Sharp Edges

      Мама ему всегда говорила, что бегать с ножницами в руках это плохая идея, потому что легко можно навредить не только себе, но и другим. «Поранишь кого-нибудь» — твердила она. Словно маленькому мальчику есть дело до чьих-то болячек. Мама предупреждала, что думать только о себе вредно для своего будущего, потому что оглянуться не успеешь, как от тебя все отвернутся, оставив тебя в полном одиночестве. Но зато с гордо поднятой головой — спорил он.       Мама часто приговаривала, что нужно больше читать, ибо чтение отбивает желание знакомиться с вредными привычками. Лучше в книгу посмотри, чем на сигарету. Но разве мальчишку убедишь, что такое хорошо, что такое плохо?       Мальчишка хотел бегать с ножницами, представляя себя рыцарем, хотел хвалить себя за храбрость, хотел быть крутым, смотря на ребят постарше во дворе, которые после школы раскуривали один косяк на троих. Мальчишка хотел быть собой – бойким, смелым, но особенным для мамы. Лучше бы слушал ее, пока ее голос назойливо твердил, что хорошо для мальчишки, а что нужно обходить стороной.       Мальчишка не слушал, поэтому у каждого его шрама есть своя уникальная история, каждая отметина, каждый рубец — его подноготная, его автобиография с подписью автора на форзаце. Может быть, не все следы получены честно, но каждый несет за собой неимоверно важный смысл, например, не бегать с ножницами по гостиной, пока мама готовит ужин, потому что есть большая вероятность наткнуться на уставшего и рассерженного только-только пришедшего с работы отца, испугаться, остановиться и порезаться, да так глубоко, что вместо совместного ужина проложить дорогу не к столу на кухне, а в травмпункт, слушая краем уха кривую ссору из родительских голосов. Или, например, не влезать в драку после нечестно выигранного матча по уличному баскетболу парнями на четыре года старше, которые не соблюдали никаких правил: кропотливо придуманных детьми на площадке, чтобы игра была похожа на настоящую, взрослую, но в рамках улицы и детства; спортивных, коим должны следовать все баскетболисты или те, кто немного причастен к перебрасыванию мяча из точки А в точку Б; ну или, на худой конец, моральных или этических, в которых явно есть закон — не пинать лежачего ребенка носками не таких уж спортивных берц.       Может быть, мальчишке не стоило проверять, как много шрамов может поместиться на его крохотном двенадцатилетнем теле, но мальчишка очень уж любил эксперименты, исследовать свои и чужие возможности. Может быть, поэтому после ухода матери он продолжал свои опыты, но уже без ее вкрадчивого голоса со словами «Не зли отца, милый». Если бы у него была возможность ткнуть палкой в медведя, он бы даже не подумал, почему ему не стоит этого делать. Ткнул бы без сожаления. А потом так же без сожаления лежал бы в больнице с огромным количеством швов и помятой мордашкой, потому что добился своего, потому что унял интерес.       Вот в чем все дело. Интерес и любопытство — его главная красная тряпка. Неописуемый восторг вызывала в нем возможность влезть во что-то, где он явно лишний. Что будет, если сказать капитану той самой нечестной команды, что он слабак и играет как его мамка, когда ей всунул мальчишка прямо перед тем, как забрать говнюка из школы? Что будет, если плюнуть в лицо подонку, когда его зажали со всех сторон его приятели, набивая морду? Что будет, если послать отца к чертям собачьим, когда он сказал, что его мама «шлюха последняя»?       Мальчишка проверил, убедился, что будет не круто, но черт возьми, как же было интересно! Проверил на собственной шкуре, так сказать. Пожалел об этом? Возможно, немного. Но отец с самого детства твердил: «Не ной, как девчонка! Не позорь меня!» Поэтому мальчишка в свои двенадцать учился «не ныть», когда отцовский язык общения резах слух, а глаза наполнялись северным холодом. Научился довольно быстро. Да, поначалу было сложно, потому что горькая обида лезла комом по горлу, застревала прямо на языке, но быстро возвращалась в желудок (который граничит с сердцем). Но мальчишка справился, только вот красная тряпка все маячила перед лицом.       А что будет, если в пятнадцать ослушаться отца и свалить на всю ночь с другом на другой конец города к побережью? Туда, где он еще не повелевал волнами, которые возвышались над ним как великаны, где не были они с мамой? Будет интересно? Интересно получать первые хлесткие удары ладони по лицу, оставляющие ошпаривающие красные отметины от уха до рта? Еще как интересно! Новый опыт в жизни мальчишки. Нет, конечно, удары он уже получал, больные, саднящие, по лицу, по животу, по голове и ногам, но те были благородными. Они были получены в равном бою, когда мальчишка мог наброситься на оппонента со взаимной горечью и энтузиазмом. Но эти удары, ох, эти удары это нечто! Отец не одобрил идею ночной прогулки.       Вот в пятнадцать «не ныть» было сложнее. Он старался как мог, возводил очи к потолку, кусал внутренние стороны щек, язык, сжимал кулаки до саднящих полумесяцев на ладонях, но когда отец кинул напоследок «ноешь как баба», слезинка уже скатилась по щеке, мальчишка (не баба!) не успел ее остановить. Интерес интересом, но тогда мальчишка понял, что красную тряпку порой нужно учиться не замечать, или же бежать с ножницами слишком быстро, обегая все острые углы. Мальчишка понял, что его тягу к приключениям зародили слова мамы, он слышал ее предостережения, но не слушал. Он хотел во всем убедиться самостоятельно.       В семнадцать говорить отцу, что этот его Хоукинс — говно полное, дыра для слива, а не город, не стоило. Мальчишка вырос, не просто в росте или весе, вырос на своих ошибках. Мальчишка знает, что северный лед в глазах отца никогда не оттает, знает, что рука с перстнем теперь оставляет на скуле ярко-красный оттенок, даже если все указания выполнены в срок. Мальчишка знает, что он лишь неофициальная копия пажа, слуги, если так будет удобно. Он выполняет все, что велено, не грубит, не смотрит гордо, вскинув подбородок, да что там, даже наравне голову не держит. Только глаза в пол, голос до сдержанного тона без намека на чувства, стройное «сэр» и дергающиеся в порывах, но очень умело замаскированные под обычный тремор, руки. Мальчишкой его называла мама когда-то в прошлом. Сейчас он «к сожалению, мой сын», как всегда говорит отец. Билли, а лучше Уильям-к-сожалению-мой-сын-Харгроув. И Такое полное имя ни один паспортный стол не пропустит, а вот сердце мальчишки пропускает, выхода не остается. Либо так, либо «раз такой умный, забирай свои вещи и проваливай из моего дома!»       Билли, опустим его полное имя, ждет, да, он ждет того момента, когда сможет сказать, что с радостью забирает свои вещи и проваливает из вашего, сэр, дома, но Билли семнадцать и Билли очень любит интересные ситуации. Билли интересно, сможет ли он добить один-единственный учебный год в местной мерзкой школе, сможет ли он не убить свою сводную сестру, которая в очередной раз пытается, уж неизвестно, осознанно или нет, вывести его из себя своим стервозным поведением. Сможет ли Билли после окончания сея мучения быстро заправить свою тачку и без прощания свалить на противоположный край страны, туда, к океану? А еще Билли очень интересно, сможет ли он узнать, как такие страшные, поистине страшные шрамы могут пробегать по не особо страшному телу другого мальчишки. Билли привык к его мини-автобиографиям. Костяшки отвечают за его боевой настрой, локти и коленки — за его жажду скорости и не особой внимательности в раннем возрасте, нос, подбородок и челюсть — за его дружную и любящую семью, а иногда за все еще боевой характер. Даже есть большая история, скрытая за небольшим шрамиком на животе, когда он попал в детстве в больницу с аппендицитом и заботливой мамой, держащей за руку и приговаривающей, что все будет хорошо, ведь он такой смелый и сильный и совсем-совсем ничего не боится. Билли не боится. Не боится своих шрамов, но всерьез опасается истории напротив. Что такого должно было произойти, чтобы осталось такое на спине и боках? Зверь дикий, не менее.       Красная тряпка вновь замаячила перед носом, Билли уже не остановить.

***

      Стив Харрингтон в начале года не особо скрывал свое тело, как и принято в мужских раздевалках. Там нечего скрывать, ты либо со всеми, либо «ты че как баба». Поэтому каждый знает, в каком состоянии тело сокомандника, сколько волос на нем, есть ли татуировки, шрамы или другие виды отметин. Порой слишком много можно узнать в этой раздевалке. Билли не особо хочется знать, кто с кем спит, но Билли не может не видеть. Поэтому когда Стив перестает открыто переодеваться и уходит самый первый или наоборот последний, Билли включается в игру. — Что, Харрингтон, жаркая ночка? — а ведь Стив действительно выглядит так, словно ночка была та еще, весь потрепанный, потный, хотя игра еще не началась, глаза шальные, как будто не спал несколько суток. Самое интересное — водолазка и скованные движения, не видно ни дюйма открытого тела кроме кистей.       Разумеется, Харрингтон не влезает в перепалку, еще бы. Но тряпка размахивается еще сильнее, словно сильный ветер на арене помогает. Билли смотрит-смотрит, смущает, давит собой, но глаз не отрывает. И все доходит до того, что Стив не выдерживает и быстро стягивает с себя водолазку, заставляя глаза Билли расползтись по лицу большими блюдцами. Он переодевается весьма быстро, но Билли не уверен, стоит ли ему это делать вообще, как и идти на тренировку, ибо вряд ли он сможет быть продуктивным на игре с перебинтованной спиной. Билли пока не лезет, потому что знает, каково это, когда бередишь раны, которые еще не зажили.       Он начинает свою гонку за ответом на любопытство позже, ближе к зиме, когда Харрингтон уже без дрожащих рук и оглядки снимает свою рубашку-поло, а на его спине заживающие светлые шрамы, кое-где покрывшиеся уже слезающей корочкой. Он все еще смотрит долго, изучающе, а потом срывает пластырь прямо с кожицей. — Что у тебя на спине? — Они в раздевалке одни, нет никого, кто мог бы их услышать, но Билли все равно оглядывается, потому что так долго ждал не для того, чтобы какой-нибудь Томми все решил испортить своим тупым появлением. Харрингтон заметно нервничает, что усиливает огонь внутри Билли. — Брось, это ведь не девчонка твоя оставила, так? Это каким цербером нужно быть, чтобы располосовать тебе всю спину? — Харрингтон сжимается весь, скукоживается, глаза бегают, но рот плотно закрыт, а грудная клетка ходуном ходит. У Билли начинает испаряться терпение. — Используй, блять, слова, Харрингтон, я знаю, что у тебя с этим тяжко, но хватит недотрогу из себя строить. — Не лезь ко мне, Харгроув, — говорить он умеет, Билли рад, но пламя уже бушует, а воды Стив так и не дает. И вряд ли даст, по крайней мере сейчас. Дверь в раздевалку хлопает, а Билли остается один, угнетаемый собственный внутренним огнем из интереса и азарта. Ничего, он опытный игрок, он знает, что не всегда ответы даются быстро и легко, он проходил уже через это.

***

      Рождественские праздники для Сьюзан имеют большое значение. Именно в Рождество они с отцом познакомились в Калифорнии, потом на следующее Рождество они съехались, а потом еще через год, прямо накануне этого проклятого Рождества они переехали в чертов Хоукинс. Поэтому сейчас они сидят за столом и слушают эту сопливую историю в сотый раз, как «о великий праздник» соединил сердца двух влюбленных. Билли тянет блевать, Макс сонно моргает, перебирая горошек в тарелке, а отец сдержанно улыбается, потому что излишняя радость «для баб», что, в общем-то, по его мнению и подходит Сьюзан. Билли считает, что «излишней радости» не бывает. Бывает просто счастливый человек и не очень. Билли очень хочет быть в первом отряде, когда можно радоваться по любой причине, а не по праздникам, когда можно улыбаться не только потому что это флирт или вежливость. Билли хочет уйти отсюда.       Билли уходит, когда бьют куранты, это новогодняя ночь, когда отец уже в комнате с выключенным светом, а Макс спит третий час кряду. Билли едет по улицам Хоукинса, рассматривает светящиеся вывески, дорогие и не очень дома, ухоженные лужайки с тонкой кромкой снега, венки на дверях и включенный свет на верхних этажах. Билли рассматривает все это до тех пор, пока не замечает Стива Харрингтона, сидящего на крыльце высокого двухэтажного дома. Стива Харрингтона без куртки с дрожащими руками. И ему бы двигаться дальше, потому что это явно не его дело, но неописуемый восторг вызывала в нем возможность влезть во что-то, где он явно лишний. Поэтому он останавливается у дома, не заезжая на подъездную дорожку, выходит из машины, ежится, потому что на улице минусовая температура, и он не в чертовой Калифорнии, а Стив Харрингтон идиот, сидящий на крыльце дома без куртки с дрожащими руками. И Билли не может не влезть в это дело, ведомый жгучим интересом и неподдельным любопытством. — Празднуешь, Харрингтон? — Сказано без насмешки, но корявая улыбка дрожит на холоде, словно издевается. Клубы пара вырываются изо рта, а на глаза сразу слезы наворачиваются, потому что шел бы Хоукинс к черту со своей минусовой погодой! Билли не приспособлен к таким температурам, только если это не глаза его отца, разумеется. Там хочешь не хочешь, а приспосабливаться придется, семнадцать лет уже вот приспосабливается, пока выходит отлично. — Тебя только забыл позвать. Прости, приглашение потерялось где-то на пути к Черри-лейн, — теперь улыбка уже не такая безмятежная и пассивная, скорее пассивно-агрессивная, только без первой части. — Осторожно, красавчик, я ведь могу нагрянуть без приглашения и испортить праздник, — кулаки сжимаются и разжимаются, но чертов Харрингтон весь такой потерянный, хоть и колкий на язык, что пальцы дрожат от беспомощности, ибо Билли не позволит им в таком случае пойти в бой. Разговор больше не клеится. Харрингтон продолжает сидеть и трястись, Билли тоже трясется, только от нетерпения. Молчание затягивается и приобретает ту противную пленку неловкости, когда сказать нечего, а снять ее и выбросить хочется, как с молока, уходящего на плите. Билли ненавидит пленку в горячем молоке. — Ты вышел покурить, а дверь захлопнулась? Или почему ты сидишь здесь один как забытая псина? — свет в доме не горит, дверь закрыта, никакой прорези не видать, Билли смотрит очень внимательно. — Да, именно так, ты прав, дышу свежим воздухом, пока родители не вернутся с ключами.       Что-то неладное есть в словах Стива. Возможно, Билли улавливает пряные нотки сарказма и пиздежа прямо в его чувствительные уши. Возможно, только возможно, Стив пытается обмануть Билли и спровадить его куда подальше, чтобы тот не лез не в свое дело. Но Билли залез в него без ведома Стива еще пару месяцев назад, в октябре. когда увидел исполосанную спину парня в раздевалке и не смог выбросить ее из головы. Не то чтобы он часто думал о спинах других мальчиков, таких мыслей в его голове обычно крайне мало. Но с недавнего времени он частенько задумывается о том, о чем не следовало бы. Он обещает себе подумать о том, правильно ли это, немного позже, когда интерес к Харрингтону поутихнет. А пока он кидает свою кожаную куртку с теплой подкладкой прямо на Харрингтона, не удосужившись проверить, куда именно она приземлится, проверяет, есть ли кто помимо них на улице, замечает вдалеке два огонька фар машины, надеется, что это действительно родители Харрингтона, и идет обратно к своей машине, кидая на прощание поздравления с новым годом.

***

      Интерес не пропадает. Ни после новогодних каникул, на которых Стив и Билли видятся еще несколько раз. Сначала в музыкальном магазине, когда Билли обновлял на подаренные Сьюзан деньги свою музыкальную коллекцию в машину, а Стив, Билли не знает, присматривал себе альбом каких-нибудь ABBA или A-ha, что он там еще может слушать? Затем они встречаются в карьере, на озере, где местные деревенщины устраивают каждую зиму игры на импровизированном катке. Билли не должен был там находиться. Просто «да, сэр, я подвезу Максин туда и прослежу, что она не замерзнет», он ведь чертова нянька. А Стив, что ж, Стив, оказывается, тоже нянька, Билли судит так по тому, как выводок Стива вылезает из его тачки и щеголяет по свежему, но уже затоптанному снегу в коньках к катку из озера. Они кивают друг другу. На Билли его куртка, которую Стив возвращает ему с неловким «спасибо», а легкая джинсовка лежит на заднем сидении машины, потому что нет необходимости, ему снова тепло.       Не проходит интерес и в начале весны, когда они уже не кивают друг другу в знак приветствия, а свободно здороваются и даже вместе стоят у одной из двух машин в начале или в конце, а иногда и тогда, и тогда, дня, и курят, молча наблюдая за суетой вокруг. Им торопиться некуда, как оказалось. Билли не спешит на уроки, а Стив не спешит домой. Билли не спрашивает, почему, хотя зуд под кожей, который осенью был просто колким напоминанием, а сейчас же горящим желанием, не проходит, только чаще дает о себе знать. Билли смотрит-смотрит, как тогда, в раздевалке, не отводя глаз. Даже когда к ним подходит Викки и спрашивает, свободен ли для нее Билли, даже когда Стив неловко переминается с ноги на ногу и прощается, пятясь назад, к своей машине, Билли не сводит взгляд. Интерес не пропадает, он становится еще сильнее, навязчивее, словно единственное, что должен знать Билли, что же случилось со Стивом Харрингтоном.

***

      Март плавно перетекает в апрель. Скоро экзамены, конец учебы и главная фраза жизни «забираю свои вещи и проваливаю из вашего, сэр, дома». Скоро может все закончиться, но Билли радости не чувствует, а ведь так хочет. Хочет улыбаться, хочет быть в нетерпении перед желанным. Единственное, что вызывает в нем нетерпение, — Харрингтон и его чертовы шрамы. Теперь они уже не здороваются и не курят перед и после школы. Теперь они разговаривают на переменах, курят во время ланча между спортивным залом и учебным корпусом и смеются, смеются. Теперь Билли чаще закидывает руку на плечо Стиву и щекочет его щеку своим дыханием. А Стив чаще улыбается ему и даже не против проводить время вне школы. В музыкальном магазине, например. — Я думал, у тебя ужасный музыкальный вкус. — Не разбивай мне сердце, чувак! — Но ты знаешь Металлику, это победа, красавчик! — Билли улыбается, и улыбка его настоящая, без злобы и усмешки, без сарказма или защитной агрессии.       Они разговаривают об интересах, о музыке, о кино, даже о книгах. В основном Билли рассказывает, потому что Стив действительно не разбирается практически ни в чем. Как он вообще дожил до своих лет. Он не знает ни одного фильма Спилберга, не читал ни одного произведения Брэдбери, не слушал ни одной песни Ван Хален. Билли сначала думает, о чем с ним вообще говорить. Но на деле Харрингтон оказался очень идейным человеком, он быстро включается в диалог, имеет на все свое мнение, даже если он в чем-то не силен. Он умеет слушать и слушает он просто замечательно. Билли привык молчать и внимать, потому что так гласят правила дома Харгроув. Но впервые Билли не боится говорить и говорить, пока язык не устанет вертеться во рту, пока мысли плывут потоком, Билли продолжает, Билли увлекает, Стив плывет следом.       Билли все еще может быть местами грубым, на что Стив непременно спешит напомнить ему «не быть мудаком». Сам же Стив иногда забывается и уходит в свои мысли, что порой раздражает Билли, потому что он все еще не знает, что находится за стеклянным взглядом Стива, что в его голове происходит такого, из-за чего он вылетает из реальности в параллельный мир и существует там до тех пор, пока Билли не касается его плеча или колена со словами «Хоукинс-дырень вызывает Харрингтона-шизика, прием». Тогда взгляд Стива приобретает разумность, а главное — тоску. Словно он не хочет находиться либо здесь, либо там. А Билли все еще не может узнать, что это такое и почему это происходит. Стив не раскрывает границы.       Билли не подбивал к нему клинья, чтобы что-то пронюхать. Не настолько он одержим им. Нет, разумеется, сначала таков был замысел. Потому что интерес и любопытство Билли всегда туманит ему голову, выбивая весь здравый смысл. Но потом, наверное, после чертовой куртки в новогоднюю ночь, Билли просто поплыл по течению их сначала нелепых кивков, а потом таких же нелепых разговоров за ланчем между спортивным залом и учебным корпусом. Билли не хотел специально навязываться, просто он не прекращает бегать с ножницами, пока кого-то не поранит. Мама всегда ему этого говорила, но он не слушал ее, потому что хотел убедиться во всем самостоятельно.

***

      В мае, когда экзамены непозволительно быстро приближаются, а осмысленность своего будущего испаряется с той скоростью, с которой и лужи на асфальте после теплого дождя в высокоградусную жару в Хоукинсе, Билли понимает, что интерес его не уйдет, даже если он, наконец, узнает, что же за шрамы на спине и боках Стива Харрингтона. Интерес не пропадет к самому Стиву Харрингтону. И это, пожалуй, до чертиков пугает Билли. Он становится агрессивнее, жестче реагирует на любое касание, на вскользь брошенное доброе слово или улыбку. Билли напуган, потому что он слишком долго бежал с открытыми ножницами в руках, натыкаясь на острые углы. Он узнал о последствиях. Узнал, каково это, понимать, что отец со всеми своими острыми словами «педик» и «баба» был прав. Потому что Билли, черт возьми, как баба. Никогда не любил этот оборот речи. Его мама не была «бабой», она была прекрасной девушкой, которая сделала все возможное, чтобы он вырос хорошим человеком, его сестра, он уже опускает приставку «сводная», не баба, а очень яркая девчонка, которая может надрать задницу кому угодно. Он не баба, он мальчишка, который влюбился в своего друга, с которым сбежал в пятнадцать на побережье в противоположной стороне города, правда тогда он думал, что это называется «лучший друг, с которым классно быть вместе, может даже было бы здорово подержать его за руку, но мы друзья». Билли не баба, он парень, который понял, что другие парни могут быть привлекательными, интересными и харизматичными. И это все не про Стива Харрингтона, если честно. Но Билли будет утверждать обратное, если вдруг однажды от этого будет зависеть чья-то жизнь.       Стив действительно не понимает, почему Билли грубит, язвит и в целом вернулся к состоянию «первосортного мудака». А Билли и рад бы объяснить, но вряд ли сможет встать перед Стивом, посмотреть тому в глаза и сказать «я втюрился в тебя по уши, так, что меня это пугает до чертиков, поэтому мне проще тебя посылать и делать твою жизнь невыносимее, пока ты сам от меня не избавишься, потому что я этого сделать не смогу». А может быть и сможет, если в его теле будет половина бутылки виски, два косяка и один стаканчик пива. Это все, что он смог найти на вечеринке Тины по случаю скорого выпускного. Он давно уже отвез Макс домой после вечерних задростких игр у ее задротов-друзей, отчитался перед отцом, что вернется до полуночи, и с синяком на подбородке, потому что был недостаточно вежлив сегодня, отправился на улицу, где богатенькие детишки устраивают сборища для всех обделенных и несчастных подростков с напитками покрепче, музыкой погромче и проблемами помельче. Или это только Билли кажется, что его проблемы слишком большие. Хотя после третьего стакана виски Билли уже ничего не кажется. Билли видит Стива, потому что это вечеринка, тут положено быть всем будущим выпускникам, в том числе и Стиву. И Билли на него смотрит-смотрит. Несмотря на то, что ранее сказал ему, глядя куда-то в шею, что Стив его достал, слишком навязчивый, слишком глупый, слишком… Слишком. Билли сказал не подходить к нему, а сам смотрит-смотрит. Интерес, все-таки. Билли уже теряется, что это за интерес такой. Все тот же со шрамами и предысторией или интерес к его глазам, волосам, на которые он тратит чертовски много времени и геля, к его губам тоже интерес есть, но Билли не хочет этого замечать в себе, не сейчас. Сейчас он хочет еще один стаканчик виски и один косяк прямо из рук этой девчонки, Стейси?       Билли напивается, Билли накуривается, Билли сидит на полу в туалете дома Тины, дверь приоткрыта, он даже не удосужился закрыть ее на замок, чтобы ни один человек с усмешкой не предложил придержать ему золотистые локоны, пока он выблевывает всю барную карту сегодняшнего вечера. Стив не предлагает. Стив просто садится рядом на пол и молчит. Потому что Стив слишком проницательный, чтоб его. Он не предлагает помощи, лишь снимает свою широкую кофту, потому что ночи в Хоукинсе прохладные, несмотря на время года, и накидывает на голые плечи Билли, потому что тот сидит (наполовину лежит) на холодном кафельном полу в одной майке, ибо куртка на заднем сидении машины. Возможно, Билли говорит те самые слова в этот момент. Он не знает. Но Стив ему зачем-то шепчет, что не избавится от него. И возможно, именно в этот момент Билли понимает, что погряз в своем интересе по уши, потому что выбираться из него он больше не хочет.

***

      Мама ему всегда говорила, что бегать с ножницами в руках это плохая идея, потому что легко можно навредить не только себе, но и другим. Билли навредил себе, вредил, вообще-то, много раз. Случайно или специально. Сам лез в драки, сам напрашивался на поучительную трепку от отца, всегда все сам, потому что хотел узнать последствия. Но Билли никогда не хотел вредить другим. Если он виноват, то это только его вина, он никогда не сваливал ее на другого человека, никогда никого ни в чем не обвинял, всегда только он сам и во всем. Отец знает про Стива. Знает так же, как знал про друга в пятнадцать. Не знает, как именно, но знает, что есть. Отец тоже слишком проницательный, черт возьми. Отец оставляет на Билли множество оттенков. Начиная от кристально голубого в его глазах, потому что слезы делают этот цвет прозрачнее и чище, заканчивая буро-красным и желто-фиолетовым на боках, скулах, даже бедрах. Потому что отец щедрый, а Билли неблагодарный сукин сын. Но Билли сам виноват, никто ни при чем. Только Билли. Потому что Билли-Уильям-к-сожалению-мой-сын-Харгроув самый настоящий подарок для Нила Харгроува. Думается Билли, что вещи свои он соберет раньше, чем выпустится из школы.       Он идет пешком, дорогу глаза не видят, но мозг прочерчивает желтым, как единственно верный путь. Он стоит на крыльце дома, в котором слишком много света, и думает, что он тут будет лишним. Потому что он черное пятно в этом светлом месте. Светлое место в его понимании — Стив Харрингтон. Не важно, где он, с кем или когда, он весь состоит из света. В жизни Билли только один человек был живым воплощением света — это мама. Но мамы больше нет, а жить как-то дальше надо. Во всем видеть мрак Билли умел всегда, а разглядеть во мраке хотя бы крупинку светлого — вот в чем настоящее счастье. Билли разглядел в светлых шрамах и тепло-карих глазах море солнца. Не такого, как в Калифорнии, не обжигающего, но по-домашнему уютного. Поэтому Билли стоит в гостиной Стива Харингтона, смотрит ему в глаза, пока Стив рассказывает, как поехал на вечеринку к Тине только потому, что Билли был не в себе, а Стив не хотел оставлять его одного в таком состоянии.       И сейчас Стив сидит рядом с Билли на диване, мажет его лицо неприятной мазью против синяков и слушает тяжелое дыхание Билли, пока тот вздрагивает под легким нажатием пальцев. Стив-чертов-свет-Харрингтон оставляет пальцы на щеке, хотя мазь размазана, оставляет их так неприлично надолго, а глаза все еще в глазах напротив. И Билли страшно, все еще, но интерес сильнее, всегда был. Билли целует мягко, осторожно, почти невесомо, прощупывает почву, ищет растяжку. Но взрыва не следует, осколки в лицо не летят, а он не обязан говорить «извините, сэр». Стив целует в ответ. Мягко, но увереннее, потому что хочет, потому что может, потому что Билли позволяет. Стив садится ближе, Билли замирает. Может быть, из-за предвкушения, может, из-за волнения, а может из-за отбитых боков. Стон прорывается сквозь поцелуй. И Билли хотел бы, чтобы этот стон был соблазнительным, после которого Стив ахнет и сядет к нему на колени, заберется на него, засунет ладони под футболку, может, после пальцами вплетется в волосы. Но это стон боли, потому что Билли не забыл про нравоучения от отца. Он морщится, отодвигается от Стива, смотря в его испуганные глаза. — Черт, Билли, прости, я… Я не хотел. Это… — Мне отбили почки, вероятно. Я бы хотел целовать тебя несколько часов подряд, но боюсь, что сейчас отключусь, — вялая улыбка лезет на губы, хороший признак, он может шутить в предобморочном состоянии, явно идет на поправку. — Ловлю тебя на слове, красавчик, — Билли остается у Стива на ночь. Стив звонит маме, его родители, кажется, в Чикаго, Билли не знает, что они там делают на этот раз, но обещали приехать к выпускному сына; чтобы узнать, как помочь при таких ранах. Мама Стива дает советы, но главный — обратиться к врачу. Билли решает именно ему не следовать, а остальные вполне себе принимает. Там было что-то про компрессы, про таблетки и здоровый сон. Билли засыпает в гостевой комнате Харрингтонов, один, в тишине чужого дома. Это непривычно, но по-особенному приятно. Однако Билли все равно бы предпочел компанию Стива в этой комнате или любой другой.

***

      Ловить на слове не пришлось, Билли не забыл про свои слова. После болезненной, но успокаивающей ночи у Харрингтона он вернулся домой, отца там не было, поэтому Билли без напряжения собрался в школу, да так, словно ничего не произошло. Вечером того же дня они как обычно все вместе поужинали, только Билли теперь не задерживается после «спасибо, Сьюзан, было вкусно». Вскакивает и уходит в свою комнату. Меньше времени с семьей, больше времени с собой. Он восстанавливается дольше обычного, но рад, что обошлось без переломов и вывихов. Так что отеки сойдут со временем, а там и «целоваться несколько часов подряд» близко.       Они целуются больше одного раза. Теперь это как своеобразная традиция. Закончить учебный день — поцеловаться на их месте между спортивным залом и учебным корпусом, забрать Макс после школы, отвезти к друзьям-задротам и поехать в безопасную и комфортную зону — поцеловаться на пороге дома Харрингтона. Забрать Макс от друзей-задротов и отвезти домой, отчитаться перед отцом и поехать обратно к Харрингтону — поцеловаться у карьера, потому что Стив хочет показать Билли красоты Хоукинса-дыры, «Билли, Хоукинс — не дыра!»       Но пик интереса наступает после окончания школы. Когда экзамены сданы, а впереди новое взрослое будущее без отца и его северных глаз. Билли пока не спешит уезжать. Нужны деньги, поэтому он устраивается на работу. Стив тоже находит подработку. Теперь они целуются перед рабочим днем и после, раскуривая одну сигарету на двоих на парковке у черного выхода торгового центра. Билли больше никогда не оставался у Стива после того случая. Сначала ему нужно было восстановиться, потом родители Стива вернулись, так что там особо не посидишь у них дома, целуясь на глазах родителей со своим другом из баскетбольной команды. Потом экзамены начались, и уже вовсе не до ночевок. Поэтому сейчас у них выходные, Стив готовит какой-то простой ужин, Билли уверен, что он просто сдастся и закажет пиццу в итоге, а сам Билли наконец узнает, к чему приводит его любопытство и красная тряпка перед глазами.       Они сидят на диване, поедая не первый кусок пиццы, Билли смотрит-смотрит, а Стив клюет носом и чуть не роняет недоеденную корочку на ковер. Билли всегда смотрел пристально, но только сейчас замечает, насколько глубокие тени под глазами Стива. Раньше они были не так заметны, как сейчас. — Эй, ты в порядке? — Да, прости, просто мало спал. — Мало это один час в сутки? — Да, что-то вроде того, — улыбка невеселая, голос уставший, а взгляд поникший. Словно что-то происходит, там, глубоко в мире Стива Харрингтона, куда он не пускает Билли с октября. — Слушай, Харрингтон, я, конечно, понимаю, экзамены, поиск работы, стресс и все такое, но если ты помрешь от недостатка сна, мне придется свалить из этой дыры без тебя, а я не очень-то хочу терпеть идиотов местных колледжей без своего идиота с дебильной укладкой, — укладка его на самом деле отличная, просто не сегодня. Сегодня он слишком уставший для чуда на своей голове. И Билли это раздражает. Человек, который очень хорошо знает Билли Харгроува — Стив Харрингтон — скажет, что это испуг и напряжение. А Билли говорит — раздражает. — Просто не могу спать по ночам нормально. Это странно? — Странно, что ты говоришь об этом только сейчас. Пойдем, идиот, я уложу тебя спать, — когда Стив не сдвинулся с места и лишь с сомнением посмотрел на Билли, тот добавил, — если боишься спать без света, я включу для тебя пару ламп. Вставай, красавчик, если будешь себя хорошо вести, я спою тебе колыбельную.       Колыбельную он поет. Это «Отель Калифорния» Eagles. Голос его с хрипотцой, а руки легкие-легкие, кружат в волосах Стива, пока его голова покоится на плече Билли, а дыхание разглаживается под касаниями на голове. Стив спит крепко, но где-то там, в чертогах своего параллельного, изнаночного мира, его мучают монстры. Билли не знает, какие, но они причиняют ему вред, они рвут его на части, заставляя стонать и хмуриться во сне. Билли прижимает к себе крепче, шепчет что-то о том, чтобы он оставался с его голосом, чтобы шел на свет, потому что Билли держит в руках его, свет, как проводник. И Билли правда держит в руках свет. А Стив, как мотылек, идет к нему, но обжечься не сможет, потому что и сам источает его.       Со временем его отпускает та темная часть его подсознания, Стив начинает дышать размеренно не только в эту ночь, но и в последующие. Билли дышит вместе с ним. Они засыпают вместе в первый раз, но далеко не в последний. Лежат вот так, голова Стива на плече Билли, рука Билли в волосах Стива. Все так, как должно быть. Билли самому спокойнее спать стало. Теперь это комната Стива, его кровать и удивительно ужасные обои в клетку. Шторы всегда завешаны, окна не видно.

***

      Молчание длилось недолго. В одну такую тихую и не очень спокойную ночь Стив, наконец, рассказывает, почему не позволяет подсветке бассейна проникнуть в комнату, почему спать со светом спокойнее, а внутренние монстры называются демогоргонами и демопсами. Билли не смеется, не называет его сумасшедшим, он слушает, гладит по голове, гладит и слушает. А потом целует. Так, как целуют на прощание. Отчаянно и с горечью, но с обещанием вернуться. Билли интересно, что произошло со Стивом Харрингтоном, он бежал навстречу углам с ножницами и, наконец, добежал. Он прощается с этим путем, открывая для себя новый. Как побороть всех демонов, как их там, Стива, чтобы Стив Харрингтон смог спать спокойно?       Он целует плавно, но глубоко, потому что Стив позволяет. Он приобнимает ладонью лицо, направляет подбородок, скользит языком, глотает тихие, едва слышные стоны Стива, даря ему ответные. Они наполовину лежат, наполовину сидят на кровати Стива, опираясь спинами на изголовье, соприкасаясь бедрами. В комнате приятный полумрак, потому что лампы отключены, а шторы закрывают окно так, что по комнате ползет едва уловимый свет заходящего солнца. Стив гладит плечи Билли, слегка царапает шею, а Билли тянет Стива на себя все отчаяннее. Он хочет погрузиться в него, хочет уткнуться носом в складку между плечом и шеей, хочет лизнуть кожу и почувствовать ее солоноватый привкус, потому что сейчас жарко, а июнь нещадно заставляет потеть. Билли хочет сжать бока Стива, поцеловать под подбородком, пока Стив, запрокинув голову, стонет и слегка сдвигается на бедрах Билли, чтобы трение было ярче. Билли хочет подхватить за задницу и подвинуть к себе резче, ближе, чтобы громкий стон заполнил комнату. Стив хочет того же.       Возможно, впервые Стив не против открыть окно полностью, раздвинуть шторы и пустить по потолку свет от бассейна. Потому что в комнате становится жарче, пот крупными градинами стекает по лбам, и не то чтобы им это не нравится. Целоваться стало куда приятнее, когда можно объединить это дело с приятными покачиваниями бедер. Билли крепко обнимает Стива за талию, пока тот плавно движется взад-вперед, потираясь о Билли. Может быть, это тот самый интерес, который проснулся в Билли тогда, после новогодней ночи. Может быть, он прямо сейчас узнает. Страшно ли ему? Возможно. Не каждый день слова отца в голове набатом бьют «педик» и «баба», но Билли не баба, Билли восемнадцатилетний мальчишка, который влюбился в мальчика со шрамами от монстров на спине, который боится спать без света, потому что его мучают кошмары, который целует так глубоко и приятно, словно вдыхает в Билли новую жизнь. И Билли хочет поделиться своей жизнью с ним. Расстегнуть пуговицы на брюках, приспустить слегка белье и обхватить два члена — единственное, о чем хочет думать Билли. Опыт, конечно, интересный, обычно он не держал в руках чей-то член кроме своего. Но это Стив, и сейчас Стив так скулит ему в рот, что Билли сам готов выть брошенным псом, которому впервые перепала забота от человека. Настолько эти чувства раздирают его нутро.       Они дышат тяжело, загнанно, Билли сцеловывает любые звуки, издаваемые Стивом, пока его тело мелко дрожит. Глаза Стива закрыты, щеки покраснели так сильно, что можно посчитать чем-то ненормальным в такую аномальную жару, а Билли смотрит-смотрит, не отрывая глаз, потому что хочет запомнить каждый момент, хочет насытить свой интерес, и не волнуется, что это так быстро закончится, потому что Стив подкинет ему новый, а потом еще, и еще. Билли готов нырять в него каждый чертов день, потому что знает, что Стив тоже будет держать в руках свет, чтобы Билли не потерялся.       А сейчас они делят одно дыхание на двоих, вытирают руки и животы и глупо-глупо улыбаются друг другу, потому что, наконец-то, сами узнали все последствия после встречи с острыми углами. И они готовы двигаться дальше. А шрамы? Каждый шрам поведает историю об их жизни, даже если шрамы не на теле, а глубоко внутри, там, где прячется изнаночная сторона и высокие волны пляжа на другом конце города.