Будь светом, Халазия

      

Джанго

      Тепло её тела ещё не успело исчезнуть с простыней, а запах волос с моих пальцев. Она уходила, как и все до неё: на цыпочках, прижав к груди сорочку, в которой она была, когда я велел ей молчать. Через несколько минут, точных, как цикл алхимического круга, она встала, без слов, ожидая приказа. Пока она здесь — она инструмент. И в этом была вся её судьба.       Я не знал её имени, но она, в отличие от меня, всегда знала моё. Знала с того момента, как вошла в мои покои, и до тех самых пор, когда я видел, как она ложится под меня и делает свой ритуал: без слов, без эмоций, без сомнений.       Высокая, с точёной осанкой и крепкими бёдрами, будто созданными не для любви, а для стойки в танце, она всего на миг задержалась у кровати, чтобы поправить растрёпанные волосы, и пока ещё не заметила расползающегося на её шее синяка.       Он начинался чуть ниже линии подбородка и устремлялся к ключице, как знак, которым клеймят скот в округах Стриклэнда. Не уродливый и не грубый — просто точный. Я всегда рассчитываю силу. Ниже по спине были и другие: тонкие, вытянутые, изогнутые дуги, словно следы от прута или грубой хватки. Воспоминания без образа, впечатанные не в память, а в плоть. Так было правильно. Так работал Шаарам — алтарь, где никогда не возносили молитвы, где не искали спасения и не ждали милости. Их жрица Хваса знала это лучше других.       Говорили, что только она, глава Карассы Шаарам, изо всех служительниц садов Халискар имела редкую привилегию входить в покои Лорда без страха, сопровождения и стука. А может, и того больше — шептались, будто не он призывал её, а сам, томимый необъяснимой тягой, являлся к ней, не требуя взамен ни поклонения, ни страсти.       Я не судил его за это. У каждой, даже самой могущественной, даже самой проклятой системы должна быть точка разрядки. Узкое место, где стираются границы между величием и пустотой. Где можно, пусть и на миг, скинуть мантию божества и ощутить, каково это — быть просто телом, просто голосом, просто человеком, который слишком долго несет проклятое небо на своих плечах.       Хваса знала, как держаться. Этого я у неё не отнимал. Умная и осторожная, она всегда была на шаг впереди, когда колесо судьбы начинало свой неумолимый поворот. Её пальцы благоухали жасминовым маслом, но мысли были чернее, чем у многих Мизеров, а в её молчании таилось больше смысла, чем в речах целого совета жрецов.       Хваса молчала красиво. Именно поэтому её до сих пор не заменили.       Я откинулся на резное изголовье кровати, не торопясь прикрыть наготу, и только сейчас заметил свежую царапину на спине Шаарам. Возможно, моя. Возможно, чужая. Там, в их цветущих садах Халискара, где они учатся быть идеальными, на каждую жрицу — десятки таких же. Словно копии с единого эталона, но каждая с едва заметной трещиной.       Именно эта ломалась красиво.       Её светлое тело застыло неподалеку. В каждом изгибе — мерцание порядка, в каждом мускуле — выучка, доведённая до совершенства. Она была тотальным контрапунктом моим перстням, картам, приказам. Живой идеал, неподвластный времени и страху. Моё лицо не отражало ни сожаления, ни горечи. Я смотрел на неё ровно и пусто, точно сквозь стекло, и лишь ощущал безупречность замершего у кровати тела, этот молчаливый жест покорности.       Когда я бросил ей монету Халазии, тяжёлую латунь с оттиском растущего солнечного диска, это не была милость. Это была цена. Плата за то, что сегодня вечером она была голосом порядка, доносящим, что в Халазии, соитие не более, чем очередной государственный акт.       Она отвела взгляд, с той же благоговейной покорностью, с которой коленопреклоненные в залитых светом залах церкви отводят глаза от лика божества, когда дух возносится выше бренного тела. Ее движения были выверены и статны, полны грации, рожденной не желанием, а долгом. Я отметил, как монета блеснула в ее ладони, когда она тряхнула ее в руке, словно проверяя вес. Эта монета — обещание одной ночи привилегии и временного убежища от неумолимого давления плоти.       В этот миг на губах ее что-то дрогнуло. Не улыбка. Не горечь. Просто запоздалое движение человека, который помнит себя живым. Я сделал вид, что не заметил. Потому как иначе придётся признать, что там, под этой выученной маской, зиждется нечто, способное ответить.       Девушка поклонилась и дверь за ней негромко скрипнула. Комната, алая от просочившегося вечернего света, вновь стала моей.       Цвет выкупа. Цвет закона. Цвет крови, которую я вскоре снова должен буду пролить не на постели, а на алтаре.       Я вытянулся на холодной простыне, не чтобы отдохнуть, а чтобы насладиться тишиной. Привычной, хищной тишиной, пока тело еще помнило, как под кожей шелестела покорность.       И тут дверь не скрипнула — открылась с той утробной плавностью, которой пользуются только воры, убийцы и… Уён.       Я знал, кто это, ещё до того, как полы серого балахона легко скользнули за порог моих покоев, как змея по нагретому камню. В этом был весь Уён — глава Карассы Ксантесс, которого я, по-прежнему, не знаю почему, держал рядом. Я не мог объяснить, чем он был для меня — слугой, противоядием или зеркалом, в которое я гляделся в те редкие часы, когда хотел забыть, как выгляжу на самом деле.       Вот и сейчас он вошел как обычно без стука с тем бессовестным изяществом, с которым врываются только старые соратники и враги с чувством вкуса.       Воздух в покоях тут же сменился: привычный запах масла и железа перемешался с чем-то странновато сладким и травянистым.       — Без приглашения, как обычно, — бросил я, не удосужившись подняться с кровати и отыскать халат. Он был не тем, кого стоит стесняться. Или уважать. — Удиви меня, Ксантесс, войди с поклоном.       — Тогда ты спутаешь меня с придворным, — он тянул слова, как смолу, с этой его особой напевной насмешкой. — Или, хуже того, с наложницей. А я слишком дорожу репутацией.       Прищурившись, Уён замер у порога.       — Ба! У тебя кто-то был?!       — И что тебя смущает больше? — парировал я. — То, что я кого-то имел, или то, что этим кем-то был не ты?       — Мне лестно твое приглашение, — он облокотился на колонну, как на собственную руку. — Но ты, как всегда, предпочёл мне товар из Шаарам. И это правильно, друг мой. Они молчат. А я — нет.       Он говорил без обиды, без ревности и даже без укола притворства. Его глаза, прищуренные и настороженные, казалось, смотрели в самую мою суть.       — Шаарам, кстати, на тебя не жалуется, — я ухмыльнулся, как бы между делом, и позволил себе вскинуть уголки губ в изысканной насмешке. — Хваса до сих пор передаёт благодарности. Говорит, ты был её худшим клиентом. Три сеанса — и только одни вопросы о составе мазей. Ни одного шлепка по бёдрам.       — Уж, прости, Джанго, — Уён развёл руками. — Я просто привык разбирать женщин на органы, а не на крики. Мне интересны их механизмы, а не влажность. — Он произнёс это с мягкой улыбкой, без вульгарности.       — Вижу, ты устроил маленькое нападение на жрицу любви перед Вечером Выкупа, — добавил он, скользнув по мне взглядом.— Готовишься серьёзно, как я погляжу.       — Вечер требует подготовки.       Я неторопливо сел. Пальцы скользнули к халату из мягкой, но тяжелой ткани, с золотым кантом на тёмно-синем бархате.       — Неужели у Ксантессов закончились чумные тела для переливания крови? — обратился к нему я, наспех накидывая халат на влажные плечи. Встал, лениво затягивая пояс. — Говори, с чем пришел, или убирайся.       Ноги ступали по камню беззвучно, и всё же тень за спиной казалась громче, чем мои шаги. Что-то в его появлении всегда отзывалось во мне, словно ржавый ключ в старом замке. Я не любил эту реакцию и, увы, не мог её изменить.       Уён, как всегда, не спешил. Он прошёл по комнате, словно искусный картограф, заново чертящий границы территории, которую он и так наизусть знал. Не скрывая притворного интереса, он провёл рукой по лепнине вдоль одной из колонн, поддевая ногтем рельеф герба Астрали. Его движения были небрежны, но всё же в них чувствовалась привычка лекаря — щупать пульс даже у камня.       Он не садился. По обыкновению Уён предпочитал двигаться, как вода по мрамору: скользить, переливаться, оставаться в тени. Он не принадлежал пространству, а управлял им с той небрежной грацией, с какой опытный танцор ведет партнёра. Это бесило меня. Всегда бесило. Мне это никогда не нравилось. И в то же время именно это в я нём и ценил.       Тени владели информацией, а Уён был не просто тенью — он был дыханием сотен теней.       Взгляд Ксантесса скользнул вдоль потолка, мимо арочных окон, запертых на витражные защёлки.       — Признаюсь, Джанго, твои хоромы тонут в роскоши. Прах войны оседает за воротами, а ты… будто переселился в старое сказание о герое, который давно не сражается, а только пьёт вино из тяжёлых кубков да хвалится старыми шрамами.       Он прошёл вглубь комнаты, не спрашивая позволения, и оказался у длинного стола — того самого, что мне преподнёс совет Карасс в жесте почти кощунственного почитания. На столешнице распластался чертёж с зоной распределения отрядов и выведенная чёрными чернилами карта Чумных Земель.       — А вот и стратегическая тоска, — сказал Уён, взмахнув пальцами по резному краю столешницы.— Всегда думал, что у тебя внутри кишки, а не карты. Но теперь вижу вкус, цвета. Песчаная охра, выжженный бархат, золото. Ты раньше держался ближе к казармам у южной стены, теперь перебрался в центр. Дышишь тем же воздухом, что и Лорд. Что, друг, захотел ближе к солнцу?       Я кинул на него взгляд из-под бровей.       — Рядом с Цитаделью проще слышать, кто шепчется в её коридорах. Ты бы заходил почаще, тогда бы знал.       — Ах, если бы знал, как ты скучаешь, я бы приходил с цветами, — пропел Уен, направляясь к стеллажу с оружием. — Вот это, — он указал на украшенный серебром двулезвийный тесак, — точно не трофей. Слишком личный. Слишком… говорящий. Ты повесил его сюда, чтобы помнили?       — Нет. Чтобы не забывали, — бросил я, усаживаясь за стол.       — Роскошь, — кивнул он почти с уважением. — Ты, Джанго, как всегда, говоришь на языке боли и живёшь в ней. Ни у кого нет столько личного пространства на этой стороне Цитадели. Даже у жрецов нет таких богатых на память покоев.       — У жрецов нет души, — парировал я. — А свою я давно спрятал, чтобы слышать, чем дышат столичные стены.       — Не стены, а стоны, — Уён кивнул на кровать. — Они, говорят, уносят не только покой, но и секреты. А ты не из тех, кто ложится без выгоды.       Я усмехнулся.       — Тебе ли не знать. Ты, как всегда, приходишь, когда все уже раздеты.       — У меня исключительный нюх, — Уён сдержанно кивнул, сделал несколько уверенных шагов к столу, замер и оперся на хребет стула, тихо обводя взглядом мои покои — не столько изучая меня, сколько разворачивая мир через призму своих знаний, своих наблюдений, и именно потому витало в воздухе лёгкое напряжение с налётом дурных вестей.       Тишина повисла в комнате не угрожающая, а едва ли не торжественная. Она свисала с потолка, как ткань тяжёлого знамени, застывшего в воздухе между двумя полководцами, которые пока еще называют друг друга друзьями.       — Ты не заходишь попусту, если не приносишь что-то, что испортит вечер, — терпение мое таяло стремительно, но в голосе еще клубились остатки деловой учтивости. — Вино на столе. Женщина уже ушла. Зачем ты здесь? Ты пришёл сюда по делу или просто решил развлечь меня своей философией? — я подался вперед и облокотился на стол, скрестив руки.        Уён, словно изваяние, застывшее в порыве театральной усмешки, стоял вполоборота, приподняв уголок рта. Не улыбка, но намёк на неё. В глазах — пляшущий азарт.       — По делу, конечно, — негромко сказал он, словно подпевая сквозняку, что скользнул меж занавесей. — Мне редко бывает скучно. Я ведь Ксантесс. Мы любопытны по натуре. Нас хлебом не корми — дай интригу, дай уродство, дай чудо. Особенно, когда кто-то привозит в Халазию не просто живой материал, а… аномалию.       Я замер, следя за тем, что я уже ожидал увидеть.       Уён с полупривычным лукавым движением длинных пальцев, извлёк из-под балахона аккуратно свернутый белый плащ и с легким поклоном любовно водрузил его на грубую поверхность стола. Мой плащ. Тот самый, который я своими руками накинул на её плечи.       Сделал выбор. Пусть и временный.       — Редкий цвет для грязных дел, — его загадочный взгляд скользнул по плащу. — Вот так, перед всем городом, пометить ту самую, которую, как я подозреваю, ты хочешь протащить сквозь чрево проклятия. Честно, Джанго, обычно ты осторожен. Или теперь мода такая — бросать вызов своему государю?       Я недовольно скривился.       — Вот только не знаю, кого этот жест теперь тревожит больше: тебя, потому что я в неё верю, или меня, потому что ты на неё смотришь?       Уён не рассердился, а только снисходительно улыбнулся.       — На такой красивый жест, Джанго, очень сложно не обратить внимание. Раздел её до кожи и накинул свою. Очень показательно. Даже Лорд посмотрел дважды.       Я протянул руку к графину, вытянутому и тёмному, с серебряной резьбой по горлу. Вино внутри было густым, почти масляным, цвета умирающего за окном заката.       Кубок был мой — не из казённых, не из государевых, а выкованный пленниками в Безликом Пределе, с ножкой в форме стянутого клыками кольца. Чаша тяжёлая, холодная.       Я поднёс его к губам, но, прежде чем отпить, на мгновение вопросительно вскинул брови, держа кубок на весу, будто приглашая соперника на поединок.       Глаза Уёна едва дрогнули, а уголок губ будто шевельнулся. Не в отказе — в признании. Его молчание было вежливым «нет» без единого слова. Как всегда.       Я лишь хмыкнул про себя.       Он никогда не пил. Особенно при мне. Ни глотка. Будто знал, что стоит ему глотнуть, и вся его утончённая, тщательно собранная вуаль треснет.       Я однажды спросил. Он ответил, что вино притупляет кровь. С тех пор я не спрашивал.       Я сделал глоток. Интардлёг на язык, как яд, и тут же разошёлся по венам тёплой тяжестью. Кто-то бы сравнил его с женщиной — томной, ложной, ласковой. Но интард был честнее; он не обещал ни верности, ни утешения. Он просто тек.       Как текла власть.       Я поставил кубок на стол, а вместе с ним и намёк, что разговор продолжится всерьёз, и, широко разведя колени, откинулся на кресло.       — Так что, ты — мой наставник? Или пришёл проверить, куда смотрит мой член, пока весь город ждёт обряда?       — Я пришёл узнать, куда ты хочешь, чтобы смотрел Лорд.       Рука скользнула по подлокотнику небрежно, но ровно.       — Я дал ей плащ не только для защиты или контроля. Я дал ей шанс. А шанс — это не милость. Это испытание. Если она воспользуется им… она либо подтвердит моё стратегическое чутьё, либо поднимет со дна нечто, о чём я ещё даже не думал.       Уён хмыкнул, пряча возбуждение и осторожность за притворной насмешкой:       — То есть ты хочешь посмотреть не на фигуру для предстоящего хода… Ты хочешь увидеть, кто там внутри? И если она окажется слишком живой, ты будешь менять правила или устранять последствия?       Мой ответ был тихим, но безжалостным:       — Устраню. Если нужно. Но убивать саму идею слишком рано — это значит уйти в сторону более простой, более предсказуемой игры. А я не из тех, кто ищет попроще. Я ищу прорыв.       Уён улыбнулся так, что в его глазах блеснул презрительный холодок.       — Кровь мне говорит другое. Она говорит, что эта Лия может погибнуть… или погубить всех вокруг. А ты все устраиваешь авантюру и надеешься, что выйдет представление.       Я раздраженно шикнул.       — Я не ставлю её на пьедестал. Я только выпустил козырь из рукава. Или не козырь — просто карту. Ты видишь угрозу? Я не отрицаю: она опасна. Но я рискую не ради честности, а ради изменений.       — Значит, проклятие, песчинка света и перелом… ты видишь это в ней? — его глаза сузились. — Я не верю в пророчества, Джанго. Но я верю в кровь, а кровь — не герой.       Я медленно потянулся, размяв кости, как будто пробуждаясь от долгого забытья.       — Плащ — это знак. А знаки считывают только те, кто ищет смысл. Для остальных — это просто ткань. Она шла в нём, потому что я позволил. И это значит, что она уже внутри игры.       Уён посмотрел на меня с такой насмешкой, будто я только что признался в любви к козе.       — Ты правда веришь, что она… та самая? Сосуд, способный разрушить проклятие? Или тебе всего навсего просто захотелось сыграть в великого освободителя? Ты ведь не из тех, кто верит в сказки. И всё же… ты вручил ей свой плащ. Ты. Своими руками. Раздел и нарёк. Что это было? Сентиментальный жест? Что ты делал? Нарекал? Или венчал?       — Это была метка, — ответил я, не отводя взгляда. — Чтобы ты заметил. Чтобы Он заметил. Чтобы все, кто были на балконе, не отвели глаз.       — Ах да, — он усмехнулся, запрокинув голову, — ты сводишь Лорда с ума девицей, похожей на мученицу, а потом накидываешь плащ, как будто венчаешь. Все ахнули. Даже я.       Я не отвечал. Он продолжал, с наигранным сочувствием:       — Ты ставишь на неё, Джанго. А она — гаснет. Ты бросаешь вызов всей системе, а твоя избранница валится без сознания от простого укола. Ты решил переворошить всю Халазию, но девчонка пока не может стоять на ногах. В этом твой несокрушимый план? План человека без бога, корней и семьи?       Я долил вина. Себе.       — Я проверил и своими глазами увидел, как ее кровь реагирует на кровь Лорда. Никаких ожогов, хрипов и привычной истерики плоти.       Уён тот час замер.       — Что ты сделал?       Встретившись с его изумленным взглядом, я немедля открыл ящика стола и вытащил крохотный багрового цвета флакон. Тот самый сосуд с кровью Лорда. Он был почти пуст — вязкая алая жидкость дрожала на стенках, как проклятие в стеклянной утробе. Уён передал мне его пару недель назад, тем самым иронично отмахнувшись от идеи пророчества, в которую он не верил ни на йоту.       Но я верил.       — Считай, возвращаю тебе сдачу, — добавил я, и улыбка скользнула по губам. — Не самый плохой подарок для того, кто любит власть.       Его широко распахнутые глаза следили за холодящим мои пальцы флаконом. Я протянул его, и тот лег в ладонь Уёна не как сосуд с кровью Лорда, а как флорариум с последней каплей власти.       Я посмотрел прямо ему в лицо.       — Ты думал, я не решусь?       — Я думал, ты пожалеешь.       Он наклонился к флакону. Долго смотрел. Пальцы скользнули по стеклу, как будто он собирался всосать оставшееся сквозь кожу. Затем покрутил его в руке, прислушиваясь к эхо колебаний.       — Концентрированно… — пробормотал он, глядя на тёмную жидкость. — Боюсь, что вместо сердца у кого-то останется булыжник, если пустить такой яд по вене. Мне бы что попроще, поскромнее.       — Ты и скромность, — фыркнул я. — Вот уж союз, достойный баллад.              — Или жалоб.       Мы торгуем друг с другом давно. Он — знанием, я — ресурсом.              — Ты можешь себе позволить любое пойло. Лорд всё ещё держит тебя у трона.       Ксантесс рассмеялся. Беззвучно, но с торжеством и странным выражением то ли честной усмешкой, то ли философского прищура.              — Лорд держит меня, потому что не знает, как много я держу в себе.       Уён подбросил флакон на ладони с той ленивой грацией, которая всегда действовала мне на нервы, будто это не капля заклятой власти, а побрякушка с восточного базара и игрушка для праздного ума.       Я заметил, как мимолетно дрогнули его пальцы. Значит, флакончик еще пригодится.       — Нет, серьёзно. Это перебор даже по твоим меркам. Ты на ней это в действительности проверил?       — Проверил. Ни малейшего эффекта. Ни дрожи, ни боли, ни следа. Приняла, как воду. Или как что-то… знакомое.       Он взглянул на меня внимательнее.       — Значит, ты уверен, что она не просто красивая кукла из колонии? — голос Уёна потемнел. Он больше не играл, он слушал.       — Я никогда не ставил на красоту. Красота — прихоть. Выживаемость — природа.        Уён усмехнулся, и в этой усмешке было слишком много понимания.       — Ты надел на неё свой плащ. В этом больше символики, чем в любом твоём приказе. Ход на публику? Или на свою совесть?       — И то, и другое, — пожал я плечами. — Я знал, что кто-то заметит. Кто-то не сразу.       — Я вот понял не сразу, — признался он. — И Лорд не понял. Но теперь мы оба в замешательстве при мысли о руке, которая накинула плащ.       Я продолжил, потому как не было смысла притворяться, что спектакль с плащом был не более, чем бездумный жест.       — Я не освобождаю. Я перестраиваю. И если для новой конструкции нужен взрыв, то пусть он случится. Девчонке суждено стать либо инструментом, либо искрой. Меня устроит оба варианта. Лишь бы город не рухнул до моего последнего хода.       — Инструмент, говоришь… — задумался Уён. — Странный у тебя тогда инструмент. Я видел её кровь и она не лжет. Это не просто девчонка из Стриклэнда. Она может выжить в системе      . Но может и пережечь её. Сломать проклятие, да. Или стать его воплощением. Вот что пугает меня.       Я медлил, подбирая слова.       — Потому ты и пришёл. Не за плащом. За знанием: знаю ли я, во что ввязался.       Он усмехнулся.       — Я пришёл за зрелищем, друг. Ты слишком красиво начал эту пьесу. Будет обидно, если сцену зальет кровью актрисы.       Я крепко сжал кубок, отставил и тот с глухим стуком опустился на стол.       — Белый плащ её не спасет. Это метка. И те, кто умеют читать знаки, уже читают. Остальные просто смотрят, не понимая, какое пламя она в себе несет.       — Если этот огонь вспыхнет, — сказал Уён, — будет либо свет, либо пожар. Это я понимаю. Но ты ведь наверняка думал о том, что твоей девчонке может не хватить огня?       Я посмотрел на него, прищурившись.       — Тогда я сам её брошу в огонь. Без прикрас и без поэзии.       Он рассмеялся коротко, с нажимом:       — А я подскажу тебе, как сделать это эффектно в духе Хвасы. Та, помнится, убрала всех кандидаток из прошлого набора. Не смогла стать женой Лорда — так не позволила стать ею другим.       Я скривился.       — Я не женщина.       — Но ты уже действуешь, как одна, — он подмигнул. — Тайны, плащи, метафоры. Тебе бы ещё выучить танец с лентами.       — Хваса — практик. Она понимала, что не все пути ведут к Лорду. И когда ей не достался трон, она убедилась, что никто другой тоже не доберётся. Одна за одной кандидатки на престол Лорда исчезали, и, наконец, осталась она одна. Правда, не в церемониальном платье, а в тонких шелках. Зато с бессрочной лицензией на семя Лорда.       Уён улыбнулся хищно, тепло, с тем особым блеском в глазах, который выдавал его восхищение только при чём-то особенно подлом.       — А я думал, что ты не равняешь себя на женщин.       — Я не равняю, — отрезал я. — Я выбираю того, кого стоит уважать. И Хваса этого заслужила, потому что срезала конкуренцию не кинжалом, а умыслом.       — Хитрая старая кошка, — Уён рассмеялся. — А ты — её копия в доспехах? Хладнокровно, как всегда. Прямо мороз по венам. Но, знаешь… — он склонился вперед, упираясь ладонями в стол, — кровь у твоей избранной не просто искрит. Такое ощущение, будто в ней есть нечто, чего не знаем ни ты, ни я. И знаешь, что меня беспокоит пуще всего? Её кровь кажется слишком… правильной. Как будто она пришла сюда не случайно. Я не привык доверять своим инстинктам. Но сейчас мой чутье нашептывает мне, что эта девочка станет либо величайшей ошибкой, либо величайшей находкой Лорда.       Я промолчал. Потому что уже ощущал это. Но вслух я сказал только:       — Тогда пусть покажет это на Вечере Выкупа.       — А ты уверен, что она не сгорит раньше, чем ты дотащишь её до трона? — вдруг серьезно спросил Ксантесс. — Уверен, что она выдержит твой план? Ты ведь сам видел, какое у нее тело слабое.       — Либо она сыграет по моей партитуре, либо сгорит вместе с нотами. Не она первая, не она и последняя.       — Слушай, а что если на этот раз всё сработает? — спросил он тихо, наклоняясь еще ближе, будто произносил молитву. — Что если эта девочка не сгорит, а отразит?       Я посмотрел на него и, пожалуй, впервые за весь вечер довольно улыбнулся:       — Тогда ты получишь материал для своей следующей одержимости, а я — ключ к трону.       Уён задумчиво присвистнул.       — Удивительная у тебя все же девица, эта Лия Хван. У нее в глазах копится что-то живое. Подозрительно живое.       — Ты пришёл обсуждать пыл очередной рекрутки?       — Я пришёл спрашивать. А спрашивать — это моя форма охоты.       Нездоровый блеск плясал в его глазах. Уён чувствовал её слишком остро. Это настораживало.       — Она не реагирует, как остальные. Её кровь не подчиняется. Она думает, а не следует. В ней нет холода. Нет даже страха, Джанго! Это ведь тебе должно быть интересно. Ты любишь дев с огнём внутри. Особенно тех, кто не умеет его тушить.       Я молчал, потому что он почти угадал.       — Уверен, ты уже собираешься пялиться на её кровь по ночам?       — Уже пялился, — его глаза сверкнули. — И она непредсказуема. Может отразить, может поранить. Ты любишь резать чужие руки, Джанго. Но ты уверен, что готов, если порежут твою?       Я откинулся на кресло. Он явно блефует.       — Чего ты хочешь? — спросил я прямо.       — Пока просто последить за ней. А следить — это почти как любить. Только без последствий.       Мы встретились взглядами. Его глаза, тёмные, колкие, вечно насмешливые, сегодня смотрели глубже. Он знал, что я не отвожу глаз, только если что-то значило для меня слишком много.       — Следи, — сказал я, поднимаясь. — Только не привязывайся. У таких, как она, есть дурная привычка становиться чем-то большим, чем просто телом.       — А у таких, как ты, дурная привычка делать из них памятники, — бросил он, поднимаясь со стула следом за мной.       — И не вздумай за мной следить, змей.       — Что ты, я всего лишь наблюдаю, Джанго. Ты знаешь, это моя работа.        — Нет. Твоя работа — собирать кровь, а не шпионить.       — А я многозадачный.       В его глазах плескалась ирония — не поверхностная, а тёмная, глубокая, как вино с осадком. Он снова усмехнулся коротко, лениво, будто знал цену каждой улыбке и расходовал их с той жадной скукой, что свойственна лишь палачам и алхимикам. Тем, кто слишком часто заглядывал под кожу и теперь не верит, что у души есть форма.       Уён задержал взгляд на мне ещё на миг, и в этом взгляде вдруг непривычно громко задрожала тишина. Прозрачная, как воздух перед грозой. Не медля он отступил от стола, едва заметно, но с достоинством, будто уходил не от человека, а от догадки, которую не решился озвучить вслух.       — У тебя хорошие покои, тихие. Ты всё ещё командуешь армией, Джанго, но уже живёшь, как тот, кто готовит переворот. — Его голос был ровным, но в нём витало уважение — тот редкий оттенок, который появляется между людьми, принимающими: ты, Джанго, можешь что-то, чего я не могу предвидеть.       И он ушёл. Никаких прощаний. Ни кивка, ни взгляда. Только тень на полу качнулась, дрогнула, когда закрылась дверь, и воздух снова наполнился тем, что он принёс с собой: запахом вина, лекарств и чего-то металлического, как если бы он таскал запекшуюся кровь прямо на подошве каблуков.       Я остался стоять у окна, придавленный тенью собственного выбора, пока вечер лениво стекал по стеклу, превращая каменные шпили Халазии в изломанные угли. Плащ всё ещё лежал прямо передо мной, как улика, которую я так и не удосужился спрятать. И всё же сейчас он казался не больше, чем следом преступления, в котором я не признавался даже самому себе.       Я не поднял его. Пусть лежит. Пусть смотрит в потолок, как смотрят остекленевшие зрачки мертвецов. Пусть ждёт, как ждёт одежда нового тела…       Я знал, что делаю ставку на девушку, чьё имя — ложь, а родословная — чёрная дыра. Но было в этом и нечто… возвышающее.       Да, я выбрал её. Я указал на неё, одним точным безрассудным жестом определил цену, что будет расти с каждым часом. И если она не та, и если всё, во что я упрямо вглядывался в её взгляде, — иллюзия…       Я первым возьму факел и сам сожгу её имя, как сжигают пророчества, когда они начинают вонять ложью. Чтобы никто не спросил, зачем я дал ей шанс. Чтобы никто не напомнил мне, что когда-то я поверил.       Если она действительно та самая, мне не придётся умирать ради перемен.       Джия сделает это за нас.       И за себя.

***

      Вязкая тишина всё же была нарушена.       В дверь постучали.       Один раз. Второй. Затем короткая пауза. Следом третий, чуть длиннее. Код Чонсона. Он всегда стучал так, как будто вымерял в этом музыку — ту, что звучит только на грани жизни и службы.       Я обернулся.       — Входи.       Дверь отворилась мягко, в нетерпеливом предвкушении сомнительных новостей.       Чонсон вошёл сдержанно и точно, с мрачной грацией человека, знающего цену молчанию. На нём всё ещё был военный мундир, но не тот, что для парадов, а тот, что пропах дымом, железом и тем, что не отмывается ни вином, ни молитвой.       Он остановился не доходя до стола, поклонился. В глазах, тусклых и серых, будто затянутых инеем, сверкнула крошечная искра тревоги.       — Неподалеку от главных ворот дозор обнаружил послание. Они нашли то, что я не сразу решился назвать телом.       Я удивленно приподнял бровь.       — Какое послание?       — Это был один из наших. Один из тех, что прочёсывал окрестности Стрикдэнла после побега Феникса. Рот мертвеца забит пеплом, а пальцы. вывернуты и сведены в странную форму, что-то вроде знака или символа. Мои пытались прочесть, но это незнакомая техника. Вокруг чёрные перья. Вороньи. Разбросаны в строгом круге. Некоторые обуглены.       Мои ладони медленно сжались. Кто-то явно хотел, чтобы я посмотрел в прошлое. Я чувствовал, как под ребрами снова просыпается тот старый жар — с тихим скрежетом и глубоким ожогом.       Я знал этот язык, потому что когда-то давно сам его придумал.       В пору, когда слово стоило жизни, а взгляд — головы, я оставлял такие послания у вражеской стены. Без писем и без живых гонцов, я сеял символы, собранные из мёртвых халазийцев, где каждое послание было телом, препарированным для смысла. Я забивал пасти павших солдат их же грехами: прахом сожженных деревень, которые они когда-то грабили, и пеплом из храмов, стертых во имя моего Лорда. Я ломал халазийские пальцы в жесты, которых они не знали; писал смыслы плотью, пока она тлела.       И был гневом и голосом тех, у кого не осталось ничего, кроме ножей и памяти.       Этот знак мог оставить лишь тот, кто знал меня. Вдыхал, следовал, дублировал. Смотрел мне в спину, когда я сам ещё был тем, чьё дыхание пахло пылью и яростью. Только тот, кто знал меня раньше, мог выбрать такой язык. Тот, кто никогда не называл себя учеником, но учился быстрее всех. Тот, кто знал, кем я был, и знал, кем я должен был стать.       Чонсон всё ещё стоял позади, ожидая приказа.       — Оставьте все, как было. Вели никому не прикасаться к телу. Чонсон не удивился и лишь тихо кивнул.       — Прикажете готовить ответ?       Я медленно окинул взглядом шрам на запястье правой руки — тот самый, которым меня заклеймили в ночь Обращения — и отрицательно качнул головой.       — Нет. Пока нет. Сегодня Вечер Выкупа. Не будем портить праздник.       — Что передать дозорным?       — Скажи, пусть присмотрят за телом. Не охраняют. Присмотрят. Если отправитель вернётся за ним, они не посмеют помешать.       Чонсон кивнул.       Я посмотрел в окно, туда, где столица звенела, как будто не было ни войны, ни смерти, ни мёртвых посланников из праха. Туда, где кто-то осмелился выйти против меня.       — Пусть этот вечер останется их. А ночь… ночь будет нашей.