Чернилами

***

      Даже на самом нижнем этаже Азкабана по коридорам иногда проплывали дементоры. Холод от их присутствия забирался под кожу, стискивал мышцы и остужал кровь. Слышалось шипение. Далекие крики. Шорох призрачных мантий.       Даже на самом нижнем этаже Азкабана было сыро — по стенам и по полу разрасталась плесень; камни, впивающиеся в голую спину, оставляли ожоги. Когда шел дождь, вся вода с верхних этажей скапливалась внизу, доходила почти до пояса, и он не захлебывался лишь потому, что охранники за примерное поведение не забывали снять с него кандалы.       Даже на самом нижнем этаже — под землей — пахло отчаянием и смертью. Пахло тем, от чего он бежал и скрывался всю свою жизнь. Поражением и бесконтрольной злобой.       Даже на самом нижнем этаже Азкабана его не забывали кормить — безвкусная каша один раз в день, больше похожая на ком опарышей, стакан студеной воды с несколькими каплями зелья от инфекций.       Авроры не монстры. Авроры просто очень и очень не любят монстров.       С ним по соседству сидели самые отъявленные преступники, и не все из них — пожиратели смерти. Забавные. Часто открывающие рот и в усмешку проговаривающие «мой лорд». После того, как один из них разбил лицо о каменную стену и истек кровью, его отселили в дальнюю камеру — прямо в конец коридора. В углах прятались дохлые, истощенные крысы, по стенам стекала слизь и нечистоты. Холод пробирал до костей, до дрожащих пальцев.       К этому можно было привыкнуть.       Не после его величия, но после трудного детства и нескольких войн — действительно можно. Пока власть имущие о нем не забудут. Пока он не выйдет отсюда уже без ошейника, ослабляющего магию, и не разрушит Азкабан со всеми призраками, преступниками и аврорами до основания.       — Эй, лорд, — по клетке проходится магическая рябь, — тебе тут письмо пришло.       Он отлипает от стены, заинтересованно склоняет голову к плечу. Ему часто пишут. Как правило пишут те, кто хочет свернуть ему шею или вырвать трахею одним движением. Запытать. Убить. Отрубить конечности, заморить голодом, влить в глотку яд или, например, выкручивать по суставу за каждого убитого им человека. Ломать кости до криков и хрипов. «Поклонники» — так называют их охранники.       Он заинтересованно склоняет голову, потому что Джексон — один из трех приставленных к нему авроров — никогда не занимался чтением писем. Ему нет до этого дела. Как нет дела ни до прошедшей войны, ни до зверств, что когда-то творил свободный лорд. Джексон кажется отвлеченным, своим среди тухлятины и угасающих жизней.       Он молчит, ждёт. В этих стенах только письма покалеченных судеб спасают от ужасающей скуки.       — И не поверишь, от кого.       Склоняет голову к другому плечу. Вытягивает ноги, чешет ступни друг о друга. Спрашивает со снисходительностью и леностью — быть хорошим заключенным выгодно: так ему хотя бы приносят старые газеты.       — От кого же?       — От Гарри Поттера.       Он вскидывает голову так резко, что Джексон почти отшатывается, почти хватается за палочку в кобуре на поясе. Смотрит с подозрением.       Жар. По телу, по замершему, уставшему, истощенному телу прокатывается такая удушающая волна бесконтрольной ярости, что ошейник срабатывает и бьет его током. Вдох. Выдох. Еще один вдох, медленный-медленный выдох. Камера сжимается до размера атома, а потом — резко расширяется. Вдох. Выдох.       — И что же пишет наш герой магической войны? — Голос выходит ровным, но чересчур хриплым и высоким. Лицо удается сдержать.       Джексон все еще подозрительно щурится, приваливается плечом к стене, не касаясь зачарованной решетки. Внимательно рассматривает конверт.       В Азкабан попадают не все письма и, определенно, не от всех. Их несколько раз проверяют на наличие ловушек, проклятий, порталов и прочих магических манипуляций. Вскрывают. Читают так внимательно, что невозможно, казалось бы, пропустить любой шифр, и только после этого решают: пропускать дальше или нет. Уилбур и Крис — другие охранники, приставленные к нему, — не брезгуют засунуть самые душещипательные в специальное место между прутьев решетки.       «Посмотри, Темный Лорд, что хотят сделать с тобой люди».       Уморительно. Как будто ему не плевать. Как будто хоть у одного из них рука поднимется на что-то большее, чем слабое, отчаянное Круцио.       С Джексоном проще. Джексон похож на шатающегося среди разрушенных стен призрака, страдающего от скуки ровно так же, как страдает он. Иногда они говорят о магии, иногда спорят о легких политических темах, не затрагивая режимы, — то ли берегут чувства друг друга, то ли и без того ощущают себя на тонком льду. Джексон очаровательный. Им интересно играть — не лезть в душу, как к склонному к нарциссизму Уилбуру, не давить на больное, как в случае с Крисом, но общаться через прутья так, будто долгое время были друзьями. С терпением и легким оттенком пренебрежительности.       Джексон медленно вытаскивает пергамент из конверта — даже не смотрит, что делает, — медленно разворачивает и прежде, чем зачитать вслух, читает сам и пространно улыбается. Кособоко так, словно ударил паралич. Смеется, а после — просовывает сквозь прутья.       — Не могу лишить тебя удовольствия. Честное слово, не думал, что мальчишка когда-либо вспомнит о тебе после всего того, что ты сделал.       Он поднимается на ослабевшие ноги, но голову держит высоко, а подбородок — гордо. Ровная спина еще никогда ни перед кем не прогибалась и уж точно не прогнется перед собственной слабостью. Камера небольшая, всего несколько шагов вперед до упавшего в лужу пергамента. Хватает кончиками пальцев — брезгливо, будто помои вылили; возвращается к стене. Приваливается спиной. Одинокий тюфяк под ним привычно шуршит.       Джексон не уходит — продолжает стоять и странно улыбаться. Он мог бы, конечно, намекнуть покинуть территорию, но с таким безразличным человеком, как Джексон, нужно дружить хотя бы потому, что иногда, заболтавшись, может не уследить за временем и не исполнить, согласно протоколу, осмотр — все также сквозь прутья. На вид, для галочки: выглядывают ребра, впалый живот увит темными венами, когтистые пальцы — длинные и ровные, а тазовые кости все также торчат. Для всего остального — три капли инфекционного зелья, чтобы не заразились от крыс и не занимали в последствии места на кладбище. Хоронить ведь будут всех без разбора.       Пергамент в руках приятный наощупь, дорогой и плотный, подносит его к щелям носа — вдыхает раз, вдыхает два — пахнет этиловым спиртом, солью и тяжелой древесиной. Пахнет дымом камина, чернилами, сладкой патокой и совсем-совсем незаметно — мясом.       Салазар, это издевательство.       Пахнет отчаянием, глухой тоской и ярким, непривычно ярким оттенком одиночества. Оно ужасно кислит.       У него загораются глаза, и змеиный язык сам, бессознательно, увлажняет губы.       Первая строка уморительная. Холодный смех отражается от стен темными проклятиями.       «Как же я надеялся, что ты сдохнешь».

***

      «Дорогой Гарри,       Как любезно с твоей стороны написать письмо в это непростое время. Стоит признать, не ожидал от тебя. Удивил, всегда умел удивлять. Я надеялся, что ты живешь свою наполненную потерями и ранами жизнь и до сих пор оплакиваешь погибших.       Пожелание скорейшей смерти резонное, но отнюдь не актуальное. Нужно было еще во время последней битвы озаботиться этим вопросом, но потухший взгляд и опущенная палочка все сказали за тебя. Дамблдор бы тобой очень гордился.       У меня отдельная комната, терпимые соседи. Мы находим общий язык. Играем в слова, чтобы не забывать о том, как важно тренировать ум. Правда, большинство из них сидят здесь так долго, что кроме невнятных звуков ничего не произносят, но я стремлюсь к тому, чтобы возродить в них остатки разумного человека.       Жизнь героя магической войны тебя так удовлетворяет, что ты решил вспомнить обо мне?       С наилучшими пожеланиями,       Лорд Волдеморт».       Гарри смотрит на письмо в руках и не может поверить в то, что видит. Гарри смотрит на письмо так, будто оно вот-вот превратится в огромную ядовитую змею и вцепится ему в горло. Гарри смотрит на письмо, и ему кажется, что душа медленно, но верно покидает тело — просачивается сквозь поры в коже, щекочет вибрацией.       Он задыхается. Оседает.       Холодный пол не приводит в чувство. Мозг работает так активно, что скоро начнет вытекать через уши. Пальцы дрожат, а сердце — сердце шумит подводным течением. От волнения и от нервов темнеет в глазах, и Гарри ложится прямо на пол. Щекой чувствует гуляющий по Гриммо сквозняк.       Когда выпивший Гарри писал очередное письмо, адресованное призрачному Волдеморту, он просто выливал свои чувства. Обращался к тому, из-за кого он теперь чувствует себя не больше, чем кусок протухшего мяса. Это было сродни терапии — не держать в себе, но ненавидеть настолько, что перо рвало пергамент. Заливать свою боль алкоголем, плакать и кричать, а потом — потом ставить точку.       Когда выпивший Гарри писал: «лучше бы ты не рождался, тогда бы мир спал спокойно» он действительно верил, что чувства внутри утихнут, превратятся в не более, чем напоминание. В легкую дымку когда-то произошедших событий. Забыть о боли казалось решением, и все ему говорили: «время лечит». Он улыбался и молчал, а про себя думал:       «время не лечит, оно только калечит».       Волдеморт, определено, никогда в жизни — ни в одной из жизней — не должен был знать о письмах. Ни об одном из них.       Гарри стискивает письмо в руке до треска собственных костей, порывается встать, кинуть его в огонь, но проклятая часть внутри него говорит, что забыть не получится. И сделать вид, что ничего не происходит, не получится тоже. Он получил ответ. Ответ, а не дружеское приветствие от сидельца Азкабана.       Гарри встает на колени, ползет к дивану. Руки трясутся. Вдох, медленный выдох. Потребность в объяснениях делит голову надвое, будто в затылок ударила молния.       — Кричер! — Выходит сипло и надтреснуто.       Кричер не появляется. Гарри, собирая все силы, кричит громко:       — КРИЧЕР!       Он аппарирует перед ним, хлопает большими ушами и делает такое лицо, будто его сейчас заставят разгребать конюшни голыми руками.       Гарри показывает письмо, замирает, а потом крутит головой. Кладет его в карман.       — Кричер, — горло пересыхает. Он откашливается, — ты отправлял недавно письма?       — Да, хозяин-полукровка. Кричер отправлял письма на прошлой неделе.       — Ты отправлял письмо в Азкабан?       Кричер не отвечает, но аккуратно кивает. Прячет руки за спиной.       Гарри хочется орать так громко и так долго, чтобы голос оборвался на фальшивой ноте и больше никогда не восстановился. Гарри хочется взять эту небольшую голову и сплющить силой ладоней. Ему до зубной крошки хочется вцепиться в узкие, худые плечи и трясти — трясти, пока время не отмотается назад.       Он снова рвано дышит. Снова медленно выдыхает. Руки не перестают трястись.       — Какого… — Жмурится. — Откуда, Кричер, ты взял письмо для Азкабана?       — С вашего стола, хозяин-полукровка.       — Разве я разрешал брать незапечатанные письма с моего стола?       Обычно Гарри их прятал. Все два года, что писал, прятал под кроватью в коробке из-под обуви за десятью различными защитными заклинаниями. Обычно Гарри не оставлял осязамое доказательство его странного помешательства вот так — на столе. На видном месте. Он и сам, проснувшись утром, скидывал все на сон или фантазию.       В тот день Гарри был, видимо, так пьян, что не беспокоился о последствиях. Забыл, а, может быть, решил, что убрал его, — к остальным, чтобы сжечь в тот самый день, когда освободится.       — Нет, хозяин-полукровка, но вы сказали, чтобы я отправил все письма, в том числе и на столе. Письмо не было запечатанным, но я запечатал и по адресату понял, куда нужно его отправить.       Он говорит усталое и разбитое: «Молодец, Кричер, больше так не делай».       Про себя он говорит лишь одно: «Какой пиздец».       После войны казалось, что весь мир разом потерял серые краски, и весь он превратился в торжествую яркость, в сочные запахи хвойных деревьев, прогретой земли, мокрого асфальта, горькой полыни, яблок в карамели и воска для метлы. Превратился в безоблачное небо, в теплое солнце; в тень, в которой можно спрятаться, в спокойствие, в отстроенные башни Хогвартса, в прохладу древнего камня, в щекотание босых ног мягкой травой, в радость. В непроходящие, несмотря на тяжесть от потерь, улыбки. После войны казалось, что любые проблемы, — решаемы, что любые невзгоды, — слишком малы для того, чтобы обращать на них внимание. Быт не способен их сожрать, а впереди — целый океан новых свершений, событий и чувств.       После войны Гарри думал, если он, конечно, дожил бы до этого «после войны», что однажды купит себе домик на берегу моря, займется разведением гипогрифов или, возможно, пропадет вовсе со всех заголовков статей. Перестанет выходить в магический свет, будет часто обедать в доме Уизли, навещать Рона и Гермиону. Навещать Тедди, Невила, Луну и многих других.       После войны Гарри думал поступить в аврорат, отлавливать темных волшебников и ведьм, чтить законы и менять мир к лучшему.       После войны Гарри думал, что способен на все, то есть вообще — на все. Он всегда являлся исключением из правил, даже если эти правила писались человеческой рукой.       После войны прошло три года, и за все три года единственное, что Гарри совершил, — не спился. Так себе повод для гордости, но он хотя бы больше не видит хмурого взгляда Рона и поджатых губ Гермионы — не только потому, что отключил камин.       Бороться с кошмарами стало нормой — большей нормой, чем когда его разум посещал Волдеморт. Бороться с собой вошло в привычку, а отдаляться ото всех стало жизненно необходимым — шумные компании вызывали тревогу, а все разговоры велись около настоящей жизни. Работа, учеба, экзамены, жилье. Гарри не нужно было ничего из этого. Войны избегали — ее не хотели ни помнить, ни знать.       Вернувшись на Гриммо, он отремонтировал несколько комнат, побалансировал на хрупком перемирии с портретом матушки Сириуса, поругался с Кричером, а потом — потом потерялся среди высоких холодных стен и перестал выходить из дома.       Приглашение поступить на службу в аврорат — отклонил, от преподавания в Хогвартсе — отказался, путешествовать не стал, как и не стал искать себе дом на берегу моря. Серые стены мэнора, которые сохранили фантомный запах Сириуса, стали милее всех мечтаний.       Гарри садится на диван, вытаскивает письмо. Перечитывает. Потом снова, снова и снова, пока каждая строчка, каждая буква, написанная острым красивым почерком, не впечатается намертво в память.       Иногда ему действительно кажется, что он единственный, кто помнит о том, что произошло.       Его воскрешение, смерть Сириуса, смерть Дамблдора, который, как потом выяснилось, был еще тем бородатым мудаком. Смерть Снейпа — тоже, конечно, мудака, но он хотя бы ни разу не врал в глаза. Падение министерства; долгие, очень долгие скитания в лесах Англии. Дележка одной банки консервов на троих, дежурство, пока с ног не начнут валиться. Постоянный страх, что найдут, схватят, ранят или убьют.       Иногда ему действительно кажется, что он единственный, кто застрял там, — под охранными чарами; остался в Запретном лесу кучей пепла, куском мяса, которое даже животные обходят стороной.       Иногда ему кажется, что он отдал слишком многое людям, а теперь даже отдых на том свете не может заслужить — Гермиона найдет способ, чтобы вернуть душу в тело и сломать ему нос.       Письмо жжет руки. Сам факт того, что после всего Волдеморт еще смеет ему отвечать, заслуживает не просто мести. И даже не поцелуя дементора. Его хочется разорвать на части, дотянуться до шеи и сильным движением сложить ее пополам. Хочется снять с него кожу, раздвинуть ребра и наблюдать за тем, как страх в глазах вытеснит все здравые мысли.       Ублюдок.       Гарри говорит себе, что не будет ему отвечать. Он даже не хочет спрашивать, кто или что сделало так, что письмо в итоге было им написано и отправлено. Он не хочет интересоваться, как великому лорду живется среди отвратительных условий, и он, определенно, не хочет реагировать на провокацию.       Гарри говорит себе, что ничего страшного не произошло. Тот факт, что Волдеморт смог заглянуть ему под кожу, не является существенным — не тогда, когда он буквально был в его голове, но отчего-то гнев течет по раскаленным венам, бьет в голову не хуже выдержанного виски. Дамблдор бы им гордился?       Что же.       — Кричер! Принеси мне чистый пергамент.       Первые строчки ложатся неровными кляксами, а буквы сами собой начинают скакать — то выше, то ниже, то вообще уходят в сторону. Чернила льются, пачкают пергамент отвратительными пятнами, перо слишком сильно давит, и в нескольких местах появляются дыры.       Он пишет:       «Раны давным-давно затянулись, а люди, которые умерли по твоей вине, однажды растерзают твою душу на части».       Он пишет:       «Так забавно было наблюдать, как Великий Темный Лорд теряет свою силу из-за безделушек, которым доверил собственную душу. Как, кстати, поживает Нагини? Уверен, из нее получились бы отличные сапоги — столько шкуры, и все потеряно. Слышал, что ее даже не похоронили, а смели вместе с остальным мусором и уничтожили».       Он пишет:       «Серьезно, Том, в твоем плане было столько дыр, что, с моей помощью или без нее, ты бы рано или поздно провалился. Представляешь, Малфои, ну, те самые, что тебе прислуживали, снова от тебя отказались. Не думаю, что дело в том, кто такой Люциус. Думаю, дело в том, кто им руководил.       Все еще желающий станцевать на твоей могиле,       Гарри Поттер».       Письмо переписывается несколько раз прежде, чем его отпускает гнев.       Последняя редакция чистая, опрятная, даже не веет сиюминутным помешательством. Гарри выдыхает. Думает, зачем ему это нужно? Вот, он ответил сам себе, выплеснул боль, которую выплескивал стабильно уже несколько лет кряду. Возможно, пора на этом закончить.       Он закрывает глаза. Дышит, как обычно дышат, чтобы успокоиться, а внутри ворочается разочарование — его ритуал был нарушен. Его секрет был раскрыт. Его позор воскрес сияющим серафимом. Нет никакого смысла отправлять письмо, тем более — ждать ответа.       Гарри аккуратно его сворачивает, убирает в книгу по артефакторике — на всякий случай. Вдруг передумает.

***

      Он сплевывает кровь от прокушенного языка в лужу талой воды. Трясущейся рукой смахивает пот со лба, вытирает губы. Улыбается. Уилбур хмыкает. У них такая игра — кто кого доведет первым, кто ярче станцует на костях, кто дальше всунет руку в кишки и дольше будет их перебирать.       — Кажется, твоя жена случайно узнала о частых посещениях борделей Лютного?       — Кажется, лорд, — язвительно, — пора увеличить количество подачи энергии, чтобы в следующий раз, когда ты посмел открыть рот, из него были слышны только булькающие звуки.       Ошейник приходит в движение, перекрывает доступ к кислороду, вибрирует от заключенной в него магии. Сжимается, давит, искрит. Кажется, расплавленным металлом проникает под кожу. Цепляет нервы и бьет их высоковольтным током. Он задыхается. Слюна стекает на подбородок, вываливается язык, но он не издает ни звука. Дышит только тяжело. Громко и надтреснуто. Уилбур стоит близко к решетке, ловит каждое болезненное выражение лица, чтобы потом припомнить и упрекнуть. Или надрачивать на собственное превосходство в туалетах на верхних этажах. Уилбур любит наступать на лица, любит смотреть сверху вниз и издевательски проговаривать «мой лорд». Еще одна их игра, одна из многих, — кто быстрее потеряет интерес к пыткам. Уилбура нужно подстегивать, иначе он потеряет контроль. И это было уже его любимым развлечением — пока, конечно, Джексон не передал письмо от Гарри Поттера.       — Уил!       Ошейник ослабевает.       Остаточные искры прыгают по телу и вызывают судорожные подергивания. Первый вдох без боли кажется приторной патокой, спустившейся вниз по горлу и склеившей его намертво. Тело непослушное. Лицо прислоняется к влажному полу, и от дыхания разлетаются капельки талой воды. Это можно пережить.       — Чего тебе, Джексон?       Это можно перетерпеть, хотя бы для того, чтобы в очередной раз увидеть озверевшее лицо Уилбура. На это даже можно смотреть сквозь пальцы, если вовремя вспомнить о договоре с Джексоном.       — Заигрался. Твоя смена окончена, можешь пожаловать на выход.       В его смену он должен быть паинькой, вести себя вежливо и учтиво. Не тянуть руки, куда не следует, и не смотреть в душу. Не говорить о личном, не сметь пытаться им манипулировать, — взамен Джексон будет приносить ему письма. Взамен позволит развлечься ненавистью Мальчика-который-выжил-и-который-победил через чернила на пергаменте.       Уилбур сплевывает на пол, косо ухмыляется, смотрит — а в глазах яркое «мы еще не закончили». Когда разворачивается, передает артефакт управления ошейником Джексону. Джексон ждет, когда за спиной послышится удар толстой двери. Улыбается.       — Чего разлегся, лорд?       — Решил быть ближе к природе.       Джексон выпускает смешок, приваливается плечом к стене. Ждет, пока он соберет себя по кускам.       Первое движение выходит медленным, плавным, чтобы не лопнули мышцы и кожа не расслоилась. Остаточный ток еще пробегает по кончикам пальцев. Второе — более уверенным.       Не перед Джексоном показывать слабость и уж точно не перед самим собой. Боль — всего лишь боль, и столько боли было в жизни, что нынешняя стимулирует азарт и гений. Приваливается спиной к стене, подтягивает ноги и кладет руки на колени.       Расслабленная, отдыхающая поза. Ни намека на прежнее напряжение.       — Уил сегодня не сдерживался, а?       — Пустяки, — он хмыкает, — уверен, что он так флиртует.       Джексон смеется, чешет нос, а другой рукой лезет в карман мантии. Лукаво улыбается — старческая кожа висит на щеках.       — У меня подарок.       — Я был хорошим пленным, аврор Джексон?       — Ты лицемерная дрянь, лорд, и я бы предпочел, чтобы ты развеялся прахом еще три года назад, но увы, — пожимает плечами, — без обид, Криса к тебе перестали пускать не просто так.       Он облизывает губы, скалится.       — Ах, да, аврор Кристофер. Как поживает его очаровательная дочь?       Вместо ответа Джексон двумя пальцами вытаскивает открытое письмо.       Он спрашивает:       — Мальчик бесится?       Воздух наполняется грозовым напряжением. Джексон сверкает глазами.       — О, мальчик в ярости.

***

      Завернувшись в колючий плед, Гарри под треск камина бездумно перелистывает справочник по артефактории. Читает:       «Артефакторика как наука совмещает в себе несколько основных дисциплин, в частности Руны, Древние руны, Трансфигурацию и Заклятия».       Читает: «Артефакторы используют заклинания для добавления предмету новых, не имеющихся в нем ранее, магических свойств. Важно помнить — артефактом может быть только неживой объект. По-настоящему умелые артефакторы ценятся в магическом мире также высоко, как и талантливые целители с той только разницей, что зарабатывают они, зачастую, больше".       Гарри не нужны деньги. Того, что не успели потратить родители, должно было хватить на скромную жизнь, но того, что неравнодушные маги отправили ему после войны, — хватит даже на то, чтобы содержать особняк, покорить несколько вершин и, определенно, заняться таким дорогим делом, как артефакторика.       Это не было его мечтой. Говоря откровенно, единственное, о чем Гарри мечтал все те годы, что боролся с Волдемортом, — выжить. Думать о будущем хотелось, но не думать о нем казалось более правильным.       Сейчас в костях поселилась усталость, тело все время кажется тяжелым и неподъемным. Иногда ему трудно встать с кровати, иногда трудно удерживать внимание на чем-либо дольше нескольких минут. Иногда Гарри смотрит в стену — на безвкусные обои с блеклыми цветами — спускается вниз, бродит, как потерянная душа, а потом снова заворачивается в одеяло.       Читает:       «Для любого зачарованного предмета важно наличие у артефактора нужного умения. Зачарование выглядит так: открытие ядра предмета + уровень того раздела магии, к которому причислено необходимое заклинание. Например, для создания портключа нужен не только высокий уровень артефакторики, но и уровень магии пространства. Часто специалисты в разных отделах магии создают магические коллегии для создании легендарных артефактов».       Гарри думал написать нескольким известным артефакторам с просьбой взять его в ученики, но все откладывает — то не тот день, то испортилась погода, то «ну, вот сегодня я и умру».       Сухой переплет книг и треск огня кажутся более привлекательными, чем незнакомые люди, льстивое «Мистер Поттер!» и очередная запись к целителю разума. Он делает глоток виски, катает по небу и фокусируется на жгущем горло тепле.       Чувство потерянности не радует. Точно перестало радовать с тех самых пор, как он сорвался и рискнул, — отправил сову. Сам. В Азкабан.       Вставать по утрам, бежать, гонимым любопытством, вниз и смотреть почту стало ритуалом. За последний месяц тугое волнение — единственное, что он чувствует, кроме постоянной скуки. Гермиона беременна. Не будет больше «мы покорим весь мир, Гарри» и «Гарри, мы должны съездить в Болгарию на чемпионат мира по квиддичу». Будут только тонны оправданий и совершенно обоснованных упреков «почему ты от нас отдаляешься?».       Гарри чувствует себя мудаком, но пока еще с маленькой буквы — кто, как не он имеет право им быть после всего случившегося?       Часы пробивают полночь. Комната, наполненная запахом пыли и моющих средств, тонет в тенях — даже несмолкающая Вальбурга сегодня чересчур молчалива. За окном собирается дождь, и его капли камнями бьют окна и козырьки. В голове шумит почти также сильно. Гарри делает глоток, откладывает книгу.       Иногда желание выбраться из кожи становится невыносимым.       Он знает, что нет смысла себя ненавидеть, когда у него есть тот, на кого он должен эту ненависть обратить, но Волдеморт далеко — и даже перечитанное за месяц письмо, которое в некоторых местах смялось настолько, что не проглядываются буквы, застыло в памяти мороком.       Тяжело после стольких ярлыков в итоге оказаться неудачником. Это разочаровывает — и в себе, и в мире.       Мысли развеиваются с мягким хлопком.       — Хозяин-полукровка, вам письмо.       Гарри закрывает глаза и вздыхает. Однажды он соберется с силами и, возможно, вырвет Кричеру язык за это обращение — бесит едва ли не сильнее, чем существующая во всем мире несправедливость.       — Положи рядом, — говорит он, не открывая глаз.       Если лежать дальше, вслушиваться в пение дождя за окном, в клокот ласкового пламени и не чувствовать себя так, будто разлагается заживо, то можно найти мнимое равновесие внутри — поглотить его или окунуться с головой. Гарри сжимает зубы.       Спрашивает почти против воли:       — От кого?       Кричер злобно усмехается — громко, так, чтобы точно услышал.       — Из Азкабана, сэр.       Гарри распахивает глаза, и если это не огонь поглотил комнату, то он понятия не имеет, почему чувствует себя так, будто горит.

***

      Иногда пленники заходились неустанным воем. Иногда шептали, но так громко, что в молчаливых стенах, где обычно слышны только падающие капли, сидеть становилось невыносимо. Крики, стуки, звук ломающихся от ударов костей. Обращение к дементорам, что обходили его стороной, слезливое и жалостливое «пожалуйста, не надо». Запах промозглости, тухлятины и гноя сочился, кажется, изо всех щелей — брезгливость приходилось душить в зародыше. Но ему, в отличие от остальных, было проще. Проще во всех смыслах.       Его слово, отражавшееся эхом в длинном коридоре, могло заткнуть парочку особо крикливых. Его смешок, раздавшийся в тишине, заставлял трусов жаться в углах и издавать наичуднейший запах незамутненного и такого искреннего страха.       Салазар, как же соскучился по слезам в глазах и горечи на корне языка.       Медитации помогали справляться. Он мог погрузиться внутрь себя настолько, что пропускал приемы пищи и некоторые из обходов. Он часто, особенно ночью, прощупывал свое магическое ядро — в очередной раз убеждался, что все еще жив. И что все еще — волшебник. Ошейник же — не проблема. Не большая, по крайней мере, проблема.       Однажды настанет день, когда он вырвет свободу зубами. Настанет день, когда то, что таится под маской напускного спокойствия, вырвется наружу. Желательно, конечно, чтобы рядом в этот момент был тот, чьи письма приятно пахнут солью, спиртом и щекочущим одиночеством, но и без него мир узнает, что ни одна тюрьма на свете не способна сдерживать его долго.       Прошлое письмо, пропитанное ненавистью, — запахом жгучего перца, щекочущего чувствительное обоняние, запахом застоялой плесени, — пробудило смех. Давно он так не смеялся. Высоко и каркающе. Так, что никто после этого не посмел издать и звука, — еще некоторое время стояла острая тишина. Увлекательный танец — шаг, еще шаг, поворот, неуклюжее па — на его «Гарри, ты считаешь мое присутствие в своей жизни необходимым» Гарри писал: «Я каждый день представляю, с каким хрустом свернулась бы твоя шея», на его «Гарри, разве твои друзья не могут тебе помочь? Ты принял неверное решение, отказавшись от моего предложения быть на одной стороне», Гарри писал: «Том, не думаю, что ты хоть что-то понимаешь в дружбе. В приюте было так плохо или это ты был уже тогда озлобленным человеком, к которому ни один здравомыслящий ребенок не приближался?».       Уколоть, вцепиться в глотку, раздавить ребра — Гарри Поттер, кажется, начинал что-то понимать. Сделать больнее, вывернуть наружу кишки, чтобы самому не чувствовать боль. Избавиться от нее. Сделать так, чтобы, по крайней мере, больно было не ему одному.       Упоминание Нагини он не простил:       «Дамблдор решил очистить свои руки, когда дал указание искать мои крестражи и отправил тебя на верное самоубийство. Моя душа — вот, что делало тебя особенным, Гарри Поттер. Как жаль. Получается, что твои родители погибли зря».       Он мог представить, как Гарри Поттер в очередной раз старательно переписывал письмо, чтобы неровные буквы все равно остались неровными, а некоторые завитки — чересчур сильными и кривыми. Он мог представить, как, склонившись, Гарри Поттер пишет, как двигаются его губы — пергамент весь провонял потом и незадушенными слезами — как пышет ненависть, а неуемная злость кипит под кожей, разгоняя кровь.       Сравнять с землей, вырвать из себя память, превратить чувства в оружие.       Он рискнул, указав в письме даты, когда стоит ему писать, — даты дежурства Джексона. Он рискнул, когда решил залезть чуть дальше, чем ему позволяли.       «Риддл, твоя неумная тяга к контролю начинает напрягать. Она, позволю напомнить, еще ни разу тебе не подсобила. Как и твое огромное эго. Серьезно, неужели никто из твоих слизеринских друзей не замечал, какая ты лицемерная мразь? Если бы хоть один из них знал, что ты не более, чем нарциссичная полукровка, никто из их общества даже руку тебе не подал бы.       Самонадеянность тебя погубила. Ты сидишь запертый под землей в уродливой, воняющей робе, но отчего-то продолжаешь мнить себя лордом. Хочу напомнить, как ты «спрятал» свои сокровища. Что же, помогло? Я искал их, скрываясь в лесу, пока ты занимался тем, что ставил на учет маглорожденных. Придурок, серьезно? Маглорожденные что, убили твою семью? Ты сам с этим прекрасно справился.       Не смей упрекать меня в трусости.       Ты живешь только потому, что я опустил палочку. Ты продолжаешь дышать только потому, что я не позволил тебе умереть. И я в очередной раз очень и очень жалею, что не избавил этот мир от любого упоминания о тебе. Ты должен быть предан забвению. Ни одна душа через сто лет уже не будет помнить о великом Волдеморте. Будут помнить только о сумасшедшем террористе, который пытался с помощью собственного страха подмять этот мир под себя. Ты не уникальный, Том. И никогда уникальным не был».       Письмо пришло именно тогда, когда дежурил Джексон. И это все, что он должен знать о состоянии Гарри Поттера.       В этих обшарпанных, вечно моросящих стенах выбитые на подкорке строки родниковой водой ложатся на язык, и будь он проклят, если в ближайшее время лишит себя этого.

***

      Холодный ветер забирается за ворот, взъерошивает волосы. Было идиотским решением выйти в промозглый октябрь в легкой куртке, накинутой на одно плечо, но так Гарри хотя бы чувствует тело. На мосту тихо, и, если абстрагироваться от шума машин за спиной, то можно утонуть в звуке течения Темзы. Представить, что Гарри сам — подводное течение, обтачивающее камни.       Разговор с Гермионой, кажется, высосал из него жизнь, — ту ее часть, которая бережно охранялась до наступления судного дня.       «Да, Гермиона. Нет, Гермиона. Со мной действительно все в порядке. Да, конечно, мы встретимся в эти выходные».       Он просто ей не сказал, что в эти выходные планировал захлебнуться в ненависти ко всему живому.       Письмо во внутреннем кармане бесит так же сильно, как бесит вечный дождь, как бесят попытки Скиттер с ним связаться, как бесит желание жалеть себя по поводу и без.       Он перечитывал его вновь и вновь, а потом еще несколько раз, и в каждый из них в нем что-то умирало. Возможно, дело далеко не в Волдеморте. Возможно, дело в самом Гарри. Он так и не принял, так и не простил, а кричать «они отдали за меня свою жизнь» значит не больше, чем посыпать асфальт пеплом.       Волдеморт пишет:       «Я дал ей три шанса. В первый я сказал «отойди, пока я даю шанс», во второй, как сейчас помню, «отойди, девчонка, и ты будешь жить». В третий раз я сказал, что если она не отойдет, то погибнет так же, как твой упрямец-отец. Она сказала: «Прошу тебя, только не Гарри», будто не знала, что я пришел за тобой. За нее просили, Поттер, и у нее была минута на размышления, но вместо жизни она выбрала смерть.       Расскажи мне, Гарри, каково это, когда живешь в долг?»       Строки отпечатались на обратной стороне век, и, если Гарри закрывает глаза, он видит их — выжженными и сочащимися.       Дамблдор часто говорил: «Они погибли за тебя»; Сириус часто говорил, как он похож на отца; а все, кто его встречал, говорили, что у него глаза Лили.       Петунья так ненавидела его за это.       Гарри никогда не позволял себе об этом думать, но само чувство выжившего росло в нем независимо от того, как много приключений было и как много было шансов все прекратить.       Умереть — значит предать их память. Остаться в живых — жить ради тех, кто не познал ужасов войны или от них оправляется.       Гарри кажется, что он и Волдеморт, единственные, кто все еще живет прошлым — в прошлом — хватаются друг за друга, как слепые котята, а на деле — пусти их в одну комнату — перегрызутся насмерть.       Он бредет по дороге к Гриммо. Накрапывает дождь. Гарри не может позволить себе умереть, но и жить совсем не хочется — хочется прийти домой, взять перо и напомнить, что «жалкая Меропа была так слаба, что отдала все силы своему сыну, Тому Риддлу, которого назвала в честь магла-отца». Хочется, чтобы острый кончик вспорол вены, чтобы фраза «в тебе всегда будет течь магловская кровь» отпечаталась внутри Волдеморта так же, как его речь про мать отпечаталась в нем.       «И ни один из них не будет жить спокойно, пока жив другой».       Ему еще никогда в жизни не хотелось так сильно придушить профессора Трелони.

***

      Звук падающих капель действует на нервы. В конце коридора какой-то заключенный всю ночь громко выл, и он поклялся себе разорвать его горло руками. Представлял, как по ладони стекает теплая вязкая кровь, как страх и ужас в бесцветных глазах стирает мертвая поволока. Медитации все время нарушались громкими мыслями, а подступающие к горлу воспоминания не исчезали и после длительных дыхательных упражнений.       Последние письма Гарри были до бессильной злобы пропитаны таким высоким уровнем самобичевания, что он на долю секунды усомнился в его здравомыслии. Пахло кислятиной, пахло гнилью и чересчур сильно — солью. Без запаха Гарри. Только слезы, злые, прекрасные слезы, что размазали несколько кривых букв. За следующим письмом пришло еще одно. С единственной, лаконичной фразой:       «Если представится возможность, я скормлю твое тело бродячим псам».       Очаровательно. Он усмехнулся. Ответил в тот же день:       «Ты настоящий романтик».       По решетке проходится магическая рябь. Всегда сопровождается приятным гулом — Салазар, как же он скучает по магии. Поворачивает голову, в дверях — новенький, свежий аврор. Спрашивает тихо и безучастно.       — Замена Кристофера?       Аврор говорит:       — Меня зовут Саймон, и я твой новый надзиратель. Из-за тебя, ублюдка, Крису пришлось написать заявление по собственному.       Он усмехается, поднимается с тюфяка, опирается на холодную мокрую стену — уничтожить каждый камень, сравнять это проклятое место с землей — смотрит прямо, с высоко поднятой головой.       Чтобы склонить его к земле, понадобится чуть больше, чем ошейник и несколько присужденных пожизненных. До сих пор смакует разочарованные лица Визенгамота, когда до каждого из них дошел смысл нахождения дементоров и Темного Лорда в непосредственной близости.       — Ах, как жаль. Надеюсь, это не причинило ему неудобств?       Аврор — высокий, скуластый — улыбается, и он, как никто другой, знает, что означает эта улыбка. Боль — всего лишь боль, и перетерпеть ее до смены Джексона совсем не страшно.       Прокатывающиеся искры по телу перестали удивлять еще в первый день, что уж говорить о долгих, смертельно долгих трех годах.       — Он просил передать «привет».       — Что же, — отвечает расслабленно, — всегда рад знать, что у моих друзей все в порядке. Как поживает его…       Искры из ошейника вылетают быстрее, чем он успевает закончить фразу про семью. Некоторые люди такие нежные, такие невыносимо сентиментальные, что дергать их нервы несколькими неловкими фразами становится скучно. Всегда одна и та же реакция — всегда, кроме тех ярких междустрочных посланий на пропитанных чувствами пергаментах. И пока его тело бьется в конвульсиях, пока по подбородку течет слюна, а хрипы заполняют камеру — лицо Гарри Поттера — потерянного и одинокого — стоит прямо перед ним.       Дамблдор совершил знаменательную ошибку, когда позволил своему золотому мальчику узнать правду — старый дурак не знал, что золотые мальчики ломаются с такой сияющей красотой.

***

      Прошло несколько месяцев с тех пор, как Волдеморт отправил ему последнее письмо. Гарри старался не считать, но не считать не получалось — три. Три письма, что он отправлял ранее, были проигнорированы.       В первые недели, как ему казалось, он не обращал внимания, а потом — потом заметил, что все чаще спускается вниз, все чаще спрашивает Кричера о почте, все чаще думает, размышляет, что же его ждет и чем можно ответить. Перебирал в памяти события, о которых умолчал, думал, как залезть к Волдеморту под кожу, как можно отравить того, чья суть насквозь пропитана ядом.       Этим зимним вечером чужая сова, постучавшись в окно, бросила на пол конверт и улетела. Этим зимним вечером Гарри, как подстреленный, понесся к письму с глухо стучащим сердцем, и только, когда до него начал медленно доходить смысл собственных действий, остановился. Сел. Гипнотизировал бумагу немигающим взглядом.       В течение трех месяцев, успокаивая собственную слабость, приучая себя к тому, что все это взаимодействие пора заканчивать, он тер себе руки до глубоких борозд, кусал губы до неприятных ран, откусывал заусенцы чаще обычного, да так, что приходилось использовать Экстракт Бадьяна. И в эти три месяца, чтобы уснуть без зелий и магловских таблеток, он строил диалоги, формулировал строки, представлял, что было бы, будь Волдеморт на свободе. До самого утра, и только потом — засыпал. Просыпаясь, бежал вниз — спросить про почту.       «Что было бы, будь он на свободе?»       Возможно, Гарри чувствовал бы себя нужным. Возможно, он бы пошел против собственных принципов и сделал все то, в чем клялся, а, возможно, он точно также вредил бы себе. Вредить себе лучше, чем вредить кому-то другому.       Целитель разума его однажды спросил:       «Почему вы не ненавидите его, мистер Поттер?».       Гарри ответил:       «Ненавижу».       «Но вы не желаете ему смерти. Мистер Поттер, ненависть, как чувство, предполагает формулу: либо он, либо я. Ненависть не оставляет пространства для маневрирования, она стремится уничтожить то, что мешает нам жить».       Гарри говорит себе: «Я ненавижу», а сам сидит, как приклеенный заклинанием, перед белым конвертом. Он тянет руку. Боится, что в один момент конверт окажется пропитан ядом, а в другой — страстно этого желает.       Под мозолистыми пальцами письмо ощущается теплым, и будь Гарри более оптимистичен, возможно, пошутил бы про беды с головой.       Гарри Поттер был оптимистом, когда шел на собственную смерть. Сейчас Гарри Поттер сидит в полузаброшенном доме с домовиком, который его ненавидит, и пытается выкарабкаться из ямы методом, который не одобрил бы ни один целитель разума.       Сердце прыгает в горле. От волнения и ползающих под кожей червей нестерпимо тошнит. Строчки бегают из-за тумана перед глазами, улавливая лишь: «Дорогой Гарри», улавливая лишь: «Вспоминается конец твоего пятого курса». «Что ты почувствовал?».       Он выдыхает, протирает глаза. Это надо заканчивать.       Гарри прикусывает губу, смотрит безотрывно. Решает: в последний раз. Он сделает это в последний раз.       Читает:       «Дорогой Гарри,       Я буду бесконечно счастлив, если ты все же решишь проявить немного сдержанности в своих следующих письмах. Вариативность угроз, безусловно, поразила своим многообразием, но мы же оба знаем, что ты не способен причинить такую боль другому человеку — даже мне.       Вспоминается конец твоего пятого курса. Я всегда с серьезностью подходил к вопросу твоего образования, как ты мог заметить, но даже такие поблажки не дали тебе возможность учиться и, что самое страшное, обучиться магии. Что ты почувствовал, когда использовал Непростительное заклинание на моей подчиненной? Стража все равно проверит этот текст, и я более чем уверен, что у тебя не возникнет с этим проблем. Непростительные заклинания все еще называются Непростительными?       Дамблдор должен был дать тебе возможность постичь совершенства прежде, чем водить по закоулкам моей жизни и рассказывать каждую мелочь. Возможно, если бы ты учился невербальной магии, как я в твои годы, учился лучше понимать и контролировать свою магию, то и наша дуэль не была бы похожа на посмешище. В любом случае, как протекает твоя длинная, наполненная беззаботностью жизнь?       Почитай на досуге книгу «Первые шаги в защитной магии», ее советуют на втором курсе, если мне не изменяет память.       С наилучшими пожеланиями,       Лорд Волдеморт»       Гарри касается строк кончиками пальцев, сглатывает, а потом смеется. Эти попытки в «я был таким хорошим» разбивают стекла перед глазами — запускают механизм защиты. Ему требуется вся воля, упрятанная в дальние углы, чтобы сделать то, что он должен сделать.              Он встретится с друзьями, он перечитает все книги про артефакторике в мире, он напишет письмо с просьбой взять его в ученики. На обратном стороне пергамента выводит криво:       «Хорошая попытка»       Пишет:       «Боль от смерти крестного была такой сильной, что даже ты не выдержал так долго находиться внутри моей головы. Прощай, Том. Не пиши мне больше».

***

      В чем ему никогда нельзя было отказать, так это в терпении. Он всегда мог скрыть свое желание получить нужное под стратегиями и толстой коркой льда. В молодом возрасте именно терпение помогло ему обрасти связями, не убить своих последователей в первые минуты близкого общения, изучить всю магию, до которой мог добраться в то время.       Именно терпение и страстное желание жить помогли ему, когда Смертельное заклинание выбило душу из тела, когда он пытался восстать и создать себе новое — из темной материи. Он жил гомункулом год, он год ждал, когда Гарри Поттер вернется из своего бегства. Он ждал его почти двадцать лет, и подождать еще какое-то время — не проблема. Для него в целом не существовало проблем, которые не могли решиться — с помощью или без.       Четыре месяца молчания, и после игривого, но обвиняющего последнего письма в адрес Гарри, не возымевшего успеха, он сосредоточился на магии.       Магия окружала — сами стены Азкабана были ее сосредоточением, а ошейник, созданный для сдерживания, напитывался связью циркулирующих рун. Долгие три года он выстраивал план, как можно впитать в себя силу смерти — силу угасающей здесь жизни.       Долгие три года он думал, как разрушить цепочку заклинаний, как приручить единственного возможного союзника, но письмо Гарри Поттера, отказывающегося от него Гарри Поттера, мотивировало сильнее, чем маячивший на горизонте запах свободы. От него никто не смеет отказываться. Ни последователи, ни, будь он проклят, Гарри Поттер.       Тонкие нити собственной магии, пульсирующей в венах, входили в резонанс с магией, заключенной в ошейнике, и без помощи извне он вряд ли способен распутать рунные цепочки в ближайшие десять лет. Шляпа не просто так распределила его в Слизерин. Не просто так он вел двойную игру долгие годы, чтобы не смочь расположить к себе даже такого скупого на эмоции человека, как Джексон. Джексон прекрасен в своей природе придерживаться нейтралитета, и с этим человеком играть в поддавки было приятно — намного приятнее, чем доводить Уилбура до нервного срыва и выводить на бешенство Саймона. Джексон, пожалуй, единственный, кто достоин остаться в живых хотя бы по той причине, что ему было весело. Тем более по той причине, что ему было весело.       В этот, как и в несколько предыдущих раз, он встречает Джексона почти у самой решетки. Спрашивает:       — Что сегодня?       Джексон понимающе улыбается.       — Без изменений, лорд, — приваливается к стене, — Гарри Поттер упрям.       — Да, — отвечает он, — этот мальчишка всегда знал, куда следует бить.       — Не будь к нему столь суров, лорд. Сам же сказал — мальчишка.       — Джексон, — он смотрит ему в глаза. Улыбается. — Джексон, дай мне ключ от ошейника.       Первое правило работы с легиментом — не забывать о том, что он легимент.

***

      Шестнадцать писем. Шестнадцать писем, брошенных на столе, мозолят ему глаза четыре месяца. В каждом из них — обещание вырвать сердце. В каждом — признание в том, что чувствует себя неполноценным, поломанным, разбитым. В каждом — прощание: резкое, грубое, иногда — тщательно скрытое очередной ядовитой фразой, иногда — до зуда в деснах приторное.       Шестнадцать писем назад Гарри принял решение. И решение это, к большому разочарованию, не освободило. Оно заключило его в цепи, заперло в клетке из терна и горькой полыни, заставило захлебываться соплями и ненавистью к себе — борозды с рук теперь выведут только врачи из Мунго.       Гарри поговорил с Гермионой. Сказал, что думает над тем, чтобы уехать подальше, — не начать новую жизнь, но постараться забыть старую.       Гермиона сказала:       «Какой смысл бежать, если от себя убежать ты не сможешь?».       Гарри посмеялся. Гарри сказал, что поедет учиться. Куда-нибудь. Куда — не уточнил, но в планах и фантазиях рассматривал восточную Африку — подальше от вечно моросящей, холодной Англии и подальше от воспоминаний.       Шестнадцать писем назад он попытался вырвать из себя жизнь и положить ее на алтарь приглушенных надежд и мечтаний, а теперь — теперь Гарри сидит с семнадцатым письмом в руке перед камином. Потрепанная сумка середины двадцатого века — одного из старших Блэков — стоит рядом. Не удерживает, но примагничивает — ты все решил, отступать некуда.       Вещей оказалось мало: носки, трусы и зубная щетка. Мешок галлеонов — пару тысяч на первое время, потом Кричер пришлет еще.       Серые стены мэнора тускнеют на глазах, а Вальбурга, видимо, чувствуя неладное, в глубине дома напевает старинную колыбельную:       «Свет его — это свет любви,       Тьму прогонит он, смотри,       Освещать будет нас с тобой,       Ты увидишь силу любви живой».       Семнадцатое письмо жжет ладони белладонной, и страх, засевший в ребрах, не дает дышать.       «Я бы хотел тебя никогда не знать».       Гарри рвет его пополам.       «Я бы так хотел, чтобы твоя мать не смогла вытолкнуть тебя на этот свет».       Рвет на четыре части.       «Как много тебе нужно разрушить в моей жизни, чтобы ты был доволен?».       Кусочки пергамента летят в камин.       Ему бы поспать, но сна он не видел с тех самых пор, как начал лезть на стены и кусать себя за руки, чтобы успокоиться, а, возможно, с тех самых пор, как узнал, что за ним открыта охота.       Портключ настроен на пять утра, на часах — половина пятого. Кричер бродит по дому — одинокий и потерянный. Гарри мог забрать его с собой, но Вальбургу так никто и не смог снять со стены. Кричер будет ей верен до самой смерти.       Дом, окруженный защитными чарами, останется на месте — останется маяком, местом, куда можно вернуться после путешествия. Артефакторика — не самая плохая альтернатива, и, возможно, через несколько десятков лет Гарри позволит себе мастерскую, дом на берегу моря, собаку — черную и непоседливую.       Бревно в камине ломается пополам, несколько тлеющих угольков застревают в решетке. Искры взлетают вверх, и есть в этом что-то гипнотическое, что-то неуловимо прекрасное, что-то такое, из-за чего Гарри даже не успевает среагировать, когда в комнату входит он.       Высокий, широкоплечий. Том Риддл. С непослушной прядкой у самого лба, льдистыми глазами и улыбкой — опасной и острой.       Гарри пялится на него некоторое время так, словно нашел подтверждение, причину, почему он был обязан вернуться к лечению целителей разума и не пытаться справляться с этим в одиночку. Щиплет себя за тыльную сторону ладони, и Том это замечает.       Улыбается шире, смеется.       Гарри вытаскивает палочку.       — У меня есть вопросы, — говорит он и встает, отходит в сторону так, чтобы их разделял диван.       — Возможно, у меня есть ответы. Что тебя больше всего интересует?       Гарри некоторое время думает. Рассматривает. Если бы он и рассчитывал когда-то вновь его увидеть, то в облике монстра — змеевидного демона с узкими щелями носа, бескровными губами и чешуей на лице. Том Риддл не такой.       У него острые скулы, полные жизни губы и хитрый прищур. Ямочка на щеке, прямой нос.       Гарри спрашивает:       — Как ты сюда попал?       — Я сбежал из Азкабана.       Гарри выдерживает паузу.       — Ну, это очевидно.       — Действительно.       — Я спрашиваю, — Гарри едва заметно меняет положение ног, становясь в боевую позицию, — как ты попал сюда. В мой дом. На нем чары.       — О, — Том оглядывается. Улыбка не спадает с его лица. — Я уже был здесь, и всегда приходил с миром. В том числе и сегодня.       — С миром.       Том кивает.       — Ты.       — Поттер, перестань за мной повторять, это раздражает.       У Гарри, даже если бы он и хотел, не получилось бы удержать лицо. Ситуация неоднозначная. Странная и пугающая.       Возможно, аврорам уже донесли, что Темный Лорд решил перестать пользоваться их гостеприимством. Возможно, аврорам уже поступил приказ проверить его дом — на всякий случай. Возможно, Гарри просто сошел с ума и видит то, чего видеть не может.       Он спрашивает:       — Ушел с фанфарами?       Том хмыкает, тянет уголок губ вверх.       — С фейверком.       — Круто, — говорит Гарри просто для того, чтобы что-то сказать. — Круто. Я уезжаю.       Том делает два шага вперед, но останавливается, когда Гарри наставляет на него палочку. Крестражей больше нет. Два слова, всего два непростительных слова, и он, Гарри, станет свободным. Сожжет наконец коробку.       — Куда?       Гарри пожимает плечами.       — Учиться. Хочу стать артефактором.       — Хорошая новость. Ты заручился поддержкой мастера?       — Нет, — Гарри не опускает палочку, — хочу для начала поездить по миру. Посмотреть разные ветви магии, избавиться от воспоминаний.       Том хмыкает. Говорит:       — Проще будет наложить на себя заклинание Забвения.       — Или сначала убить тебя, а потом — себя, чтобы этот мир наконец-то избавился от любого упоминания о нас.       — Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь.       Гарри, сердце которого вот-вот остановится, делает маленький вдох. Он знает, что не сделает. Том знает, что не сделает, но с палочкой перед ним — намного спокойнее.       Гарри не знает, как поступить, хотя, по всем законам — магии, правосудия и жанра, он снова должен сделать то, что должен. Отправить Патронус в Министерство. Задержать преступника. Поступить правильно.       — Ты не ответил на мои письма.       Гарри снова не удается сдержать лицо. Щеки покалывает.       — Я же сказал, чтобы ты больше мне не писал.       — Я не делаю то, что мне говорят, Гарри. Я делаю то, что хочу делать.       — И как? — Он не может себя остановить. Улыбается. — Как успехи?       Том пожимает плечами.       — Все относительно. Я захотел встретиться с тобой. Я встретился.       — Потому что я не ответил на письма?       — Потому что, — Том злится, и, когда он злится, его челюсть — сильная и волевая — уходит в сторону, — я так захотел.       — Прекрасно, — говорит Гарри. Повторяет. — Я уезжаю.       Они молчат некоторое время, смотрят друг другу в глаза, не отрываясь. Гарри видит свою погибель, и, возможно, будь его конец смертью, он бы вздохнул от облегчения.       — Нам есть еще, что сказать друг другу, — говорит Том.       Гарри смотрит на часы. Осталось две минуты. Должен успеть.       Он опускает палочку, прячет ее в карман. Подходит ближе, но медленно. Выверяет каждый шаг. Говорит:       — Кто тебе сказал, что я буду тебя слушать?       — Ты все еще не вызвал авроров, Гарри, очевидно, что ты хочешь меня послушать.       Аккуратное движение в задний карман, достать двумя пальцами.       — Дамблдор говорил, что самая темная магия оставляет следы. Ты знал, что внутри меня был твой крестраж?       Удивленное лицо Тома должно украшать первую полосу «Ежедневный Пророк» — поднятые брови, чуть приоткрытый рот. Шок. Гарри касается его руки.       — Нам действительно нужно многое обсудить.       Руна связи нагревается. Том не успевает отдернуть руку, когда в тот же миг на его запястье образуется едва уловимая, тонкая магическая нить.       Гарри смеется — на его руке она ощущается ничуть не лучше ошейника.       Говорит:       — Через минуту сработает портключ, и я очень надеюсь, что ты бывал в восточной Африке, потому что в противном случае мы воспользуемся магловским способом передвижения, чтобы оттуда убраться.       — Я убью тебя, — говорит Том.       — Ты уже пытался. Можешь попробовать еще раз.       Перед тем, как вихрь аппарации закручивает их обоих, Гарри призывает сумку Акцио и видит, как гламур Волдеморта подергивается туманной дымкой.