Аромат черёмухи

С возрастом Лёша вымахал самым высоким в классе и уже мог постоять за себя сам. Всегда аккуратно причёсанный, с ясными как небо глазами, он нравился всем девчонкам в классе. Димка даже начал ему завидовать. Сам он не мог похвастаться ни хорошим поведением, ни вниманием одноклассниц. В тот день, когда Димка узнал, что его не приняли в комсомол, он со злости швырнул в стену чайник. Грохот был мерзкий, дребезжащий. По полу побежали ручейки. Лёша посмотрел на друга странно — тоскливо, болезненно почти — а потом молча пошёл вытирать лужу. Из раскрытого настежь окна пахло яблоками и несбывшимися надеждами. Димке хотелось, чтобы Лёша перестал быть таким хорошим другом. Чтобы поступал с ним так, как он того заслуживал. — Вот чего ты со мной до сих пор возишься, а? — он вызывающе запрокинул подбородок. — Раз от меня одни проблемы. — А у меня есть выбор? — как-то безразлично поинтересовался Лёша. — Ты ж без меня и дня не протянешь. Димка даже опешил. — А не много ли ты о себе возомнил? — губы у него сжались в тонкую линию. — Спаситель нашёлся! Себя спасай! Но Лёшка был прав. Тогда ещё Димка этого не понял, а понял лишь много лет спустя. Тогда они, наверное, впервые так надолго разругались — аж на целую неделю. Потом, конечно, всё равно помирились. Иначе было никак.

***

Все летние каникулы перед последним учебным годом они практически не вылезали из леса. Купались в зелёной лесной речке, жгли костры, пили прозрачный берёзовый сок, что струйкой сочился из тонких потрескавшихся стволов. Лёша нашёл в поле землянику, набрал полную горсть — хотел отнести матери. Но Димка взялся щекотать его, и когда они наконец отсмеялись, в Лёшкиных липких от сока ладонях осталась лишь пара раздавленных ягодок. Смеркалось уже, пора было домой. Он старался не показывать, что расстроился, но всё равно на обратном пути вид у него был понурый. До Димки только у самой калитки это дошло. Стало стыдно. Наспех попрощавшись с Лёшей, он понёсся обратно к полю. Уже почти в темноте искал эту чёртову землянику, собирал пыльными от земли руками. Комары кусали нещадно. Всё-таки собрал. Зато обратно бежал вприпрыжку, счастливый. Конечно, Лёша смотрел на него как на идиота, когда тот вручил ему эту несчастную горсть земляники. Была она помятая и грязная. Тёплая от Димкиных рук. И Лёше казалось, что он никогда не ел ничего слаще.

***

 — Слушай, извини, ерунду я сказал. Я понимаю, если она тебе нравится.  — Она мне не нравится.  — Катька не нравится? Ты чего? — Димка удивлённо вскинул брови. — Она же такая... У неё косища какая, видел? И ресницы длиннющие, чёрные... — он задумался, пытаясь подобрать слова. — И ходит она красиво. Как будто королевна. Лёша посмотрел на него каким-то пустым взглядом.  — Если она тебе нравится — забирай.  — А чего сразу мне? — возмутился Димка. Розовый румянец залил щеки.  — Потому что не нужны мне никакие косищи. И ресницы тоже не нужны, — чересчур грубо отрезал Лёша. Голос его прозвучал незнакомо и будто бы чересчур взросло. Поняв, что переборщил, он смягчился и добавил. — И вообще... они у неё как у коровы. Они посмотрели друг на друга несколько секунд. А потом дружно прыснули. Смеялись долго, пока не начало колоть в боку. В какой-то момент Димка заметил, что Лёша уже перестал смеяться и пристально на него смотрит. Заметив его взгляд, тот набрал воздуха в лёгкие, будто хотел что-то сказать, но проглотил это, как горькую микстуру, так и не дав вырваться наружу. Проглотил и отвернулся к окну. В воздухе повисло напряжение.  Димка неловко подошёл и встал рядом. Из открытых ставней пахло дымной пряностью костров и сыростью подступающей осени. У самого крыльца горели яркие головки ноготков.    — Дим, ты никогда не думал, что из-за этой своей способности ты, ну... особенный? Не такой как все? — вдруг подал голос Лёша.  Димка смутился.  — Да не, ерунда это всё. Может мне вообще всё это причудилось.  — Но ведь другие так не могут, — с нажимом произнёс Лёша. — Я вот не могу. Значит, ты отличаешься от всех. Димка пожал плечами. Признаться, он об этом как-то вообще не думал.  — Ты никогда не чувствовал себя каким-то... неправильным? Как будто незавершенным, — голос у Лёши был совсем тихим, скрипучим, как надломленная ветка. — Как будто все в классе смастерили хорошие табуретки, а у тебя одного она кривая. И ты боишься её хоть кому-то показать. Димка чувствовал себя так постоянно. Он постоянно ошибался, старался изо всех сил и всё равно выходило невесть что, ерунда какая-то. Соседи на него косились неодобрительно, учителя вечно хмурили брови, тыча пальцем в пестрящую красным тетрадь, а мать тяжко вздыхала и лишь отмахивалась, слишком уставая на работе и не имея достаточно сил, чтобы перевоспитать непутёвого сына.  Димка не слишком страдал от чужих упрёков, но от понимания, что он никогда не будет столь же образцовым, как другие ребята, порой неприятно ныло где-то в области рёбер.  Вот только откуда откуда Лёше, отличнику и комсомольцу было об этом знать?  — Ну бывало, — нехотя признался Димка. — Но у тебя-то такого точно не бывает. Ты ж для этого слишком правильный.  — Если бы, — хмыкнул Лёша.

***

 — Я тут думал насчёт того, что ты сказал... Ну, про табуретки, — Димка вытянул длинные ноги в шлёпанцах, развалившись на деревянном крыльце у дома.   — Чего?  — Ну про кривые табуретки. Табуретки, которые неправильные. Типа мы — табуретки. А-а, — он махнул рукой. Лёша посмотрел на него как на дурачка. Впрочем, это было его привычное выражение лица. На улице уже стемнело и в одной ветровке, накинутой на майку, было зябко. Душный аромат посаженных матерью бархатцев и сырой земли пробирался в нос. Где-то вдалеке надрывалась соседская овчарка.   — Ну ты спрашивал, чувствую ли я себя не таким, как все. Да, конечно. Ты ж знаешь — моя табуретка реально едва держится на ножках. Лёша тихо усмехнулся.  — И честно говоря, она давно бы развалилась, если бы не ты. Димка посерьёзнел.  — Я это к чему. Ты вот о моей табуретке знаешь. А я о твоей, судя по всему, — нет. Лёша спрятал глаза за полукружьями белёсых ресниц. Обветренные от стылого сентябрьского ветра губы были крепко поджаты.  — Я в целом говорил. Не о чём-то конкретном.  — Ой да ладно заливать. Я же вижу, что-то тут нечисто. Лёша молчал очень долго. Димка поёжился от холода, плотнее запахнул куртку и пихнул его в плечо.   — Ты меня пугаешь. Что случилось-то?   — Ты меня возненавидишь.  — Чего? — ошалел Димка. — С чего мне тебя ненавидеть? Тишина. Только невидимый пёс продолжал лаять, будто стремясь дать так и неозвученный ответ.   — Чего ты мог натворить такого ужасного?  — Ещё ничего пока. Но натворю, — с этими словами Лёша повернулся к нему. Его соломенные волосы, почти коричневые в сумраке осенней ночи, распушились от влаги и закудрявились в разные стороны, делая его похожим на ангела со старинных рождественских открыток.  Глаза его лихорадочно блестели.  — Ты о че... — начал было Димка, но не договорил, потому что Лёша закрыл глаза и слепо, как котёнок, ткнулся губами в его губы. На ощупь они были холодные и жёсткие. Димка заледенел — ему показалось, что у него даже лёгкие свело от неожиданности. Так всё это было странно и нелепо.  Длилось это всего пару секунд, но Димке показалось — целую вечность. Стало так тихо, что он мог расслышать, как колотится его сердце. Даже дурацкая собака наконец замолкла.  Лёша сделал глубокий судорожный вздох и оторвался.  — Всё, — решительно сказал он и опустил плечи, сразу становясь каким-то маленьким и насчастным. — Можешь меня ненавидеть. Ненавидеть его не хотелось. Совершенно. Но и как иначе реагировать Димка тоже не понимал.  — Это шутка? — обескураженно спросил он, но по затравленному взгляду друга тут же понял: не шутка. Лёша выглядел так, будто его привели на эшафот и вот-вот собирались накинуть на шею смертельную петлю.  — Ничего не понимаю...   — Я и не ждал, что ты поймёшь, — перебил его Лёша. Но уголки его губ дёрнулись с невыраженной обидой, хоть он и пытался это скрыть.  Димка покусал ногти. Подумал. Мысли в голове мешались, цеплялись друг за дружку, как кусочки теста, во время готовки налипающие на пальцы и не желающие превращаться в то, что нужно. Собрать их в кучу было тяжело — но сделать это было необходимо.  — Это и есть... то, что с тобой не так? Твоя табуретка? — осторожно спросил он, не глядя на друга.  Лёша молчал очень долго. Только дышал надрывно как-то — будто пробежал целую милю, а не просидел на крыльце у своего друга детства последние полчаса. Только смотрел куда-то вдаль — будто они чужие вовсе. А потом сорвался с места и скороговоркой выпалил:  — Я замёрз. Пойду домой, а то от матери влетит. Уже в следующее мгновение скрипнула старая калитка и его долговязая фигура исчезла за покосившимся забором. Димка даже ответить ничего не успел. Лишь проводил взглядом белобрысый затылок и опустил глаза на свои исцарапанные коленки.  Губы всё ещё холодило в том месте, где их так неуклюже коснулся Лёша.  Да и вообще было холодно.  И снаружи, и внутри.