Дачная романтика

      Август лежит на разложенных садовых качелях, медленно покачиваясь с характерным для них скрипом. Его лицо скрывает не привычные темные очки, а белая панамка, раздобытая где-то среди вещей. Бабушка Димы велела ему отдыхать и греться на солнце, а то бледный как поганка, на своей работе небось сидит и света белого не видит. Хольт попытался это опровергнуть, рассказать про свое поместье и большие территории сада, в котором он все же прогуливается, да и кожа у него была весьма смуглая для поганки, но против русского «да что ты говоришь» он был бессилен, поэтому отступил. Раз сказали лежать — значит полежит. Рядом не хватало только Димы, который после малинового инцидента больно быстро испарился с места событий, оставив Августа с ягодами наедине. Так лукошко целое и собралось, а потом и второе, только половину одного он съел в ожидании возвращения Димы, которого не последовало. Нахождение в этом месте ощущалось довольно интересно и необычно, чего только стоили разговоры с соседских участков, которые Август невольно подслушивал. Страсти так и кипели, хорошо, что хватало такта не комментировать, хотя иногда очень хотелось. Он привык, что его люди лишними словами не разбрасываются и максимум, что разбавляет тишину, это музыка или фильмы. А на русской даче разнообразие звуков поразительное. Отмахнувшись от чего-то жужжащего над ухом, Хольт тормозит свое раскачивание и обращается весь в слух, когда с другой стороны дома, где находится малинник, слышит димино удивленное «А где Август?» и тут же принимает самую непринужденную позу звезды, ожидая, когда его найдут. Шуршание дачных кроксов по траве не остается незамеченным. — Кхм, нравится? — Дима прокашливается, привлекая к себе внимания. Хольт даже не задумывается, чуть спуская панамку с глаз и пробегаясь взглядом по парню, загородившему ему солнце. Хитрая улыбка удачно скрывается тканью. — Да, — намеренно тянет он, смотря ему в глаза. А потом как ни в чем не бывало переспрашивает. — Что? «Или кто?» — остается не озвученным. — Здесь, — обводит руками Дима, делая вид, что никакого флирта здесь нет и никогда не было. — Вы, кажется, уже адаптировались. — Ах это, babushka сказала впитывать солнце, — Август зажмуривается и довольно потягивается, словно кот пригретый на солнце, а потом вновь смотрит прямо в глаза, чуть приподнимаясь на локтях. — И, если ты продолжишь обращаться ко мне на «вы», твои grandparents точно что-то заподозрят, tovarisch Dima. — Мистер Хольт! — возмущенно восклицает Дима, игнорируя собственные порозовевшие скулы. — Я предпочту «dear husband», sunshine. — Мистер хазбенд, — с четким акцентом говорит Дима, складывая руки на груди и слыша как что-то урчит, но не придает этому значения. — Скоро можно идти к столу, — но быстро сдувается, когда игра в гляделки не приводит ни к чему, кроме доброго самодовольства на чужом лице. — А где бабушка, кстати? — О, она в ммм…забыл слово, огород в домике таком как грин хаус, — Хольт приподнимается и щелкает пальцами, пытаясь вспомнить слово. — Теплица, я понял, — не сдерживая смешок, Дима сбегает в сторону огорода. Хольт провожает его взглядом. Откинувшись обратно на качели, он свешивает ногу и слегка отталкивается от земли, чтобы снова раскачаться. Под монотонное поскрипывание он вновь накрывает глаза панамкой и прислушивается к бубнежу с соседских участков.       Время обедо-ужина приходит вместе с дед Сашей, закрывшем ему все солнце. Теперь Август незаинтересованно всматривается в небольшое запыленное окно кухни, отбивая пальцами ритм по столу. Между оконными рамами пыль и несколько засушенных мотыльков, погибших от летней жары. Невольно в голову приходит сравнение с собственным домом, где окна размером, наверное, со всю эту комнату, а не такое маленькое подобие. Только вот у него и тюли нет, вместо этого автоматические раздвижные шторы, и засохших насекомых тоже. Но здесь это отчего-то ощущается правильно, будто если не та мертвая муха, то было бы совсем не то. Близится вечер. Постепенно начинает темнеть, пряча солнце за высокими деревьями рядом стоящего леса. Оказывается наблюдать за чужими перебежками по огороду или тасканием бревен от одной постройки к другой — довольно увлекательно, особенно, если сам в этом не участвуешь. Только вот на качелях со временем укачивает и приходится сменить положение. Но и вальяжно погулять по периметру не получается — почва больно неровная, а рука так и тянется позвонить знакомому ландшафтному дизайнеру или на крайний случай Отто. Но чертыхающийся Дима, споткнувшийся в третий раз на одном и том же месте, и сетующий на собственные тапки — слишком умилительно, чтобы от этого отказываться. Сейчас же, ютясь за небольшим столом кухни, Хольт с интересом и долей настороженности всматривается в большую сковородку, которую поставили в центре стола. В ней та самая хваленая жаренная картошка на сале, которая, честно признаться, пахнет просто невероятно, а рядом еще стоит тарелка со свежими овощами. Только с грядки! Дима, с чего-то вдруг, ухаживает за ним и кладет в тарелку порцию, отчего Август почти светится, тихо его благодаря. Ничего подобного прежде Хольту пробовать не доводилось, балуя себя рецептами разной кухни, прибегая для этого к помощи местных поваров, но даже так ничего похожего не было. Он, безусловно, ел жаренную картошку разного вида, чаще используя ее в качестве гарнира к основному блюду, но основным блюдом — ни разу. Но здесь всех все устраивало, вероятно, довольствуясь салом. Дима над ухом хрустнул огурцом. — В холодильнике еще отварная курица есть, если не нравится, — шепнул он. Август перевел на него взгляд, пристально смотря в глаза, а потом взял ложку, чтобы положить себе добавки. Он не говорил, что ему не нравится. Гармония масла, соли, чеснока и сала — была слегка чересчур, но оттого и привлекательной, хоть и весьма специфичной для него и его обычного рациона. Димина проскользнувшая улыбка не осталась незамеченной. Под гудение телевизора, где на низкой громкости шел какой-то турецкий сериал, на который все за столом переодически отвлекались, засматриваясь дольше нужного, прошел их прием пищи, плавно перетекающий к чаепитию. Хольт этому до сих пор поражался, что русские пьют чай гораздо чаще и больше, чем британцы. Но было в этом что-то особенное, например, предлог поговорить. — Август, у тебя такое имя красивое. Откуда ты? — бабушка всем корпусом поворачивается к нему, уже готовая к новому этапу допроса новоприбывшего жениха. Сам же Дима мысленно молится, чтобы вопросы не перешли на грань, касающуюся их отношений, потому что там даже рассказать будет нечего. Август же напротив выглядит воодушевленным. — Я родился в Амстердаме. — Это где эти? — дед Саша хохочет и показывает пантомиму того, как скручивает косяк и закуривает. Дима старается не улыбаться. — Дед! — бабушка же отмахивается от таких шуток и хмурится, но быстро возвращает на лицо искреннее любопытство, когда смотрит на Августа, и игнорирует бурчание деда. — А скажи что-нибудь на своем. — Ik vind je kleinzoon leuk, — и бросает хитрый взгляд на Диму, который ловит каждое его иностранное слово с интересом, будто пытаясь услышать похожее созвучие со своим языком. — Ни черта не понимаю, но красиво, — кивает бабушка, а потом вздыхает, косясь добрым взглядом на внука. — Хорошего ты, Димка, жениха нашел. Выстрел на поражение. Дима реагирует моментально, закашлявшись чаем и чуть не пролив его на себя. Неровное темное пятно расползается по столу, приближаясь к краю. Хольт только на миг выглядит встревоженным, но быстро успокаивается, когда замечает чужой румянец и искреннее возмущение на лице. Ему здесь с каждым часом нравится все больше. Особенно общение с бабушкой ощущается роднее всего, будто он уже часть этой семьи. — Да почему жених сразу?! — Дима пыхтит и салфетками промакивает пятно, игнорируя очевидный взгляд на себе. — Потому что, когда ты в десять лет привел Катьку с пятидесятого участка сюда, то тоже назвал ее товарищем, а потом все одуванчики ей в букет передергал. Они о чем-то еще спорят, но Август уже не вслушивается, представив себе букет одуванчиков от Димы. В мыслях он ощущается приятней, чем букет из ста алых роз или пышных пионов, которые он сам был готов ему преподнеси. Но одуванчики… Так просто, наивно и по-детски приятно, будто только так и никак иначе быть не могло. Ассоциации и параллели с этими цветами и парнем в голове выстраиваются моментально. Нововкрученная лампочка опасно мигает. — Ой вай, светишься, — бабушка проводит рукой по плечу Августа и чуть наклоняет его вперед, чтобы получше рассмотреть голубоватый свет, пробивающийся из-под футболки. — Тебе зарядка не нужна будет? Пойдем покажу, где в комнате розетки. — Бабуль, не надо, — тут же тормозит ее Дима. Август поясняет, что все в порядке и это обычная реакция от испытываемых им сильных эмоций. — Страсти-то какие, — просто заключает она. Тут и не поспоришь.       Летние вечера в ленинградской области прохладные, но по-своему уютные. Дима вдыхает полной грудью воздух и ведет плечами от пробирающегося под футболку порыва. Когда все оживленные звуки остаются за дверьми дома, на смену им приходят совсем не тихие звуки леса и ночной жизни. Если не брать в учет перелаивающихся иногда собак под аккомпанемент жестяных банок на заборе, то сверчки и редкие птицы создавали прекрасное настроение. А еще шум поезда, который тут проезжал иногда. На крыльце, задрав голову к небу и уперевшись локтями в ступеньки, можно было отпустить и забыть все тревоги рабочих будней. Над головой глубокое темное небо, не затянутое облаками, и россыпь мелких-мелких звезд. Дима, в силу своего зрения, почти не мог их рассмотреть и видел только самые яркие, но прекрасно знал, что их там действительно много. В детстве было одно удовольствие разлечься так на траве, пока бабушка не видит, и рассматривать их, соединяя пальцами созвездия. За спиной скрипнула дверь, почти бесшумно закрывшись обратно. Август молча встал у него за спиной, делая глубокий вдох и медленно выдыхая. На Хольте уже не было той дачной одежды, в которую его переодела бабушка, зато была его привычная, вероятно, дорогая, слишком выделяющаяся здесь. Дима запрокинул голову, окидывая его взглядом. — Уже уезжаете? Август слегка улыбнулся, смотря в глаза. — Так хочешь от меня избавиться? — но, не получив на свою провокацию должной реакции, продолжает. — У вас прохладно, переоделся. Дима согласно хмыкает и возвращает все свое внимание на небо, всматриваясь в темноту. Иногда он немного жалеет, что не может зарисовать все то, что удается увидеть, да даже сфотографировать не получится. Истинная красота в своем первозданном виде остается только здесь и сейчас. — Вы часто на звезды смотрите? — вдруг спрашивает Дима, но на него не смотрит, будто не ожидая ответа. — Никогда. — А хотите? — и во взгляде тут же мелькает детский интерес, отчего Август даже не успевает ничего ответить, просто кивая. Ему бы хватило просто сесть рядом и смотреть вверх, пока не затечет шея или позвоночник не почувствуется слишком тяжелым. Он бы даже не удивился, если бы Димы принес ему какую-нибудь детскую энциклопедию из запасов, которые он видел на полке, вручая ему для изучения. Но вот то, что Дима резко потянет его за края поло вниз, призывая спуститься по ступенькам, а потом возьмет за запястье и сядет на траву, утягивая за собой, Август точно не ожидал. Оттого и падает на землю как-то больно, поморщившись от неприятных ощущений. Дима рядом довольно вздыхает. Чуть позже ему станет за это стыдно, потому что валять миллиардеров и оружейных магнатов в дорогой одежде на мокрой от росы траве ночью посреди СНТ в ленинградской области — не самое лучшее решение. Но сейчас ему только смешно от этих мыслей, а еще от того, как растрепалась за день чужая аккуратная укладка. На глаза Августа спадает волнистая прядь волос, которую он зачесывает назад и вопросительно смотрит на Диму. У русских полицейский понятия романтики уж больно необычные. Но Дима уже как будто не здесь, даже не реагирует на то, как ему настойчиво пялятся в щеку, и только тыкает пальцем в небо, ища новые звезды. А как находит нужные, то восклицает «Во! Во!» и уже соединяет созвездия, рассказывая про них что-то. Август включается во внимание только на поясе Ориона, долго пытаясь понять где те три яркие звезды, о которых ему так яростно вещают. Для него они все одинаковые: то маленькие, то большие, то яркие, то тусклые. Он может в детстве и пытался всем этим интересоваться, но как-то не сложилось, отец быстро перевел его интерес на более полезные вещи. Поэтому такую детскую радости как у Димы он разделить не может, но ему и чужих эмоций хватает вполне. А потом их становится как-то чересчур, когда Дима руку опускает и она падает на траву, невольно касаясь руки Августа. А может и специально, конечно, иначе как объяснить чужое движение пальцев к его и это совсем легкое их переплетение. Дима упорно на него не смотрит, уделяя все внимание только звездам, но зато на легкое свечение не может не повернуть голову, ловя взгляд Августа. И все происходящее было весьма романтично, на сколько это возможно, пока из дома не скрипнуло окно. — Земля холодная!!! Если бы от испуга могли потухнуть звезды, они бы так и сделали.