Поймай меня, ты сможешь

— Да, — отвечаю на панике, ерзаю на сиденье и присасываюсь к остаткам козинака, чтобы чем-то занять рот и не продолжать разговор, но ловлю на себе такой взгляд Рогова на красном сигнале светофора на перекрестке, что выплевываю вместе с парой семечек: — А тебе какое дело вообще? Я нарываюсь? Ответ очевиден: всеми правдами и неправдами. Ощущение, что какая-то часть меня отчаянно хочет, чтобы мы с Роговым перетерли вслух то пьяное происшествие в лесопарке, и все точки наконец встали над чертовыми «и». Почему он вдруг вступился за меня, хотя мог вытолкнуть из кустов и избавиться от ненавистного Пашки Мечникова одним махом? Вкатать тонким слоем в асфальт: ведь дворовые мутного движа с другим парнем, а уж тем более с чужаком, не простили бы — и со мной из одной бутылки впредь пить бы не стали. Это сейчас, когда наши дорожки с ними разошлись естественным образом, а общение свелось к одному тусичу в месяц с пивчанским по старой памяти, подобный расклад уже не кажется трагедией галактического масштаба. Но тогда наш мир сосредоточен был почти на сто процентов в пределах родного спального района, и репутационный урон мог бы… ну, пожалуй, меня уничтожить. Откуда в Рогове столько благородства взялось? В честь чего? Мне и ссыкотно, и жутко интересно узнать. И старые, пугающе дерзкие мысли, которых я старательно избегал еще тогда, вновь лезут в голову. Нет, лучше даже не начинать! Паш, забей на них. — Никакого. — Рогов делает рожу кирпичом и требует: — В салоне не мусори. Вот собака страшная. Как замечать, с кем и куда я хожу и переписываюсь, так мы первые, а как пояснить за базар — так сразу в кусты. Я подбираю, ноги шире раздвинув, сладкие семечки с сиденья и уже собираюсь в рот сунуть, но Рогов вдруг на меня гаркает громко: — Сдурел?! Куда в рот?! В окно кидай! Глистов жопных хочешь? — Рогов, ты сам жопный глист — зачем так орать?! — кричу на него в ответ раздраженно, но давлю кнопку и послушно вышвыриваю семечки в окно, тотчас закрывая обратно, спасаясь от крупных капель дождя. Ух, меня аж бодрит круче, чем Назара от пары шотов эспрессо. Смотрите на него, как завелся-то! А ведь ловко прикидывался скромной равнодушной ветошью. — Микробы первые пять секунд хавку не трогают! — Это тебе кто сказал? — рычит Рогов, газуя на зеленый. — Все так говорят! — Пф-ф-ф! — издает Рогов звук вскипающего чайника, крепче впиваясь в руль, будто срастись с ауди собирается на атомном уровне. — Как врач будущий… — …ветеринар, — напоминаю сардонически. — Мои пациенты тоже с пола жрут, — парирует Рогов. — Так что не вижу большой моральной разницы. Дальше мы едем в надутом тупорылом молчании. Я скатываюсь по спинке сиденья, упираясь коленями в бардачок, а подбородком — в ремень безопасности, и пишу Назару, что мы в пути. Не застрянь мы в пробке по направлению к центру, которой тут в это время быть, по-хорошему, не должно, мне было бы легче гордо и с достоинством выдержать тишину. Но в ней столько вопросов вертится и моего не погасшего со временем любопытства. А Рогов — вот он, рядом сидит, барабаня по рулю в такт песне, играющей в динамиках его раздолбанного телефона, валяющегося на приборной панели с открытой вкладкой навигатора. Дорога в обе стороны украшена бордовым. «Ты Венера — я Юпитер… …Ты Москва – я Питер На одной орбите опять…» — Ну и… тебе как, интересно? — спрашиваю, сунув обертку из-под козинака в карман. — Что? — отзывается Рогов напряженно. «По пятам друг за другом ходим… Как ты там? В моём телефоне…» — В универе. — Я пожимаю плечами. Просто мы едем вдвоем в скучной пробке, и вместо того, чтобы придумать повод продолжить разговор с Диляром в чате, я решаю потрогать повисшее в воздухе напряжение брошенной на полпути истории. С тем, как мы разминулись с Роговым после школьного выпуска. Неожиданно молча, без фееричной сцены, скандала или драки. Зашагали вдруг в разные стороны, не сказав друг другу — куда. Вернее, он-то знал. Подбрасывал же меня тогда до универа на подачу документов. А мне в ответ никто не обещал отчитываться, разумеется. Но я привык информацию о Рогове получать в первых рядах. Он вечно терся поблизости, ни на секунду не позволяя забыть, чем живет и чем дышит, и вдруг… исчез по-английски, без весточки. Из жизни моей, из нашего двора. «Неспроста не подобрать пароли… К твоему сердцу, что ли…» Я видел его в списках сдачи ЕГЭ по биологии. Внезапно для всех, а может, и для самого себя, он соскочил в начале одиннадцатого с дорожки «просто отбрехаюсь от школы» с интригующим выбором в пользу естественных наук. Как выяснилось, подался в ветеринары. Не решение же одного дня. Колись! «Скажу спасибо городам Что не разделили нас…» — Ага. Нравится, — после продолжительной паузы формулирует Рогов и, пусть мне плохо видно за капюшоном красной толстовки выражение его лица, по тону кажется, что ему даже это банальное слово дается с трудом. Будто Рогову неудобно за свое «нравится», за самого себя. Что его может интересовать что-то, помимо пивчанского, ауди и баранки такси, которой его отец зарабатывает на жизнь. Классная профессия, спору нет. И порой достаточно прибыльная. Отец Рогова одно время разъезжал по городам на арендованной тачке премиум класса и какого-то важного перца, опоздавшего на рейс, срочняком из Ростова в Москву довез, так ему знатно забашляли: Рогов месяц подаренные с той получки кросы ревностно протирал тряпочкой что в школе, что на улице. О, эти блядские кросы! Как они мне глаза намозолили. Я все про них знал. Что американские, что фирмак, какая длина и ширина в дюймах или сферических лунтиках, или чем там американцы ноги измеряют?.. Хвастовству Рогова не было предела. Моим рвотным позывам при упоминании Роговской обуви — тоже. Уверен, он их на ночь у кровати оставлял. Не дай бог кто в форточку залезет и спиздит. (Я одно время даже реально подумывал Рогову устроить профилактический пересер. Типа подойти ночью в его окно подышать из-за решетки, благо жил он на первом этаже.) Но не в кросах дело, конечно, просто… Рогов как будто для таксования, которое ему отец пророчил, не годился. И вся эта пурга со «сдам минимум, и гори оно синим пламенем» однажды рассыпалась, подтвердив догадки. Откуда-то появилась биология, не дававшая покоя моему воображению. Почему именно она? Как Рогов уломал Инну Валерьевну взять его в класс углубленного изучения? Сплошные вопросы. «Зачем мне быть отдельно от тебя Ведь я так не хочу сейчас…» — Я у кошки соседской, — говорит вдруг Рогов, когда мне уже верится, что мне не выкатят никакой истории на этот счет, — роды принял. — А? — Я поворачиваюсь к нему всем корпусом. — Чего? — Галю помнишь? — спрашивает Рогов. — Угу. Галчонок у нее погоняло среди жителей окрестных домов. Такая не от мира сего девчонка лет на десять нас с Роговым младше. Шатается по улицам в одиночестве, с другими девчонками не играет, никому ни слова не скажет, если в лоб вопрос задать — а сядет на качели, так давай трындеть сама с собой. Часами может качаться под скрип металлических цепей и что-то бормотать, а потом встанет и уйдет. Ну типа… ладно. Мало ли у кого какие увлечения и странности? Частенько ее вижу на детской площадке на качелях. В любую погоду, даже в пургу зимой. Живет в одном падике с Роговым. Вернее, он-то адрес сменил, судя по всему. — И? — подбадриваю я нетерпеливо. Не понимаю, каким боком тут Галчонок. — Она нам в дверь позвонила, я один был в хате. — Рогов дергает плечом и чуть-чуть продвигается вперед по дороге вслед за джипом. Мы снова встаем в пробке намертво. — Говорит, помогите, у нас Олеся рожает, никого дома нет. — А ты что? Пипец. Я в шоке. Чтобы Галчонок сама с кем-то заговорила? И не с кем-то, а именно с Роговым? Он реально кому угодно способен в доверие втереться. — Ну а я ебу, кто такая Олеся? — уголки губ Рогова подергиваются, и я тоже начинаю без причины лыбиться, его слушая. — Я короче… аптечку, перчатки медицинские взял, в подъезде уже за Галей иду и в гугле вбиваю: «Как принимают роды у женщины»? — Ап-хп-хп… Что? — захлебываюсь ржачем. — Ты реально думал, что там женщина рожает?! А скорая как же? — Да блин, я с бодуна был. — Рогов сам не выдерживает и говорит сквозь низкий, отрывистый смех: — Вообще башка не варила, что, куда, зачем… Прихожу, а там кошка черная на диване — и из нее уже первый котенок привет передает. — И ты ей?.. — У меня глаза на лоб лезут. Не представляю, что бы сделал в такой ситуации. Растерялся бы сперва. А потом бы маме позвонил на консультацию, она на даче у нескольких приблудных кошек роды принимала. Потом замучилась с передержками договариваться и раздавать котят в хорошие руки. — Сам?.. — Угу. Помог стать счастливой мамочкой, — усмехается Рогов. Капюшон толстовки сползает с его светлых волос, когда Рогов подается ближе и заглядывает в боковое зеркало с моей стороны, прежде чем перестроиться. Чувствую слабенький запах фруктовой жвачки. Ему никогда не надоедает. — Гугл помог, точнее. Ну там очистка околоплодного пузыря, пуповина. Мы с Олесей часа два рожали. — И сколько вышло? — спрашиваю, даже жалея немного, что пробка где-то впереди начинает рассасываться, и мы потихоньку набираем скорость в потоке машин. — Не поверишь. — Рогов выдерживает торжественную паузу. — Одиннадцать. — Одиннадцать котят?! Как они там поместились? — Природа вообще удивительная штука, — философски изрекает Рогов. Я смотрю на него немного иначе, чем десять минут назад. Рогов-то, походу, по жизни человек достаточно неравнодушный. Ну типа… пойти с бодуна два часа рожать с кошкой соседской девчонки. — И ты тогда понял, — уточняю, продолжая докапываться, — что судьба? Ветеринарка? — Да нет конечно, — фыркает Рогов. — Не в тот же день. Просто одно на другое наложилось со временем. Ну и вспомнилась Олеся, когда выбирал, че ближе по духу. Что легко было. Будто… у меня руки знают, понимаешь? Я киваю, не понимая до конца, но очень ярко отчего-то представляя, как Рогов держит новорожденного котенка и спокойно обрабатывает срез кошачьей пуповины зеленкой. — А Галчонок, — возникает у меня закономерный вопрос, — их всех оставила? Котят твоих? — Неа. — Рогов хмурит светлые брови. — Она с бабкой живет, оказывается. Та вахтершей работает в общаге, пыталась по студентам предлагать, но штук пять разобрали самых красивых, остальные никому не приглянулись. Пришлось передержку оплачивать, пока не нашлись хозяева. — Ты оплачивал? — спрашиваю тихо. — Ну а кто еще? — фыркает Рогов. Ого. Рогов, ты сдурел? Перестань быть таким милым. — Ясно. — Я не собирался проникаться к Рогову. Ни сегодня, ни в целом. И не понимаю, как с этой его версией разговаривать, в каком хотя бы тоне. Поэтому из меня лезут сплошные банальности. — Круто. — А ты? — прилетает мне в ответочку. — Что я? — веселюсь, догадываясь, к чему он клонит. — Думаешь, я глобус спас из огня? — Ладно, с тобой все ясно, — заявляет Рогов. — Ты в десятом классе единственный, кто называл с ходу столицы всех стран, в какую ни ткни. — Откуда ты?.. — спрашиваю, опешив. — Пф! Ты думаешь, кого географичка в пример ставила тем, кто горючие сланцы с медью на контурных картах путал? — О боже. Кошмар какой. — Ты? Мой ночной, ага. Это я путал, если что. — Лол. Объяснить разницу? — Можно я тебя сразу козинаком заткну? — А есть еще один?! — На крайний случай. — Он сейчас! Молю! — Бардачок открой. «Ты Венера – я Юпитер Ты Москва – я Питер На одной орбите опять…» В бардачке реально лежит вторая козиначка. Я абсолютно счастлив. Просто колесить по мокрым дорогам под тяжелым летним дождем, щурясь от солнечных лучей, ныряющих в просветы между тучами. В прохладной тачке с работающим кондеем, почти высохнувшей куртке, слушая приставучий мотивчик песни, которая у Рогова крутится на тихом повторе. Крайне необычные ощущения. Как и сбивающее с толку чувство разочарования при виде вывески антикафе, у которого Рогов паркуется. Там, когда из тачки выйдем, чую, хрупкая, тонкая атмосфера, воцарившаяся в пути, неминуемо лопнет. И мы сидим с минуту молча, прислушиваясь к накрапыванию капель о лобовое стекло. Я… по нему скучал?