Истинный

Это случилось рано утром, в четверть восьмого, в 7:15 дневного начала, когда циферблат часов, похожий на идеально круглый сладкий торт, был разделен минутно-часовыми стрелками так, будто кто-то захотел с жадностью съесть куда больше, чем ему было дозволено — четыре десертных куска вместо милостиво разрешенных трех. 7:15 — пятнадцать минут чужой агонии, чужого всеобъемлющего страха, чужого прерывистого дыхания, паром пачкавшего ткань его рубашки; пятнадцать минут его неверия, его собственного испуга, рьяно вспаханного на поле удивления, непринятия и неожиданной склонности к документированию времени. Суо запомнил. Часы хозяйки ателье смотрели на него с витрины — на него, дрожащими руками державшего страдавшее от судорог тело, обычно такое сильное и непреклонное, но тогда обмякшее от слабости, несчастья и безволия, ударом божественного рока нанесенного на самый закаленный нрав, который Суо когда-либо знал в своей шестнадцатилетней жизни. Тело, изможденное злачной похотью. — С..суо... Голос Сакуры вибрировал от застрявших внутри всхлипов, с отчаянием раздиравших его грудь, икотой безудержно пускавших рябь в столь хрупком сердце, ранее не знавшем безграничность своих физиологических возможностей. Он с надеждой цеплялся за рукава, за темную зелень школьной формы Суо, царапая ногтями основание его шеи, золотые пуговицы, аккуратно пришитые к обозначенным выкройкой местам — все в бесхитростном наитии, в желании отодрать, выдернуть из покрова эпидермиса жар, болезненно мучивший нутро. Жар, языками пламени разошедшийся по ярко-красной крови, спекшейся на искусанных губах; жар, пустивший по мощному мужскому стану стадо панических мурашек — застывших в собственной тревоге, безобразием множественных точек оставшихся на локтях, груди, ногах. Иглы боли впились в эти чудовищные кратеры, бугрясь внутри фумаролами экстаза, заставляя юношу стыдливо млеть и умирать — экстравагантно медленно, под диктовку неизведанного, крошащего основание его силы в мелкую щебневую пыль. — АААААААААА!!!!!!!! — он бил кулаками еще не нагретый солнцем уличный асфальт, чувствуя вместо спасительной прохлады один лишь жар, разъедавший пространство его мысли. Капли крови капали с костяшек, обезображивая давно застывший битум и белоснежный шелк, обычно приятно прилегавший к коже, как любил подмечать Суо, но сейчас — удушавший его тисками неутешительного горя, которым был проникнут его друг. Сакура сжимал грудь Суо, тряся в поисках ответов и спокойствия, ударял ни в чем не повинное дорожное покрытие, ожидая выкинуть, вытолкнуть из себя початую мерзость состояния. — Что... со мной проис...ходит?! Вопрос, полный безысходности — такой вопрос сшибает с ног сильной штормовой волной, острием пиратской сабли толкает на судьбу стать акульим кормом. Все для того, чтобы уяснить одно — обреченность, опечаленную жизненным концом. — С..суо?? Пожалуйста... пожалуйста! Помоги, прошу.... Сакура и сам не понимал, чего в сущности просил. Он хотел избавиться от жара — внутри все горело пламенным огнем, уничтожая всякий здравый смысл. Внизу неприятно хлюпало, слипалось, и Сакура не придумал ничего лучше, кроме как списать влажность между ног на пот, вызванный неожиданной горячностью. Его друг, напротив, казался островком долгожданной желаемой прохлады, первоосновой мировой надежности, где его не способен был бы настичь этот назойливый смертельный жар. Затрудненное дыхание, мучительное головокружение, кроваво-красный цвет лица, опасно красный, «болезненный» в знакомой всем влюбленным степени — Сакура дымился от эмоций, от неизвестной парадигмы чувств, не похожих на все те душевные ухищрения, что он ранее испытывал, что ему посчастливилось испытать. От Суо веяло прохладой, безопасностью и целью, искомым смыслом жизни Сакуры, не пойми откуда взявшимся, но таким ярким, таким острым, выгравированным в сознании клеймом принадлежности кому-то. Кому-то безымянному, чье имя висело в воздухе тяжелым неподъемным напряжением, вовремя заткнувшим рот, изо всех сил старающийся не пропускать сквозь губы, сжатые в тонкую оборонительную линию, странные, чудовищные звуки, практически «пошлые» — такими их назвал бы Сакура, если бы мог вспомнить подобную характеристику явлений. Сакура тянулся к Суо, и не только руками, блуждавшими по складкам ткани и чужим участкам кожи, покрытыми бусинами холодного тревожного пота, но также сердцем — всем тем, что у него неиронично было, не беря во внимание отличную физподготовку и полезную драчливость. Казалось, Суо был, являлся, представлял собой нечто, что невозможно было описать словами — это нужно было ощутить, прижавшись всем телом, обнять, уверовав в реальность ощутимого, вдохнуть. Полной грудью цветочный запах всемогущей матушки природы, обуревавшей все слабое, трясущееся от неравномерных всхлипов естество Сакуры, так и оставшееся для него анонимным, непонятым, сожженным. Отложенным до лучших времен — в кабинете врача. Все это время сам Суо не мог пошевелить и пальцем. Руки, находившиеся на торсе Сакуры, пребывали в треморе — как и все его сознание, сфокусировавшееся на последних научных достижениях медитации. «Снижение уровня стресса и улучшение когнитивных функций» — то немногое, что вспоминалось машинально, подкреплялось каждодневной утренней рутиной и помогало держать себя в узде хладнокровного достоинства, заслужившего уважение ровесников и внушавшего чистосердечный страх у хулиганов. Эффекты медитации были для него несоизмеримы, но каждый раз до крайности полезны. Он взывал к ним с душещипательным старанием настоящего мученика, активно пытаясь отвлечься, забыться и не переходить черту. Оставить собственные страстные желания в пределах страдальческих терзаний. Не сделать ему больно. Не принудить к срыву, таящемуся за точкой невозврата. Было сложно. Настолько сложно, что Суо терялся в ощущениях, терял нить повествования, служившую светочем редкого рассудка в лабиринте размышлений. Терялся в запахе цветов японской вишни, интимной сладостью доведшего его до буквального помрачения ума. Кислинкой спелой сливы заставившего его с оголодавшим вожделением хотеть еще — прокусить изящный изгиб шеи выступившими вперед клыками, с жадностью испить чужую кровь и пустить по каналам вен альфа-ферромон, помечая собственность, заставляя слабую омегу мгновенно подчиниться, в голос громко застонать и измотанно упасть в его объятия. Этого хотелось, в самом сумасшедшем смысле. Но Суо должен был. Должен был держать себя в руках. Должен был прогнать от взора миражи пылкой, безумной близости — где омега бы сжимал в беспамятстве полотна белых простынь, икры широко разведенных ног и то, что было в нем, ранее с иллюзорной нежностью маньяка вбивавшемся в податливое тело. Сакура был омегой. Однако Суо не посмел бы забыть, что, прежде всего, Сакура был его лучшим другом. Сакурой Харукой, капитаном класса первогодок Тамон старшей школы Фуурин. Натура альфы заботливо подкинула картинные детали — возлежавший на простынях омега быстро приобрел знакомые черты, смотря на него разноцветными глазами — подернутыми дымкой похоти и несусветного влечения к нависшим над ним альфе. Суо глубоко вздохнул. Ситуация начинала приобретать если не плохой окрас, то катастрофически омерзительный в ближайшей перспективе. Он не мог потерять его доверие. Он не мог причинить ему страдания. Какое он имел на это право? — СУООО!!! Яростный крик раздался со стороны Анзая, дравшегося с кучей имбецилов, с которыми их маленькая группа, спокойно направлявшаяся к школе, так и не смогла, не успела справиться должным образом. Все случилось слишком быстро — Анзай на пару с Ниреем не отследили тот момент, когда Сакуре, их горячо любимому лидеру, стало непоправимо плохо и когда Суо, этот чуть ли не самый дисциплинированный парень во всей школе, в спешке направился к нему, чтобы помочь, но вместо помощи встал как вкопанный, тяжело дыша и не отводя испуганный, встревоженный взгляд от фигуры Сакуры, вследствие действий, подсказанных организмом, давшим сбой, услужливо вставшего на свои колени. — ОЧНИСЬ, ТВОЮ МАТЬ! — Анзай старался, как мог: как может бета, обожавший апельсиновые дольки и голливудские боевики в кинопрокате, защитить то, что до конца сам не понимал. Он мог быть уверен лишь в одном: пока Сакуре плохо, нужно во что бы то ни стало стать ему опорой. И он искренне старался стать этой опорой, хоть на миллисекунду блядски тягучего времени, ощущавшегося словно целая вечность — вечность этой бесноватой суматохи, где в каждый удар нужно было вложить больше силы, чем обычно: за Сакуру, за Суо и, безусловно, за себя. Такой же логики, определенно, придерживался Нирей, впопыхах раздавая удары кулаками и методично применяя «мокрицу», индивидуальной прием из боевого арсенала Суо. Вот уже которую минуту игнорировавшего происходящее на улице. — Эй! — здоровый парень университетских лет откинул бедного Анзая стремительным пинком в живот, из-за чего тот упал навзничь, потеряв равновесие и крупицы воздуха, помогавшие ему дышать сквозь поток адреналина. Парень довольно усмехнулся. Он повернулся к Сакуре и Суо — усмешка стала шире, перешла в оскал, воистину заурядно тошнотворный. — А че?? Только одноглазому разрешено трахнуть этого омегу? Суо наконец прервал томительное «молчание» своих рук и обнял Сакуру. С силой, с уверенным нажимом, вызвав у того разгоряченный вздох. Он слышал разговоры сквозь туман, не стараясь облечь произнесенное в ясные слова и выражения. Все, чего ему хотелось — обрести контроль над ситуацией, при этом виртуозно балансируя меж двух ужасных крайностей: прекрасным ароматом непорочной очаровательной весны и необходимостью помочь товарищам, взявших на себя всю ответственность за безопасность города. Внутренние чаяния, находившиеся на поверхности юношеского сердца, видели в балансе очевидную бессмысленность — ведь Суо и его альфе хотелось завалиться набок, утонуть в инстинктах и в этом диком ферромоне, завладевшем его сущностью, всем его мозгом и душой, всеми его простыми, не столь высокопарными надеждами. Суо медленно терял себя. — Ха-ха! Реально! Вместе долбиться будет веселее! — подхватил другой, чудовищно противно облизнувшись. — Давненько мы не мутили групповух... Нирей со всей дури ответил джебом на незаконченную речь. — Как ты смеешь, мразь, говорить такое! Анзай впервые видел его таким: злым, разгневанным, потерявшим власть над милым обычным собой. — Ты не достоин даже его взгляда, падаль! — ЧЕ, сказал, ебнутая мелочь??!! Нирей заскулил от боли, согнувшись пополам. Его собственных сил изначально не хватило бы, чтобы нанести какой-либо существенный урон потенциальному врагу, но Нирею было глубоко и искренне плевать — один лишь факт того, что кто-то посмел так грязно, так отвратительно высказаться о Сакуре-сане... об их лидере, иногда обидчивом, иногда вспыльчивом, иногда очень даже грубом, но всегда, всегда, всегда таком заботливом и преданном... Его не собирались никак жалеть. Ноги, обутые в дорогие кроссы, пинали это маленькое, хрупкое, безобидное «солнышко», задыхавшееся от струек крови, совершенно безжалостно, вымещая на нем всю накопившуюся с утра агрессию и адреналин, лихорадочно перемешанный с нездоровой стимуляцией, вызванной течкой того уродского омеги — по-клоунски некрасивого, но пахнувшего настолько соблазнительно и горячо, что хотелось отодрать его без особых на то формальностей прямо на асфальте, с силой сжав пряди дефективного черно-белого цвета и заставив того в порыве страсти, боли, брезгливости — поебать вообще чего — елозить по шершавой поверхности цемента, насаживаясь на его возбужденный орган. — Я... кха! — Нирей судорожно схватил правую ногу похотливого обидчика и свирепо потянул ее на себя. Амбал упал на парня, придавив того достойным объемом усердно накаченных мышц, но Нирей решительно не сдался и, пузыря кровь из своих помотанных жестоким избиением ноздрей, оседлал его и стал бить в лицо — прямо в эпицентр, изрыгавший мерзопакостные буквы. — НЕ СМЕЙ. Суо сделал глубокий вдох — приятный сладкий запах защекотал его изнутри, превратившись в красивых эфемерных бабочек, беззаботно парящих в животе, словно желудочные стенки — это их привычная и абсолютно свойственная их виду фауны среда обитания. Юноша прильнул к телу, находившемуся в его руках, благодарно уткнувшись в изгиб чужой шеи. Рассыпаясь мыслями в круговороте красивых эфемерных бабочек. — ТАК ГОВОРИТЬ. «Мм...» — Сакура с готовностью открылся, отзывчиво, без предосудительных угроз, похороненных под обломками его сознания, под строительной пылью бывшего здравого смысла, позволив Суо насладиться им сильнее, больше или смелее. Сакура не знал, что делать; не знал, чего хочет — инстинкты писали отчет его действий, не заморачиваясь над формулировками. Он ловил ртом раскаленный воздух, пытаясь отдышаться, но с каждой предпринятой попыткой лишь тонул глубже. — О САКУРЕ-САНЕ!!! Суо кинул взгляд на лицо Сакуры — он был прекрасен. Слипшиеся волосы, затуманенный взгляд, дыхание, прерываемое стонами — безупречно непристойно, но так волшебно, так сногсшибательно. Так сексуально. Он не был похож на свой обычный образ, но при этом сохранял силу и могущество авторитета, всегда ему присущие — Суо хотелось ему подчиниться, следовать его указаниям, пожертвовать всем ради него. Ради его стремлений, ради его мечт, ради общественно-полезных проектов, которыми он так горел внутренне, агрессивно ворча и захлебываясь от смущения. Ради страсти, которую он сейчас так недвусмысленно желал, кидая себя на амбразуру гендерной пылкой одержимости. Ради страсти?.... — СУООООО!!!!! Крик Анзая заставил его вздрогнуть, оторваться от нежной, пунцово-красной кожи шеи и посмотреть в сторону источника возгласа — такого неприятного, душераздирающего, клинком противной неожиданности разрубившим интимность, таинство, с трудом воцарившееся между ним и Сакурой. Всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы осознать весь удручающий кошмар. Нирей лежал, силясь остаться в сознании. Кровь зловеще хлестала из его носа, костяшки рук были покрыты палитрой всевозможного багрового — кое-где ярким, кое-где уже потемневшим, «остывшим» после пережитого. Анзай еле стоял на ногах, донельзя уставший и побитый, но триумфально-победоносная ухмылка давала знать, что все не так уж плохо. Однако несмотря на то, что одного он сумел однозначно одолеть, другой все еще был намерен навредить — не им, окончательно потрепанным, а омеге, пребывавшем в своей первой бесконтрольной течке. Спеша исполнить наконец задуманное, мужчина медленным, уверенным шагом направился к лежащей паре, в каждый такт своей поступи вкладывая грязь и омерзение своих извращенских планов. Анзай героически пытался дать достойный бой, пустившись за обидчиком вдогонку, но все, что он сумел сделать — это повернуть свое туловище. Нога предательски задрожала, и парень упал на землю, зашипев от боли. Ничто не проходит бесследно, и эти последствия тому подтверждение. Вся эта утренняя драка изначально казалась слишком жестокой, риски были слишком высокими, а призы победителям — бесчеловечным книксеном в сторону животного характера гендеров. Исход был предрешен с самого первого крутого броска — кулаком возбужденного альфы в солнечное сплетение бессильного беты. Доминирующий класс ясным образом давал понять, что создан для того, чтобы получать желаемое, и Анзаю подобное казалось общепринятой моралью. Даже сейчас, корчась от своего ранения, парень думал, что эта ломкость костей, так некстати воткнувшая нож ему в спину, была квинтэссенцией логики, ожидаемым результатом уклада, складывавшегося на протяжении многих столетий. Несмотря на это, несмотря на ужасное «ведь все уже кончено», несмотря на мысли, иглой колючей стигматизации «разъедавшие» его уставший от давления мозг, Анзай старался, действительно стремился, действительно хотел. Защитить тех, кто сильно нуждался в нем в этот момент. Но даже он. Даже он не мог не вздохнуть облегченно, медленно, почти неслышно, немного боязливо — боясь спугнуть это видение — когда взору его карих глаз предстала животрепещущая картина, настоящая визуальная услада, витком греховного наслаждения моментально осевшая в груди. — С добрым утром, слоупок. Крепкое, коренастое тело было отброшено одним (практически незримым) ударом, оно с глухим стуком упало, покатилось, собирая микрочастицы уличной пыли, издалека виднеясь обычной игрой в пешеходную зебру. Анзай усмехнулся — о да, черт возьми, так ему и надо! Отправиться в бессознательный полет — буквально лучшее, что с ним могло произойти! Суо сделал глубокий вдох. Все моментально остановилось. Запах того альфы благополучно исчез, как и его назойливый голос. Длинные, аристократичного вида пальцы еле заметно дрожали. Медленный расслабленный выдох. Утро в Макочи решительно заявило о своем присутствии: парень почувствовал свежесть раннего утра, услышал испуганный шепот трудолюбивых жителей. Пальцы все еще дрожали, храня в себе след недавнего удара и тайну поглотившего его состояния. Он отчетливо помнил касание к его щеке, к щеке Сакуры-куна, такой мягкой и розовой, что казалось, будто ее не существует вовсе — картинно идеальной, противоречащей самой себе. Она была яркой, имела насыщенный цвет, но при этом казалась загадкой, терявшейся в затуманенном похотью взгляде. Ее хотелось оттянуть зубами, убедиться в ее реальности и лизнуть языком в качестве запоздалого раскаяния. Суо ласково провел тыльной стороной ладони от скулы до его рта, моментально превратившегося от этого касания в откровенное «о» — костяшки пальцев зажглись от чужого горячего дыхания, юноше хотелось протолкнуть их глубже, под самые клыки, чтобы Сакура-кун смог оставить на них метку, чтобы Сакура-кун смог захлебнуться, издать прелестный гортанный звук, чтобы Сакура-кун... Он неспешно провел большим пальцем по нижней губе парня, в конце ожидаемо задержавшись, не желая отпускать упругую губную складку, собравшуюся вследствие этого движения, из-под своего контроля — словно цунами, застывшее на пике своей катастрофы, сомневающееся в том, стоит ли выплеснуться на девственно чистый берег державной волной или нет. — Сакура-кун... — А? Аа? — спросил он, тяжело дыша.  Его грудь ритмично и часто вздымалась, руки опирались на накаченный долгими тренировками торс, а тело едва заметно, плавно ерзало из стороны в сторону, стремясь освободиться от довлевшего над ним напряжения. — Прости меня... — начал Суо с невыразимой грустью в голосе. — Думаю, мне нужно идти... Очаровательные гетерохромные глаза Сакуры расширились от ужаса, брови чуть вскинулись в знак сильного и искреннего шока. — Мм? М? Суо коснулся его щеки снова, успокаивая, сигнализируя о своем присутствии, о поддержке, которую он готов оказать в любую минуту, в любую секунду своего существования — пока судьбоносная смерть трагическим образом их не разлучит. — Мне нужно разобраться с небольшой... угрозой, Сакура-кун. Это ведь то, что должен делать твой вице-капитан, м? Выражение непонимания не исчезло из его глаз, а стало лишь заметнее. Брови сильнее нахмурились, а руки агрессивно сжали ткань школьной формы Суо. — Прости, прости меня, Сакура-кун, — Суо приблизил свое лицо. — Правда, действительно, прости меня. Он осторожно поцеловал покрытый липким болезненным потом лоб Сакуры, вложив в этот невинный чмок всю мощь своих сиюминутных чувств — бесповоротно вышедших за грань привычно дружеских. — О тебе позаботятся... я обещаю. После этого он аккуратно повернул Сакуру на спину, напоследок проведя ладонью по всему его телу: от ворота его рубашки до металлического ремня школьных брюк. — Я обещаю. Суо улыбнулся. Так улыбаются тогда, когда теряют что-то значительно важное. Это был момент, когда он наконец очнулся. — Анзай-кун. — Да? — спросил он неожиданно участливо, все еще счастливый от мгновенной кармы, настигшей то ничтожество, теперь уже лежавшее без единых признаков своей пустой и жалкой жизни —где-то в глубине души Анзай надеялся, что Суо не перегнул допустимую законом и моралью палку, выдержав баланс там, где его точно следовало бы соблюсти. — Прошу... — тон, которым это было сказано, заставил Анзая покрыться табуном мурашек, пустил волну тревожного напряжения по позвоночнику и убедил доселе здоровое сердце отстучать непрошеный дополнительный стук. — Отведи Сакуру-куна и Нирея-куна в больницу. — Но... — Прошу. По стечению никому не известных обстоятельств у Суо был всего один единственный глаз, карминово-красный, обычно вишневый и темный, хранивший в себе загадку улыбки — между собой пацаны считали его своей «Мона Лизой», культурным явлением правонарушителей Фуурин. Но сейчас его глаз удивительно сильно сиял, горел, взрывался внушительной болью — утопал в ярко-красном, где не было места улыбке, ведь ранее уничтожил любой всевозможный намек на нее. Пораженный Анзай назвал бы его дьяволом и, если бы являлся куратором выставок, то идентифицировал как французского «Падшего Ангела», плачущего жемчужинами слез на небесно-голубом фоне — настолько все казалось не похожим на привычный уклад, сочившимся спектром чужих безутешных эмоций. Анзай заметно занервничал. Ему было неловко. — Понял. Суо благодарно кивнул. Он разблокировал свой телефон, открыл групповой чат и написал сообщение: «Мы в торговой аллее. Анзай, Нирей и Сакура идут в сторону больницы. Прошу, обеспечьте охрану. Сакура в очень плохом состоянии». — С..уо? Сакура устало облокотился на дружеское плечо Анзая, дрожа как осиновый лист. Тот, кто поддерживал его сейчас, не давая упасть, не имел того запаха — вкусного, безумно приятного, от которого голова кружилась сильнее, превращая окружающий мир в круговерть странной, молниеносной радости. Не только отчаянно быстрой, но буквально мечущей молнии, искрами наслаждения появляющейся то тут, то там в уголках слезливых гетерохромных глаз; разрядами электричества прошивающей нездоровое тело, выбивающей дух через многочисленные вздохи и стоны. — Куда ты?... — спросил он, пытаясь сфокусировать взгляд на стройной фигуре вдали, в действительности стоявшей не так далеко, но по ощущениям Сакуры замершей в самых значительных единицах расстояния, предлагаемых современной наукой. Суо вздрогнул. Сделал глубокий вдох. Очередной, медленный, превратившийся в настоящую ставку за самоконтроль в качестве желанного выигрыша. Спокойный, с виду безмятежный, расслабленный выдох в конце должен был стабилизировать дыхание, усмирить, удовлетворить пропащие экстазные приступы, но Суо вместо стандартной улыбки, которая могла бы ознаменовать настоящий конец его постыдных фантазий, резко вытащил телефон из кармана, и, проигнорировав кипу вопросов от встревоженных одноклассников, отправил им новый месседж, содержавший в себе не что иное, как простое и лаконичное обращение: «@COOLMUSCLE, @pinkygamer, @sugishitakyotaro, НЕ СМЕЙТЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К САКУРЕ». Вместе с последней, предупреждающей точкой Суо со всего размаху ударил ногой в лицо очнувшегося парня — он неловко встал, схватился за голову, чувствуя легкое головокружение всеми фибрами своего организма, и хотел было уже уйти восвояси, уяснив для себя бессмысленность этой кампании, но Суо не позволил ему даже нормально очухаться, агрессивно разместив подошву китайской туфли на и так уже избитом лице. — Прошу меня простить... — начал он, не изменив своей профессиональной боевой стойке. — Но я немного... ммм... В размышлении он отвел взгляд куда-то в сторону, при этом чуть наклонив свою светлую голову — он так делал всегда, когда не мог подобрать конкретного слова, способного описать его настроение наиболее точным, емким и детальным образом; так, чтобы не было необходимости в дальнейшем объяснять свою мотивацию, терпеливо изъясняясь набором более понятных и общепринятых терминов. — ...зол? Он улыбнулся «мягкой» улыбкой — настолько фальшивой, что угрозой, плохо ею скрываемой, можно было порезаться. Это была последняя вежливость, которой он удостоил своих буйных, беспутных, но благоверных слушателей.

***

— Да? Да, да! Он в вашей форме! Прошу, сделайте что-нибудь! Он его убьет! Хозяйка ателье судорожно прижимала телефон к уху, пытаясь воззвать к помощи — дело шло на секунды, женщина была уверена, что молодой человек, жестоко избивавший другого парня, уже находившегося в глубоком бессознательном состоянии, не остановится ни перед чем, пока окончательно не испустит дух из изрядно ослабевшего тела. Юноша был в форме Фуурин, отчего демонстрация такого зверского насилия казалась еще более удивительной, хотя поначалу местные жители не видели в драке ничего из ряда вон выходящего. Но когда кровь стала расползаться везде, брызжа крупными, ужасными каплями, кровавым нимбом украсив бритую голову, раз за разом припечатываемую об асфальт сильным крепким ударом, кое-кто стал бить тревогу, весьма и весьма обоснованную. — Пацан же сядет за такое... — досадно прошептал старичок, в изумлении сняв с себя свою летнюю шляпку. — Он ведь такой молодой... Суо не жалел ни о чем. Он не жалел ни о чем. Ни о чем. Не помня себя от белого шума, заглушившего весь процесс производства разумных, сознательных мыслей, доселе работавший исправно, как чьи-то часы, Суо продолжал бить в пласт чужого лицевого мяса, попутно ломая ребра и выбивая белоснежные зубы. Они хотели навредить Сакуре-куну... Прилипчивая кровь мешала ему ударять как следует, бессовестно снижала коэффициент полезности физической боли, покрыв костяшки скользкой, отвратительной жижей — принадлежащей далеко не ему, но именно его раздражавшей своей бесполезностью. Они хотели его обесчестить... Удар, удар, удар. Мелодия искренней враждебности, сыгранная на струнах организма, харкавшего слюной и мерзкой пеной в аккомпанемент этой ужасной, негуманной композиции. Суо, как и подобает музыканту, отнесся к своей ситуативной роли со всей серьезностью, вложив в этот «творческий» процесс собственное видение — было совершенно, «кристально» ясно, что юноша не питал каких-либо дружеских и нежных чувств к парням, избитым им до полусмерти. Такие, как они, не должны жи... Мысль прервал неожиданный звук. Его не было в нотации, трепетно созданной Суо при помощи насилия. Это был звук скорой, мчащейся спасти жертв его необузданной и сильной злости. — Суо... Юноша почувствовал фантома — как он крепко сжал плечо, сдерживая огненную ярость, сжегшую миролюбивую «экосистему» настроения. Сакура-кун... это был он, его сбежавший из воспоминаний призрак. Суо помнил это ощущение. Была бойня с KEEL, где он повел себя абсолютно по-детски, позволив эмоциям взять верх над пультом управления собственных неразумных действий. Сакура был тем, кто помог тогда... был тем, кто не осудил его, а направил в правильное русло... как лидер, как друг, как учитель. Как тот, которым он очень восхищался, с самых глубин своей неискушенной добротой души. Сакура-кун был тем, кто всегда был рядом. А что же он? Скорая помощь быстро приближалась, акцентируя экстренность поступившего к ним вызова, и в конце торговой улицы уже виднелась белая машина, мчавшаяся на скорости, соответствовавшей срочности вопроса. Что он здесь делает? Он не рядом с Сакурой. — Матерь божья... Что здесь произошло? Почему он не рядом? — Всех мы увезти не сможем, нужно взять тех, кто в критическом состоянии! Что он здесь делает? — Кларисса! Готовь носилки! Он нужен Сакуре-куну. В порыве Суо отпустил чужую майку, пропитавшуюся потом, кровью и слезами. Тело глухо стукнулось о землю, но Суо не удостоил выпавшее из рук даже маломальским «хмыком» — дыхание сбилось в неразборчивое имя, крутившееся пластинкой на патефоне его одержимых дум. «Сакура... Сакура...... Сакура!» Круто развернувшись, Суо побежал к зданию больницы. Минуя испуганных врачей, знакомых жителей и явные последствия.

***

Дверь больницы резко распахнулась, испугав юную медсестру, стоявшую за стойкой регистрации. Несмотря на это, она профессионально быстро натянула рабочую улыбку и уже собиралась вежливо спросить у встрепанного парня «по какому он, собственно, вопросу», как сбоку раздался женский вскрик — другая медсестра обессиленно упала, трясясь в опасной судороге. Та, что была за стойкой, выразила свое непонимание обычным способом — чуть раскрыв глаза и рот от удивления. Когда она убедилась, что к ее коллеге подошли для помощи, она повернула голову обратно, но рядом с недавно прибывшим клиентом уже стоял знакомый всем в ординатуре врач. — Ты, — обратился он к Суо, взяв его за локоть. — Идешь со мной. Суо окинул его недовольным взглядом. — Прошу прощения, но мне нужно срочно увидеться с другом, — холодно ответил он, отчеканив каждое слово с еле скрываемой сердитостью. Мужчина усмехнулся, результативно вызвав у Суо прилив огромного возмущения. — О, я даже знаю, с кем именно. Давай так. Я отведу тебя туда, а ты больше не будешь здесь мешаться, ладно? Суо посмотрел на руку, все еще державшую его за локоть, на лицо врача со старомодными очками. Была масса причин не доверять ему, но Суо бы солгал, если бы сказал, что в сложившейся ситуации существовали иные варианты. Судя по тому, что он успел увидеть и услышать, этот врач обладал заметным авторитетом — взгляд медсестры, преисполненный восхищенной надежды, говорил сам за себя и, думается, в обычное время расставлял репутационные приоритеты с филигранной точностью. — Что ж, надеюсь на Вас, — согласился Суо, натянуто улыбнувшись. — Несомненно, — парировал мужчина, направившись к служебной комнате. Безусловно, уже опустив своего собеседника. Когда они наконец зашли в помещение, врач достал из-за спины наполненный желтой жидкостью шприц. Суо моментально напрягся и приготовился к своей защите. — Слушай, слушай, — поспешил успокоить юношу мужчина. — Я не хочу навредить тебе. Ты ведь видел девушку, потерявшую сознание в холле? Суо неохотно кивнул. — Это из-за тебя, — констатировал врач, щелкнув по пластику шприца. — Ты альфа. Ты не осознаешь этого, но твой запах сейчас просто невыносим! Тебе повезло, что Макочи — маленький город и что здесь преимущественно беты. Но та девушка является омегой. Тебе следует ввести этот подавитель, иначе ты можешь навредить кому-либо еще. Ясно? — Этого не может быть, — Суо неверяще уставился на доктора. — Я не доминантный альфа, мои показатели близки к бете-состоянию. Этого не может быть. — Знаешь, до того, как к нам пришел Сакура Харука, я тоже думал, что подобное невозможно... — Сакура? — знакомое имя вернуло Суо к насущной реальности. — Где он? С ним все хорошо? В какой он палате? — Тихо, тихо. Сначала подавитель, потом информация, — мужчина потряс шприцом в знак предполагаемой сделки. Увидев беспокойство парня, не находящего себе места от волнения, тревоги, страха за своего драгоценного друга, врач решил немного сжалиться. — С ним все хорошо, уверяю тебя. Но подавитель... прошу, я не могу рисковать пациентами и другими сотрудниками. Взгляд Суо смягчился, из угрожающего красного перешел в благородный винный. Он облегченно вздохнул. — Понял. Внезапная перемена озадачила доктора. «Не думал, что он на деле весьма рассудителен» — подумал он, с дотошной внимательностью следя за тем, как юноша закатал рукав своей формы для процедуры инъекции. После того, как препарат был успешно введен, мужчина направился к выходу, напоследок бросив через плечо: — Я вернусь через полчаса. К тому времени, подавитель точно подействует. Тогда и поговорим обо всем остальном. Суо прилежно кивнул. «Весьма и весьма рассудительный парень». Как только дверь захлопнулась, Суо устало упал на стул, в отчаянии прикрыв ладонями лицо — редкий случай нарушения его идеально прямой позы и не по годам взрослой, неглупой сдержанности. — Я абсолютный монстр... — прошелестело в комнате, визитером в которой был только один человек, кому, скорее всего, и принадлежала эта удручающая фраза. Этим человеком был Хаято Суо.