Будь светом, Халазия

      Сознание возвращалось не вспышкой, не криком и не болью, а ползучей вязью, сочащейся точно вода сквозь трещины в камне. Оно прорывалось через густую муть забвения и липкие занавеси жара, пока сны, пестрые и клочковатые, разбивались о виски. Это забвение пришло, как пыль, что десятилетиями оседает по углам опустевших поместий. Оно не обволакивало, не лечило, не обещало спасения. Внутри этого сна не было образов — только ощущения, что меня куда-то уносят, откуда-то забирают, и каждый шаг — не шаг, а отрыв от того, чем я была.       Первым родился звук. Приглушенный и дрожащий, он, казалось, дышал через невидимую вуаль. Где-то скреблись шаги, а раздавшийся мужской голос скользнул над моей головой, как перо, упавшее на воду — лёгко и бесследно. За ним — диковинный запах пряностей и трав, словно этот некто пытался очистить порок благовонием. Я больше не верила воздуху. В Халазии он всегда носил чужие смыслы. Там, где пахло хвоей, прятался яд. Там, где витал ладан, начиналась бойня.       Я не очнулась — я всплыла. Ресницы вздрогнули, белесый свет опалил глаза, и я вновь плотно сомкнула веки.       Моя спина тонула в мягкой перине. Подушка пахла лекарствами и чистым бельём. Я не понаслышке знала, как не бывает мир добр к телу, что принадлежит чужой воле. А это тело — мое тело — сейчас лежало в чем-то, что неправдоподобно походило на заботу. И от этого становилось не по себе.       Мне хотелось увернуться от этого тепла — слишком непривычного. Слишком неправильного.       На языке горчил привкус отвара, вяжущего и терпкого. Должно быть, меня опоили им в миг пограничья между забытьем и явью, когда, уязвимая и бестелесная, я очнулась, чтобы провалиться в беспамятство еще раз.       Теперь я не двигалась. Пробудившаяся вместе с телом тяжесть расползалась по позвоночнику, как ядовитая змея, обвивающая сердце, пока свинец заливал голову, а каждый мускул, казалось, рвался и стонал от непомерной усталости. Приключения в Пустошах не могли раствориться бесследно, а потому мое падение было делом времени. Я чувствовала себя так, будто кто-то пытался проглотить меня целиком, да не сумел и выплюнул обратно. Не из жалости. Ради забавы.       Я не знала, сколько времени прошло с момента, когда мое тело стало податливее разогретого воска, но была уверена в одном: я была жива, а потому, оставалась в опасности.       На миг, как вспышка внутренней глупости, мне захотелось домой. И тут же память, упрямая, как боль, завозилась и ворвалась в сознание. Сцена за сценой: обряд, игла, голос Уёна, сотканный из ядовитых шипов. И я… Я упала. И судя по обтекающей мое тело перине, так и не сумела подняться.       Я заставила себя открыть глаза. Веки, словно запечатанные сургучом, поддавались с натугой. На мгновение мир расслоился, но тут же собрался вновь.       Потолок. Обычный, белесый, почти жемчужный потолок. Не камень, не дерево — что-то обработанное, гладкое, покрытое матовым налетом времени. Вдоль балки тянулась тонкая трещина, точно старая рана, давно затянувшаяся, но не забытая. От нее, прямо в сердце комнаты, тянулся мягкий, рассеянный свет. Стены увешаны лампами. Лампами, не факелами. Их стеклянные брюшки пульсировали ровным жёлтым светом, как если бы внутри них плавал заснувший закат. Никакой магии — просто комната без крика.       Я приподнялась. Осторожно. Как зверь в ловушке, проверяющий, не сломаны ли лапы. Мышцы заныли — не от боли, а от удивления, что их разбудили. Одеяло, без клопов и заплаток, мягко укрывало ноги. От меня пахло крахмалом и чужими руками, что накануне облачили меня в чистую шершавую сорочку.       Я повернула голову, медленно, с опаской, как поворачивают ключ в замке, не зная, что уготовано за дверью.       Небольшая квадратная комната с двумя окнами, занавешенными шторами из серой ткани, что покачивались словно пыльный туман. Две койки по бокам, одна у самого дальнего окна. Полутени на молочно-серых стенах лежали смирно, как если бы их приручили не тревожить чужую боль. Воздух, теплый и травянистый, пахнул кипарисом, лекарствами и вываренной чистотой. Тут, кажется, даже пыль просеивали через шелковое сито. Все дышало порядком, неумолимым и стерильным, словно тело здесь не болело, а исправлялось. Не страдало, а обслуживалось.       Здесь не было духа Халазии, мрачных жнецов или безжалостных палачей. Лазарет был храмом чужой воли, и я ещё не знала, кто здесь жрец.       По началу, я была уверена, что койки пусты, как вдруг, на самой дальней из них, что-то едва дернулось под тканью, словно по ней прошелся несуществующий сквозняк. Тень под покрывалом шелохнулась и я тут же замерла.       На кровати лежал человек.       Лицо его — не лицо, а рельеф поражения. Серое и иссохшее, оно напоминало старую статую, пережившую обвал храма. Волосы — седые, слипшиеся, тонкие, как паутина, облепили лоб, словно напоминание о времени, которое неумолимо прошло сквозь него. Кожа, потрескавшаяся, точно старая пергаментная бумага, была изрезана сетью высохших трещин. Губы, посиневшие и обескровленные, были приоткрыты, как если бы замерли в акте немой мольбы. Каждый его порывистый вдох казался милостью, каждый выдох — отсрочкой.       В его облике читалась какая-то затаенная, давящая обреченность. Не просто безнадежность, а ощущение глубочайшей, гнетущей стыдобы. Словно вся его жизнь, все его существование, было сведено к чему-то постыдному и унизительному.       Он напоминал мумию, забывшую умереть. Тень, застрявшую в теле. Застрявшую не по великой воле, а по чьей-то халатности. Он не спал. Он не жил. Он просто существовал, а потому так поразительно напомнил мне тех самых теней, что накануне мне довелось повстречать по пути в Зал Тишины.       Я не знала, как долго его телесная оболочка блуждала на рубеже жизни и небытия. Его мертвенный покой, точно зловещее безмолвие, тревожил меня гораздо сильнее, чем собственная боль. Я наблюдала за ним уже не как за живым человеком, а как за пугающим напоминанием о том, каким может стать моё завтра. И мучительная мысль пронзила меня, словно осколок стекла: а вдруг это завтра уже наступило?       Внезапно, сквозь густую тишину, прорвался топот. Далёкий, едва различимый, но неумолимо приближающийся. Он нарастал, обретая какую-то вязкую, тягучую церемониальность.       Инстинктивно я прикрыла глаза, оставив тоненькую щёлочку между ресницами.       Пусть решат, что я сплю. Пусть не увидят в моём взгляде ни страха, ни напряжения, ни мучительного ожидания.       Сквозь узкую щель меж подрагивающих ресниц, я увидела, как в комнату вошли.       Четыре фигуры, облаченные в черные мантии, точно сгустки ночи, тихо и безмолвно просочились в лазарет. Их головы были покрыты шляпами с широкими полями, а нижнюю часть лица скрывала черная маска, обнажая темные глаза.       Я ясно поняла, что вошедшие не принадлежали Мизэрам. Эти двигались иначе. В их облике не было ни капли человеческой слабости, только холодная, безжалостная целеустремленность. Они двигались не как люди из плоти и крови, а как воплощенная воля, у которой есть лишь один не подлежащий обсуждению приказ.       Я замерла, всем телом вжимаясь в перину. Мне хотелось отвернуться, спрятаться, закричать, в конце концов, но лишь бы остановить эту пугающую процессию.       Один из них приблизился к дальней койке у окна — к тому самому мужчине, которого я видела накануне. Второй вытянул руки, принимая безжизненное тело. Третий — поднёс свёрток тёмной ткани, изнутри выстланной чем-то алым, словно пропитанным кровью до последнего лоскутка. Четвертый поднял тело с бесстрастной точностью и оно обмякло, как тряпичная кукла.       Не медля, они завернули его с отточенной, жуткой аккуратностью палача, словно исполняли устав, боясь запачкать одежду и чистоту своей роли.       Я чувствовала, как кровь стынет в венах, превращаясь в ледяные осколки. Не от животного ужаса, а от всепоглощающего, парализующего понимания.       Мир, в котором я оказалась, не держит ненужное. Он перерабатывает мёртвых. Даже тех, кто пока не умер.       Я хотела дышать, но не могла. Тёплый воздух, прежде казавшийся спасением, теперь давил на грудь.       Они вышли так же тихо, как вошли. Шаг за шагом, с неумолимой точностью марша, они унесли его. Вслед за ними на лазарет опустилась гнетущая тень отчаяния. Плотная, осязаемая, пробирающая до дрожи.       — Ну что, наша сенсация, давно подглядываешь?       Я вздрогнула и резко распахнула глаза.       Затаившись в проеме, в котором только что растворились четверо жнецов, стоял Ксантесс Уён.       На нём был всё тот же серый балахон, ладони сцеплены за спиной, а лучи тусклого света, пробивающиеся сквозь мутные окна, путались в его кроваво-красных волосах. На мгновение мне показалось, что от этого тихого пожара, пляшущего на его голове, режет глаза.       Я приподнялась. Не спеша, потому как больше не хотела и не могла казаться слабой.       — Нравятся тебе наши Фениксы? — продолжил он, шагнув внутрь. — Эстетично, не правда ли? Они до жути полезны, эти Фениксы. Без них город бы утонул в трупах, в мусоре и в собственной слабости.       Фениксы. Как только Уён произнёс это слово — с легкой небрежностью, с тем самым безразличием, которое пугает больше крика — что-то внутри меня сжалось, свернулось, ощетинилось и заскулило.       Это слово имело вес. Лицо. Память.       Минги был одним из них. Одним из тех, кто сжигал тела в белых залах Халазии, уносил слабых, тушил бесполезных. Он говорил об этом просто — как о вине, что в нём бродила, не находя выхода. Он был ребёнком системы, но носил в себе трещину. И через эту трещину когда-то просочилась его мать.       Я не понимала, что испытывала тогда, как и не понимала, что испытываю сейчас. Отвращение? Жалость? Ужас?       — Он был болен? — голос сорвался прежде, чем я сумела удержать его. — Или просто… не нужен?       Уён ответил не сразу. Он прошёл мимо опустевшей койки, точно исследуя, как легла на неё тень, и только потом обернулся ко мне через плечо. Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержался на дрожащих плечах, на всклокоченной простыне, на моих пальцах, судорожно сжимавших край подушки.       — А разве теперь есть разница? — он сказал это не с жестокостью, а с тем мягким равнодушием, которое звучит страшнее приговора. Словно говорил он не о человеке, а о протухшем куске мяса, который незамедлительно удаляют со склада.       — Бедняга принадлежал касте Йеров. Очищал улицы, таскал мусор, дышал испарениями столицы. Упал от лихорадки. Он стал бесполезным, а это, знаешь ли, заразно. Один обмякнет, следом за ним еще один. Так и город увянет. А мы ведь — цветущая столица. Здесь не место увядшим.       Уён развернулся и с характерной небрежностью присел на край моей койки.       — Как ты себя чувствуешь? Не дурно ли? — спросил он лениво, но увлеченно. — Не держит кровь? Или просто страх догнал?       — Отвар… — начала я, но он прервал меня на полуслове.       — Нет, нет. Не валите всё на мои отвары, юная лань, — возмутился Уён столь ярко, что на миг мне нестерпимо захотелось заткнуть уши. — Однако, приятно слышать. Это значит, что ты оживаешь. В отличие от того бедняги, — и он кивнул на пустую койку.       Взгляд его, хитрый, скользящий, будто острый нож в вуали, всё всматривался, приценивался, изучал.       — Если бы я не проснулась, меня ждала бы та же участь?       Он наклонился ближе и тут же меня овеяло чем-то пряным, медовым и вместе с тем поразительно незнакомым.       — Ты, девочка, упрямая, как ртуть. Умереть пытаешься, а не выходит. А ещё потому, что ты… интересна. Быть может, полезна. Всё решится на Вечере Выкупа.       Я вскинула брови и, наконец, задала вопрос, который тревожил меня не меньше, чем загадочное поведение моей крови.       — Что это? Все вокруг говорят о нем.       Уён беспечно повел плечом.       — Сбор. Сортировка. Торги. Исход судьбы по весу крови. Всё как положено. Не тревожься об этом сейчас — отдыхай.       Он чуть подался назад, переплёл пальцы в замок и выдохнул, как человек, получивший удовольствие от самой возможности посидеть рядом с непознанным.       — Где остальные? — я позволила себе задать еще один вопрос, почувствовав, что Уён не был из тех, кто мог отобрать у меня долгожданные ответы. — Девушки. Те, что пришли со мной.       Он кивнул, одобрительно, как учитель, который увидел, что ученик, наконец, взял в руки нужный инструмент.       — Вопрос полезный. Они в Общей зале Ксантессов. Ждут Вечера Выкупа. Как и ты.       Я медленно села, сдавленно прокашлявшись. Уён не шелохнулся, только полуулыбка на его лице стала острее и глубже.       — Знаешь, обычно, когда я забираю кровь, то не помню не лиц, не владельцев экземпляров. Я вижу состав, плотность, резонанс. Формулу, в конце концов. Меня интересует материал.       Пауза.       — А твоя кровь — та ещё загадка.       Я напряглась.       — Расслабься. Я никому не сказал. Во всяком случае, пока не выясню был ли это просто сбой или красивое совпадение.       — Что это значит? Меня теперь забракуют?       — Забракуют? — с искренним удивлением переспросил Уён. — Нет, Лия. Здесь так не делают. Здесь не выбрасывают сломанное и неизученное. Здесь его чинят, переделывают и используют. А потом, если повезёт, дают умереть с достоинством. Но только если повезёт.       Он коснулся пальцами подбородка, глядя в потолок, будто выискивая слова между плитами.       — Ты слишком много смотришь внутрь себя. Это — беда. А ещё — роскошь. Большинство, кого приводят сюда, даже не успевают задаться вопросом: достойны ли они быть частью Халазии. Они просто подчиняются. Или исчезают. Ты же оцениваешь себя. Этим ты не похожа на Аурисов. У них пустой взгляд, у тебя — смекалка. У них кожа белая, потому что их варили в молоке. У тебя — потому что ты не спала.       Ксантесс прищурился, как мастер, оценивающий заготовку.       — Какой я, в сущности, банальный Ксантесс. Тебе ведь любопытно, кто я, да? — спросил он внезапно.       Я тихо вздохнула и кивнула головой.       —Я Ксантесс, алхимик, — тот, кто берёт кровь, и тот, кто знает, куда она отправляется. Я не кара. Я — весы, понимаешь? Я смотрю, сколько ты весишь, но не говорю, откуда этот вес.       — Ксантесс, — повторила я шёпотом, словно пробуя на вкус новое диковинное слово.       — Приятно, когда меня слушают, а не разглядывают. Я красив, конечно, но слова мои всё же куда краше моего носа, — и он чуть повернул голову, словно хвастаясь горбинкой на своем массивном носу.       В его присутствии становилось невыносимо душно. Каждый взгляд, каждый жест заставлял меня чувствовать себя загнанной в угол. Я боялась его, но еще больше боялась неизвестности.       — Алхимик… — я запнулась, не находя в голосе опоры. — Но разве алхимия не происходит от магии?       Уён тихо рассмеялся.       — Если бы я жил среди глупцов, то сказал бы — да. Превращаю все в золото, в эликсир бессмертия, в дождь и огонь. Но я живу в Халазии. Здесь всё проще. Я исследую кровь. Изучаю, как она работает, как разрушается. Где в ней просыпается проклятие, а где сопротивление. Где ложь, а где… шанс, — он слегка склонил голову и в его глазах сверкнула сапфировая глубина. — И знаешь, что забавно?       — Что? — выдавила я.       — Магии нет, — Уён развёл руками. — Ни полётов, ни предсказаний, ни заклинаний. Ни одного мёртвого, восставшего из гроба. Ни единого проклятого клинка, который сам выбирает хозяина. Всё, что у нас есть, — кровь. И, чёрт возьми, она порой ведёт себя так, будто в ней живёт бог.       Я молчала, не в силах и выдавить и слова, как если бы присутствие Уёна оказывало на меня удивительно неправильное внушение.       — Ты спросишь, как мы правим. Чем держим стены, почему люди повинуются? Почему свет ещё не умер, а тела всё ещё ходят, дышат, воюют, размножаются?       Он опёрся о край койки, его голос сделался ниже, почти интимным, будто исповедовался не мне, а себе.       — Всё просто. Мы держим его на крови. На её пределе и на её боли. Мы в ней ищем ответы, мы ею пишем законы, мы за неё казним. Думаю, ты всё это знала задолго до того, как оказаться здесь.       Я не шевелилась. Слушала. Боялась. Проглатывала каждое его слово, как если бы оно могло стать ключом к выживанию.       — У алхимии нет магии. Только опыт, ошибки и статистика. Но иногда… — он метнул взгляд к моими рукам. — Иногда кровь поёт. Иногда она — предвестие чего-то великого. Или ужасного.       Он отпрянул, словно не желал говорить больше.       — А ты, Лия Хван, поёшь. Пусть даже фальшиво. Пусть даже в другой тональности. И этим ты отличаешься.       — Это плохо?       — Это, скажем так, интересно. А интерес нынче — такое опасное качество.       — Зачем вы мне всё это рассказываете? — мой голос, едва окрепший, сорвался на требовательный шёпот.       Его губы дернулись в удовлетворенной усмешке.       — А ты и правда думаешь, что я рассказываю тебе всё? Я рассказываю тебе… чуть-чуть, — он вздернул левую руку и образовал крошечный зазор между пальцами. — Столько. Только то, что ты, моя находка, заслужила. За свои синяки, падение и жар. За взгляд, который до сих пор не опустился к полу. За правду, которую ты пока не произнесла.       Он склонился чуть ближе и голос стал лениво-интимным, как шелест ядовитой шелковой ленты.       — А я лечу тебя, — сказал он как бы вскользь. — Потому что не люблю, когда редкие экземпляры не доживают экспертизы.       Я вздрогнула и, словно заметив мое смятение, он примирительно улыбнулся.       — Ладно. Хватит философии, — Уён хлопнул себя по коленям и резко поднялся, будто не выдержав собственных слов.       С тихим шелестом он приблизился к окну и приоткрыл створку. Вдохнул.       — Какой воздух… Отборный. С примесью ладана, гнили и пота. И всё это — по рецепту, утверждённому Советом. Прелесть, правда?       Он замер, словно статуя, высеченная из камня, а затем медленно, с какой-то тягучей неохотой распрямился, разворачиваясь от окна. Там, за полуоткрытой решеткой, золотистый свет торопливо утекал, словно песок сквозь пальцы, рисуя на пыльном полу причудливый чертёж новых сомнений и невысказанных обвинений. Его слова прозвучали резко и неожиданно, словно удар хлыста.       — Так, значит, ты позволила ему себя раздеть.       Я молча встретила его взгляд. В этот момент все слова показались пустыми и бессмысленными. Любые объяснения — лишь оправдания. Оставалось только молчание, густое, тяжелое, словно свинец.       — Не отрицай, — продолжил он, присаживаясь обратно, на этот раз ближе. Его голос был негромким, лениво-сладким, как вино с осадком. — Это ведь его плащ. Белый. С выточками на воротнике. Из партии, которую он сам лично отобрал у портных шесть лет назад. Их было двенадцать. Теперь, видимо, — одиннадцать.       Я всё ещё молчала, но внутри что-то щелкнуло.       — Он обычно не отдаёт личные вещи. Особенно те, что пахнут памятью. Особенно женщинам. Значит, — он приподнял бровь, — ты — исключение.       Я глубоко вдохнула. Слова, точно занозы в языке, впивались болезненно и неприятно и мне оставалось лишь вынуть правильную.       — Он дал его… по дороге, — выговорила я тихо. — Было холодно.       Уён прищурился.       — А Джанго у нас, оказывается, способен на заботу? Надо будет зафиксировать этот редкую аномалию в городских хрониках.       Он откинулся назад, уставившись в потолок.       — Хотя… — протянул он. — Может, тебе просто повезло. Может, ты — одна из тех, на кого он смотрит не как на инструмент. Не как на врага. А как на…       Ксантесс не закончил. И не нужно было. Молчание между нами натянулось, как стекло, уже покрывшееся сетью невидимых трещин.       — А может, ты просто умеешь молчать, — добавил Уён, глядя в упор. — Это в Халазии ценят. Даже больше, чем верность.       Я почувствовала, как по коже пробежал холод. Не от слов — от точности их попадания.       — Он дал мне плащ. Я взяла. Это всё, — сказала я.       — Как и всё в этой столице, — отозвался Уён, — просто: «дал — взяла». А потом кто-то исчезает. Кто-то умирает. Вроде бы — случайность. А на самом деле — план.       Он усмехнулся, и этот звук напомнил мне хруст скорлупы под сапогами.       — Джанго любопытен. Его любят за строгость. Боятся за непредсказуемость. А ты… — он чуть склонил голову, наблюдая за мной, как алхимик за ядом, в который только что добавил каплю золота, — … ты вызвала у него какое-то странное участие.       Я не знала, что сказать. И, возможно, именно поэтому Уён продолжил:       — Что ты ему сказала? Что такого сделала? Или, быть может, он увидел в тебе что-то, чего не понимаю даже я? А я, поверь, вижу многое.       Я выдержала его взгляд.       — Я ничего не говорила. Просто шла рядом.       — Просто шла рядом, — протяжно вторил Уён. — А он позволил. Даже больше — приглушил шаг. Подстроился.       Я молчала, а внутри уже давно не было тишины. Там хрустело, трещало, кричало, но я изо всех сил старалась дышать и смотреть ровно.       — Ты боишься его? — спросил он вдруг. Спокойно. Почти доброжелательно.       Я кивнула. Не солгала, но и не призналась.       — Умно, — отметил Ксантесс, — бояться того, кто не колет иглой, а подаёт руку.       Я опустила глаза, избегая его пронзительного взгляда. Мой взор скользнул по собственным рукам, неестественно белым на фоне грубой ткани, затем по накрахмаленной сорочке, сковывающей движения, и замер на тонкой, идеально выглаженной складке на простыне. Здесь всё — чужое, навязанное, неестественное. Всё — залог моей свободы, купленной ценой, которую я еще не до конца осознала.       — Я не просила, — зачем-то произнесла я, словно оправдываясь перед самой собой. Слова сорвались с губ тихо и неуверенно, растворяясь в тишине лазарета.       — Конечно, нет, — кивнул Уён, поднимаясь. — Но и пепел редко просит, чтобы его развеяли. Просто приходит ветер.       С этими словами он двинулся к выходу, но у самого порога остановился, словно передумав. На мгновение он замер, а затем, не оборачиваясь, бросил, словно в спину, но без злой насмешки:       — Мне нравится наблюдать за тобой, Лия. Ты не похожа на остальных. В тебе слишком много молчания. А значит, где-то там, глубоко под этой хрупкой кожей, таится много огня.       — Я не горю, — возразила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.       — Пока нет, — согласился он. — Пока ты только дымишься. Но когда полыхнёшь, не забудь, кто стоял рядом с фитилём.       Его слова звучали как предостережение и обещание одновременно. И от этого становилось еще страшнее.       — Что будет дальше? — осторожно спросила я, боясь услышать ответ.       — Придет Ёсан — молчун с руками лекаря и сердцем поэта, — ответил он, словно заученный текст. — Он даст тебе еще пару отваров, чтобы утихомирить твою кровь. Постарайся не расстраивать его. У него чуткая душа, которую легко ранить.       Уён помедлил, словно обдумывая что-то, и затем, бросив на меня странный, изучающий взгляд, в котором читался не то интерес, не то предчувствие, произнес:       — Отдыхай. Температура спадет, и лихорадка отступит. А потом… плащ вернется к Джанго. С тобой или без тебя.       И с этими словами, словно растворившись в воздухе, Уён исчез, оставив за собой лишь лёгкий запах пыли, шелка и угроз, обёрнутых в шелестящую любезность.