Тьма заразна

      Для Ровер предметы, люди, события — отработанный этап. Тот, что встречается по велению судьбы. Сугубо личное, гораздо глубже переживаний об неизвестной планете, гораздо больше напоминающее ей самой о том, что сейчас так важно и ради чего стоит двигаться дальше. Однако…       Сколько на этом прекрасно опасном материке поселилось тех, кто захочет выжить ее из ума по одной глупой причине — в их мире неправильно абсолютно все?       Смысл задавать вопросы, на которые не хочешь знать ответа?       Ее ответ – безотлагательное «нет».       В темницах Цзиньчжоу темнее, чем должно быть. Темнее, по крайней мере, чем представляла она, чем описывала Саньхуа, но Ровер не боится темноты, отражающейся шагами позади, тацет ей свидетель, как и не боится плавленного хаоса или волшебной палочки в руках незнакомки. Ровер остается спокойной, стеклянно вглядывается в серый камень перед собой, не пытаясь найти ничего, кроме пути к свободе.       Зря, зря, зря.       Ее вина: Ровер мчится вслед за светом, словно потерянный мотылек летит к огоньку сквозь холодную тьму и слышно, как она трепещет в аккомпанемент разрушению в кратком миге заслуженного покоя. Ровер рисует картинки в собственной голове, чтобы вспоминать и не забывать заново — глупо и, тем не менее, она устремляется вперед, приближаясь до опасного близко. В глазах аспидно-серый цвет омрачается бордо, вспыхивают блики, двоится, скрадывает все изъяны — Ровер-Ровер, искреннее, наивное существо, ничего не знающее о зловещей природе света.       Бабочка.       В темницах Цзиньчжоу темнее, чем когда туда уводили Скара, разумеется, по воле Госпожи магистрата. В полумраке длинных проходов светлые волосы; тени кутают утонченные черты лица, шлифованные скулы, и слишком темница Цзиньчжоу темна для такого, как он — красный по белому, кровь на снегу. В темницах Цзиньчжоу тише, чем должно быть для места заключения преступников и беснующихся рейнджеров. На метры вокруг не слышно ничего, кроме напряженного тока крови, что шумит в ушах, и стуков лезвия о холодный камень под ногами — ритмичных, как часы отсчитывают секунды, прежде чем их не разобьют…       Таких как Скар не судят. Таких как он сразу казнят.       Суть его всякое — насмешка судьбы, ее ноша: не собирается переубеждать такую, как она, не собирается убивать, хочет ее погубить, дело вот в чем — агнец безропотен; но не для того, чтобы стать гордостью в ИХ рядах. Ровер – агнец в шкуре волка.       Он ведет ее дальше от присутствия Цзиньси, кружит вокруг нее мягкими, осторожными шагами, будто бы дело не в битве. В убеждениях? В неизвестном сходстве? Откуда он может ее знать, если она проснулась едва неделю назад? Почувствовал ее приход? Исчезающая малая часть ее помутившегося рассудка безжалостно напоминала, вдруг вырывая из грустных мыслей: он не оступится, и если нужно, повторит все снова и снова. У Фракцидуса планы не должны закончиться по чьему-либо вмешательству, не так, не там, в цветастых красках порталов и непонимания, не так глупо, быстро и коварно.       Тяжелое дыхание разрывает легкие болью.       — Ты как дикий огонь, — Скар упрямится, словно бы пытаясь вывести ее на разговор, разворачивая карту крапом к девушке — такую же однообразно темную, как ту самую, что продемонстрировал в первую их встречу, — и бросает в сторону, слишком сфокусированный на сражении, чтобы озадачиться тем, как вздрагивает она, не знающая, что взрыва не последует. — Необузданный и непреклонно свирепый огонь.       — Да и да, — лжет Ровер без капли раскаяния и оборачивается к нему, обхватывает рукоятку поудобнее, позволяя инстинктам сработать быстрее полноценного осознания, и наносит удар острием, рассекшем воздух прямо у чужого лица, однако Скар успевает отшатнуться, и на лице мрачном его расцветает улыбка.       Она ненавидит минуты, потраченные на застывшее время и разглядывание его отчего то навсегда оставшейся на коже грифельной отметины шрама.       — Соглашаешься со мной? Ровер, дорогуша, — изменяя шипению, сладко шепчет, словно мурлыкает Скар и кажется призраком, который отвернись – исчезнет; это не важно, пока Ровер слышит звон оборванных цепей, почти заглушаемый его голосом, звенят звенья: дзынь-дзынь. — Не за чем носить маски, ты непостоянна.       Воображение ее превращает белые с кроваво-красным одежды незнакомца в оборванные ткани. Память представляет в деталях, Скар из воспоминания — звериные кости, шерсть, рога, когти и — его существо готово в любую секунду рассыпаться на крупицы — копыта. Она помнит слишком отчетливо — память без прошлого отвратительно безупречна – и отводит взгляд со скорбным, немного томным видом, как любое живое существо сосредотачиваясь перед своим концом, и конец – ее персональный деструктивный кошмар.       — А я думал, ты зашла по-дружески поболтать.       – Ни за что, — выражает Ровер, выдыхая резко, страх в груди вспыхивает снова напуганным роем бабочек.       Ее мысли не слажены, догадки удручают содержанием и пугает правдоподобностью, и юноша не раскрывает ничего. О прошлом знает: что-то важное. Все это глупо, глупо: утраченная память, новый мир, терминалы, Смотрители, стражи, безумный фанатик с картами следует за ней. Одержимость в нем на грани маниакальной и почти безобидные навыки убеждения — пропавшая из пространства Ян Ян, сказки среди выжженной земли и угроза потерять голову.       Она не могла сравниться с ним во владении клинками, глубине познаний и боевом опыте в одной конкретной стезе. Возможно, она бы вспомнила больше, если бы исходила все потерянные дороги, если бы изучила подробнее этот мир, эти земли. Но всегда можно попытаться, ведь друзья и многие первые встречные возможно, она бы вспомнила, будь они на ее стороне, убеди она, что Раздор не разойдется, став она той, на чью сторону они бы встали полагаются и надеются на нее, а может, им известно о ней что-то, но таить было бы лучше для нее, зазря придумывая ложные надежды и не отвечая на вопросы? Вопросы…       «Мой ответ «нет»!», — напоминает себе Ровер, но не успевает, правда, поразмыслить и объявить, что не согласна с ним, уклоняясь от очередного смертоносного пламени. Точно так же ходит, примеряясь к цели, нацеливается на уязвимости там, где Скар ее ждет, и просчитанный вовремя маневр оттягивает момент, когда она расплавилась бы прямо перед ним — оттого, что Скар, несмотря на все обстоятельства, взвешивал насильственное принуждение к покорности в идеальном равновесии. Слишком много различий и вероятностей, и спокойнее от этого не становится, потому что для него такой союзник, как резонатор с непонятым могуществом, пусть даже временный, ценнее, чем можно было бы предположить.       Ее бабочки кардинально неправильные.       Ломающиеся, но медленно. Пархающие, но продолжающие терять оттенки.       — Интересно, что бы ты делала, если бы в Хуанлуне камня на камне не осталось? Выбирала бы ты — или пошла бы спасать тех и этих, кому нет до тебя дела? — Скар прикрывает глаза странно, очень, очень странно, и Ровер фыркает нарочито громко, достаточно, чтобы выразить свое недовольство, но от предложения по спине пробегает ледяная дрожь, подкашивая предательски колени.       — Я не изменю решения и не присоединюсь к кому бы то ни было, — она переводит взгляд вверх, в бездонную пустоту, не пытается ничего развидеть, не узнающая его лица в своей слепоте.       — Все рано или поздно сдаются. Даже ты, Ро-о-вер, — он для достоверности клонется вперед, наигранно хватаясь за сердце и ступая след в след. Новое имя режет слух, хоть она слышит его не впервые, но не восхищенно-с-обожанием тем голосом, что его произнес. — Ты ранишь в самое сердце, потому что слишком напугана, чтобы осознать свой истинный потенциал.              – Что с тобой не так? Что? – не успевает Ровер опомниться.       – Что, что, что?              Скар в неожиданном миге перехватывает за запястье ее руку, направившую смертоносный клинок точно к шее, достаточно реагируя, хватаясь другой за плечо, и кружит ее вокруг своей оси, ведет за собой под стук каблуков — не в такт танцу, не под мелодию. Дергает на себя. Хочется оттолкнуть его, избежать омерзительных прикосновений, потому что ничего дружелюбного в нем нет. Сперва не больно даже — Скар только вжимается в нее, жадно и одержимо. Его пальцы — на открытой коже, поверх обнаженного плеча — впиваются так, будто оборачиваются обжигающими когтями. Он направляет ее, и Ровер опомниться не дает себе, выворачивается, но одеревеневшие пальцы свободной руки хватают лишь воздух до того как цепляются за его ладонь на ее плече. Пульсирующая боль усиливается, горит — мир, объятый рыжим и темным, неистово кружится и становится на место резко, на выдохе.       – Знаешь, говорят, все стадии отрицания сложно пережить, – Скар шепчет на ее ухо, наклоняется к ней — близко-близко — голос его становится тише на полутон, но Ровер все равно слышит его особенно четко в своей голове. Тошнота начинает ломать ей ребра. – Я понимаю тебя.       «Не понимаешь», – недоговоренное кажется подходящим донельзя. Дорога к выходу манит непрекращающейся бойней: глупо, глупо бегать из стороны в сторону, подыграй или поддержи — исход всегда наилучший, тот, где любой может жизнь без чужого дозволения забрать с собой.       – Позволь тебя спросить: ты врешь самой себе о своей исключительности?       Он обнимает ее за плечи нежно, почти убаюкивающе, выбрасывает новую карту под ее ноги – и если послушать, посмотреть туда, где мелькает нарисованный череп, то можно сойти с ума – и Ровер ловит его отражение в собственном оружие. Не успевает – боль пробивает ее грудь: отчего-то Ровер кажется, что там, где он касался, кожа начинает гореть; Ровер кажется, Скар проходит пальцами сквозь вены и мясо, вырывает позвоночник у нее из спины, не сразу она осознает фантомность ощущений, не сразу понимает, что он всего лишь резко толкает ее в спину, но стоит ей обернуться – там пустота.       Провокация.              — Нет! — и снова, она не собирается сотрудничать с такими, как он, высвобождается так же быстро, как пленилась. Отступает, не готовая проиграть, ведь нащупать правильные нити не приятно. — Нет, нет, стоп!       Зал заливает ослепительный свет столкнувшихся элементов — золото, золото и огонь, — они рождаются в одно и то же время и, встретившись, поглощают друг друга. «Стоп» – потому что его умения уходить от нее отдает мрачной снисходительностью. «Нет» – потому что нет никого Фракцидуса, нет никакого Скара, чье имя звучит как шанс вспомнить. Рука дрожит не то от усталости, не то от веса меча, но встречает выпады так же уверенно и непоколебимо. Чувство отвратительной неправильности выжигает изнутри, ускользает от взгляда.       Так возмутительно.       Так необходимо        Сверкает, сверкает сталь, и Скар лишь может смотреть, завороженный.       — Не хочу, чтобы меня воспринимали как орудие, — Ровер, наконец, парирует вслух и пятится назад прежде, чем он смог бы сократить расстояние в несколько шагов и атаковать в ответ. Прежде, чем коснулся бы грудной клетки и, возможно, вырвал из нее сердце. Прежде, чем она решилась бы использовать силу по назначению, разузнав, насколько другие стихии отличаются от спектро.       Хочешь сказать, я не ценю это в тебе, Ровер?       ... оттого, наверное, что она не обратная сторона чего-то и не антитеза смерти. Ровер – само божественное. Ее сопротивление – обязанность. Девушка — и едва ли она могла не знать об этом в себе, — источающая свет и силу такую, что в пыль все сотрет по одному лишь мановению пальцев, если только посмеешь коснуться; ему бы бояться ее, но он так же заворожен, отодвигая прагматичное эго, как и прежде, как если бы не было последователей, а непомнящий, как и прежде, жертвенный агнец — не клинок, приставленный к его горлу.       Скар растирает пепел в ладонях, скалится в ответ, не отрывая взгляда. Смотрит страшно безотчетно и беззастенчиво безумно, насквозь — Ровер чувствует это даже на расстоянии, и, кажется, тело ее не слушается. Желудок буквально скручивается в узел, и она сама не понимает, отчего такой прилив адреналина циркулирует в ее крови — не то от боя, не то чужого необъяснимого восхищения перед обесцененным отголоском бытия.              – Думаешь, я вижу в тебе средство для достижения цели?... Сосуд? – Скар не может сдержать короткой усмешки в ответ.       – Конечно...       Все это не важно, все это — пустое. Противоречащие. Есть только несколько загадок, важно только нежелание согласиться в сердце. Не помнит Ровер, был ли в ее жизни некто с ожогами, была ли женщина с глубокой печалью, другие люди, другие лица. Ровер не может вспомнить никак, образы вспыхивают и тухнут, оставляют напоследок кровавые борозды, распыляющиеся золотые огни, Плачь, сила такая, что...       Бабочки ищут ответа, но не находят и гибнут в монохромном плену холода.       Ровер пользуется замешательством и колеблется секунду, легко перебирая мир, подставляя то к себе, то к той, кем должна стать — только это не позволяет растопить ее собственный внутренний лед. Все глупо. Глупо. Так, что не поймешь, где заканчивается сражение, попытка защититься или проверка силы, когда она слышит, как он говорит фразы вкрадчиво пониженным голосом, заговорщическим шепотом, каким интригующе вещают о тайнах, вперемешку со смехом.       — Это неправда, и ты это знаешь, знаешь, что тебе уготовлено иное, — он протягивает к ней руку, пряча в миловидном лице жестокий оскал, заводит руку с оружием за спину перед тем, как Ровер приходит в себя, прилагая все усилия, чтобы прочитать мысли в голове юноши, почти чувствуя упущение маловероятного перемирия и то, как его дыхание оседает на коже, не принимая расстояний. — Все они разобщены и рассеяны. Ты равна нам, не тем милым девочкам и генералам, – добавляет он после. – Ты лишь раскроешь свои силы, послужишь отправной точкой.       — Не соглашусь даже ради ответов, — она наставляет лезвие в его сторону, и першение в горле раздражает само нутро от едва сдерживаемой ярости. Уж лучше все несчастья и тысячи предательств, чем такой искус надежды, как его сторона.       Пульс неумолимо тикает в висках, стучит в сумасшедшем ритме сердце за клеткой из ребер. Янтарные искры капают с кончиков ногтей, пронзают сумрак, освещая глубокие заблуждения и лицо со сверкающим, как ледяное стекло, зрачками.       — Что за героиня без доверия, бедня-я-я-яжка?              В двухцветных глазах ни доли гнева. Оттаивает будто бы взгляд, опаленный теплом, смягчается, из требующего объяснений становясь ожидающим, и он казался бы даже сочувствующим, если бы не расширенные зрачки. Взгляд гладит ей скулы, бегает из стороны в сторону, и Ровер мрачнеет сильнее целиком и полностью от его внутренней радости: Скар буквально светится, сочится оптимизмом, а на губах — оскал хищника, неописуемый азарт. Скар не злорадствует, он принимает ее страхи, а в пробелах скачет фальшь. Ведь он абсолютно точно безумен, не глупец и понимает, что как бы она ни противилась, она — та, кто подходит больше всего. Способная к послушанию, рвущаяся к нарушениям. Фракцидус с ней — единство. Черное и белое. Свет и тьма. Упорство и уверенность. Носитель и эхо…       Она признавала в глубине души — да, тьма заразна. Это понимание, леденяще-жестокое, прожорливое, возникло и на нем. Тьма заразна, но они никогда не были знакомы и никогда не будут.       – Сколько раз я должна повторять одно и то же, чтобы ты понял, что я отказываюсь?       Безумно сложно. Он сумасшедший, утративший здравый смысл. Она не принадлежит себе, настолько, что вмерзают в ледяной зрачок упертым наваждением последнее мерцание сомнения.       – Боишься довериться, почему же?       Безумно сложно и так же безумно ей не нравятся... фанатик с картами, сказки о черной овечке и белом стаде, такой же напуганный ягненок, замахнувшийся на себе равную мертвые бабочки.       – Никому из сломленных больше не нужно бояться.       – Если мы с тобой настолько похожи, как ты мне говоришь...       – Мы дали тебе шанс, сейчас ты решаешь им не пользоваться.       – Потому что не помню ни себя, ни тебя, ни тех, о ком ты говоришь.       Скар воображает − свою ладонь у нее на шее, ключице, яремной впадине, кожа безропотного ягненка горячая и сухая, мягкая на ощупь, — новая карта снова прогорает между его пальцами, только искры на сей раз летят в ее направлении и гаснут, не смея соприкоснуться с кожей. Убивать бабочек дико, лишь пыльца летит, оседая мазками на пальцах. Ровер раздумывает дольше, чем нужно, будто на самом деле не знает ответа, который, в свою очередь, решает все: «Амнезией можно оправдать многое, но не безучастность личных истин».       — Если бы я кому-то доверяла, это уничтожило бы меня.       Он не прав – они разные. Он не прав – он станет причиной ее ближайшего срыва. Ровер – само божественное. Ровер ведь – нечто большее, чем беспамятная овечка, и ментальные игры на опережение работают перед ней, и его разум блуждает далеко, и он в новом приступе, и не понять ей того, через что прошел мальчик-из-прошлого-с-читой-кожей ради Фракцидуса, ради того, что развратило его. Раздражает. Скар не убежит, не уйдет на юг, север, запад или восток, пока не переменит цвета на алый и черный. У него мир, в безмятежном движении которого уживаются чудовища с людьми уже очень давно, и четыре стороны света, выбирай любую — все равно попадешь в ад, где сокрушенная она, угасающая, картина кровью в его руках. Скар, несмотря на удавшийся побег, опасен, чужак, способный причинить им вред, лишь бы дойти до цели своей. Без усталости, без уступков, без приказов.       – Недоверие – не лучший показатель нас, – переведя саркастический взгляд себе под ноги, плавно, мягко-обманчиво Скар возращается назад в три шага, по-фокуснически демонстрируя раскрытые безоружно ладони. В остро очерченном профиле только угрожающее и свирепое предчувствие. Он ставит точку, острый кадык вжимается в острие. – Ты не обожжешься – будешь защищена.       – Не может быть, никогда, ни за что и нет.       – Боишься страшно, боишься стать чужой везде, боишься подвести нас дважды, ягненок?       Ровер смотрит на его неподвижную фигуру независимо, по-одиночьи дико, а значит — все ускользает, все рушится, смешивается: мысли, звуки, образы, тактильные ощущения, что-то дергает изнутри за нитки, оттого хочется схватить дурака, вышедшего к ней из ниоткуда, и с яростью встряхнуть, спросить, ударить так, будто удастся вытрясти решения всех неразрешимых по своей сути проблем лишь бы кто угодно ответил, какую сделку нечто заключило без ее на то согласия. Ради чего, о чем все они пытаются с ней говорить? Что произошло и почему? Что «дважды», и возможно, это одна из причин почему она, из всех, та, кого они искали? Зачем? Во имя чего она здесь? Целей ли глобальных или изощренного вида пытки? Из-за опустошения? Сумасшествия? Кратковременного шока?       Скар наблюдает за потерей контроля над эмоциями, покачивая головой слегка и улыбаясь краем губ, и не отвлекается, опасно склоняясь под опасно-алой лампой, светящей тревожно о тревоге. Знает, что девушка с меткой дрожит, но сгорает от любопытства, дышит к нему презрением, потаенной ненавистью — глаза наполнены каплей черноты, не мешающей тому крохотному ничего, что искрит между ними, — взывающей к похожим на нее.       Потому что она такая же, как он они.       Неестественное, что есть в этом мироустройстве.       Блеск серебра, бедняжка — глаза, золотые, как солнце.       — Помнишь сказку о черной бляшке, Ровер? — под властью темноты Скар обретает вопиюще знакомые черты, встречаясь с колким, выжженным взглядом, ограждающим от любого неосторожного движения. Из всех его (не)сказок — самая первая, что с моралью, – единственный исход, где она бы ответила «да». — Сказку, в которой обманывают всех, включая тебя, до той поры, пока ты не поймешь всего.              — Я не стану слушать твои проповеди и не могу сказать ничего, что тебе хочется услышать, — Ровер выпрямляется, не отступая, чтобы продемонстрировать свою выдержку, будто бы когда-либо задумывалась о своем предназначении. Под правдой вспыхивает, как бенгальская свеча, готовая сжечь каждую историю, — Примкнуть к твоим рядам? К кому-нибудь другому? Пойми, наконец, я не хочу, чтобы кто-то страдал из-за моей прихоти.       Скар смеется, и смех звучит эхом в стенах нескончаемым кругом.       – «Нет, нет, нет», «я забочусь о других», это тебя останавливает, милая?       Скар щелкает языком, точно не понимая, как она не замечает очевидного. Кажется, не расстроен, не бесконечно печален – зол, что не сможет уберечь: нежелание верить слетевшему отказу не обижает, наоборот, смешит. От речей лететь бы, спасаться, пока не запутали в тирадах-сетях пепельные крылья вместе с однодневной жизнью не на полотне сакрального смысла. Слишком вседозволено, слишком несовместимо не я должна владеть этой силой, нет, нет, быть может, я не хотела быть здесь, я не послушаю, люди не доверяют мне, все нуждаются в герое, ты меня изобличишь, мы не сработаемся, да, ты и я.       Сломай мне все кости, собирается сказать она, пока дрожь пробирает ее тело, пока звон его смеха стоит у Ровер в ушах, когда Скар опирается о стену плечом, едва ли не падая под тяжестью экстаза при виде ее уязвленного положения, говорит, понизив голос до шепота, когда у нее прихватывает сердце: дальше через контекст все оборачивается чем-то жестоким.       — Сказка об овечке, пережившей предательство, о волке с повадками зайца и о солнце, обжигающем до тла.       Дьявол, что?... Ровер лишена ума на доли секунды, обескуражена. Ровер стискивает зубы, заторможенно опуская оружие с безучастной фальшивой улыбкой, – в который раз за экстремальные сутки – потеряв дар речи. Сжимает ладонь в кулак на краткую секунду с такой силой, что почти больно, не в силах встречать чужой распаленный взор. Она судорожно пятится назад и спотыкается — и тут же упускает незаженное солнце, одну из карт с отпечатанным черепом, которая пролетает опасно близко от ее лица, уязвимо расчертив взбешенной дорожкой щеку. Машинально вскинутые к щеке пальцы красит росчерк крови. Царапина алеет и вызывает яркую вспышку боли, озлобленное шипение, но девушка резко разворачивается, перескакивая через последние ступени, она поворачивает ручку двери, оставляя его позади.       Ветры приносят отзвуки смеха с запахом пепла. Ровер не дышит, и, кажется, не зря боялась, предавая огню амбиции. Дым будто кристаллизуется у нее в легких грядущим напоминанием, и этого — уходя — хватает, чтобы не признаться никому. Скар – ее ноша, его мания — лишь его производная.       Бабочки улетают с точки отсчета, и Ровер кажется, что вся она начинает гореть, не ожидая, что солнце Саляриса застынет драгоценным блеском невиданной пробы.       Извечное правило любых бабочек — стремиться на свет, теряя крылышки, какими бы прекрасными, сияющими безмолвной жизнью они не были. Никчемные по сути бабочки. Ровер уходит, затихает стук ее каблуков, и темницы Цзиньчжоу выглядят иначе, звучат иначе, темнее и тише, давая им немного времени на честность. Внутри клетки пусты, карты сыпятся одна за другой на пол, теряясь в тернистой мгле, а спину и лопатки прожигает пристальное внимание.       Скар вновь и вновь смеется без желания остановиться, не спешит, не преследует, возлагая ложные надежды на чужое благоразумие. Друзья ее не сберегут? Будет слияние. Так еще лучше, разве нет? Ее боятся со дня появления — значит, экземпляр безвозвратно испорчен? Оттого, возможно, он вычерчивает в воображении ее облик уничижительно и польщенно, весело вскидывая брови, и знает, что упрямица в руках божественного услышит все. И что их встреча не последняя.       — Твои дни сочтены, дорогая.       Солнце минует свой зенит, неминуемо клонится к закату — во временной петле длиною в ночь — в непременном обещании боли, в бесконечно-долгих днях отрицания.              Солнце выжжет светом Ровер насмерть.