вместо бензина удовлетворение плещется, не физическое, а глубокое, духовное, блядь, почти, дзенбуддийское. мира чувствует себя солдатом, остающимся навыворот разорванным от взрыва бомбы на вражеском поле. мира чувствует себя обладателем чего-то невероятно ценного, важного, пусть и совершенно ему не положенного ни по чину, ни по рангу, ни по, сука, жизни. мира чувствует себя охуенно, королём всего света — и всё равно каждая секунда этой тишины, нарушаемая только сухими, исступленными вдохами-всхрипами обоюдными, начинает копиться горечью под языком. потому что всё хорошее однажды кончается, голова остужается, и сейчас ему — им обоим — придётся смотреть фактам в глаза, друг другу — в лицо и на отметины на телах. но мира понятия не имеет, что там, у комы в голове, творится, и малодушно надеется на то, что кома как-нибудь вот так просто берёт и понимает всё сам. кома сложный, искренний и думающий, умный, кома, наверняка, прекрасно осознаёт всё, что они делают, его, наверное, просто тоже так только что эмоционально перекрыло, и из этой катастрофы они вполне могут выползти с полным набором конечностей, без лишних травм. да ведь? да? — пиздец, — выдыхает мира, и тяжело сглатывает, пытаясь как-то наладить эту ебучую коммуникацию. — д-давно меня так не... не пе-ре-ёбывало, — делит он сложное слово на слоги, чтобы не споткнуться. звуки падают коме куда-то в перемеченную, изгрызенную шею, мира шевелится кое-как, временно теряя свою ловкость, поднимается на локтях, на ладонях над ним, с влажным звуком член вытаскивает, отлипает от кожи. — ты... нужно найти какие-то простые слова, которые сами по себе сгладят всю эту непонятную херню, повисающую в воздухе. мира ищет, но заглядывает коме в лицо, красивое после оргазма до разрыва сердца и сбоев во всех клапанах, и не находит. только губы облизывает пересохшие и насквозь влажную комину чёлку смахивает, не до конца понимая, почему вообще лезет с таким странным жестом. — ...пойдём давай. к-курить хочу, вода нужна, и тебе в д-душ надо. погнали? он садится полноценно, взгляд от комы отводит — тяжело, почему-то очень тяжело и неудобно всё это. но зато за локоть его цепляет, ниже скользит — до запястье, тянет на себя, будто даже просит — давай, пойдём, давай только лишнего не говорить и делать вот эти все важные штуки. вставать и идти куда-то хочется меньше всего на свете. камиль вообще рассчитывал, что до утра подождать сможет, завалится вот сейчас в подушку лицом и отключится на часов десять, не меньше. но у миры планы другие совершенно, он пережить времени не даёт, и в себя прийти не даёт тоже, на себя тянет, и кома послушно за ним следует, потому что сил спорить нет тоже. без члена внутри до странного пусто и неприятно. камиль морщится, встать с кровати пытается, только ноги едва удерживают, и за миру снова зацепиться приходится, чтобы не упасть прямо перед ним. стоять ровно тяжело тоже, а ещё кома чувствует, как по внутренней стороне бедра начинает горячая сперма вытекать. от этого в жар бросает, на мгновение всего, и кома глубокий вдох делает, стараясь отвлечься от этого. — сам найду. он не предлагает мире романтично душ вместе принять, наоборот, словно отстраниться от него пытается, но коме просто нужно мысли в порядок привести. и себя заодно, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь человеком, а не затраханной сукой. и камиль, чувствуя, как со стороны выглядеть может, добавляет: — найди мне пока электронку, а? и взгляд на миру бросает такой, что под кожей почувствовать можно, понять даёт — я вещи твои брать собрался, и у тебя собрался остаться, может, на ночь, а может и в голове твоей ебанутой, как повезёт. и миру он с этой мыслью оставляет, даёт переварить, потому что душ ему всё-таки действительно нужен, потому что из-за зеркала на него даже не он сам смотрит, засосами-укусами весь покрытый, растрёпанный, с губами припухшими. и, если честно, коме даже нравится такой вид — вид, словно он и правда принадлежит кому-то, а не следуют пути одинокого самурая. кипяток смывает сперму, только следы не смывает, особенно фантомные, ощущение чужих рук на собственном теле, там, где мира хватался особенно отчаянно и сильно. кожа там горит буквально, плавится, но видимые следы — только на шее, яркие и отчётливые, а кома даже не думает о том, как будет их прятать, напоказ выставит каждый и ни единого оправдания в свою сторону не скажет, потому что это не касается никого, кроме него самого. взгляд на зеркало снова падает и кома думает — ну, не похож нихуя ведь, может, отдалённо только, и то, если совсем слепым быть. а мира не слепой, глазастый даже, и разглядел ведь в нём его самого, а не кого-то ещё. и всё равно согласился продолжать. в голове это в целую картину не вяжется, противоречие на противоречии, нет в этом логики, как не ищи. или так просто кажется. он взглядом дальше по зеркалу скользит, к груди опускается, и в голове щёлкает что-то, громко, оглушающе, так, что это не щелчок даже, а взрыв атомной бомбы. и смешок истеричный сам собой вырывается, и кома лицо мокрое от воды трёт, думая, кто здесь на самом деле больший долбоёб. у миры доступ к маге круглосуточный, можно дрочить даже тогда, когда он спит просто рядом и, кома уверен, без одежды магу он тоже не один раз видел. но зачем-то возвращался к нему на стримы. так не делают нормальные люди, даже ёбнутые наглухо так не делают, если слишком уж уверены в своей зависимости. но кома не может сказать, прав он в своих суждениях или нет, а мира не скажет, не сразу, по крайней мере. ему нужно гораздо больше времени. камилю хватает наглости брать полотенце, не спросив миру заранее, точно он и правда кот самый настоящий, где всё в квартире — его вещи и его собственность. вытирает голову, вокруг бёдер обматывает, и к мире так выходит, на кухню, но что вслух сказать — понятия не имеет. точнее, не знает, как и с чего начать, чтобы у миры снова шипы проступать не начали. и молчать ведь тоже не вариант, худший из возможных, разве что, и камиль выбирает говорить, не думая. — я утром уйду. не хочу посреди ночи хуй знает с кем ехать. насколько здесь очевидная просьба остаться, оставить себе — кома не знает. и знать не хочет. мгновенно почти у миры на языке зарождается фраза, которая вполне могла бы одним своим звучанием расставить всё по своим местам и обозначить текущие позиции на карте. он почти выплёвывает её, почти говорит: «а почему? задницу-то хуй знает кому в первый раз в жизни подставил». но не получается. умея и зная, как выворачивать души наизнанку, мира всё равно не решается поступить так с камилем, с размаху, с разлёту опустить с небес на землю и отогнать от себя, чтобы подходить, желательно, мерзко было. только оборачивается на него через плечо, взглядом смеряет от босых ступней, тонких, изящных, ног, место которым, кажется, только на чьих-нибудь широких плечах, ходить их заставлять — преступление, и до самой мокрой, встрепанной макушки. хороший. такой хороший, распаренный, с кожей розовой, свежевытраханный. по-ме-чен-ный. его валить и драть продолжать на всех поверхностях, складывать к себе под бок вместо грелки, на руки брать надо, пусть шипит, плюется и выворачивается, но мира уверен — лучше, если делать всё это с ним будет какой-нибудь здоровый человек, которому нужно. мире же просто хочется. и это желание — не руководство к действию. он кивает только в ответ. — ок. кровать ты уже видел, большая, к-как-нибудь влезем оба. и отворачивается, опускает подбородок вниз и вбок, туда, где на подоконнике ютится пепельница — надо ведь очень аккуратно пепел стряхивать, чтобы ни единой крошки мимо не просыпать, это вообще интереснее и важнее всего на свете.