Blow to heart

      Бакуго получает одно сообщение, которое означает тотальный пиздец. Они договорились, что будут его употреблять, если нужна помощь.       «Скамейка.»       Больше Бакуго ничего не смотрит. Просто накидывает пуховик поверх домашней майки и одевает свои ботинки на голые ноги. Выходит из дома под крики матери «Кацуки, твою ж за ногу, на улице одиннадцать вечера!».       Да похуй сколько. Ему не приходится далеко бежать. Под светом единственного в округе фонаря около своего дома сидит Шото, в одной домашней одежде. Пиздец. Что на этот раз решила учудить его семейка?       — Тодороки? — Бакуго подходит к сгорбившемуся парню. Весь его вид заставляет самому сжаться. Кацуки садится рядом на заснеженную скамейку и укрывает дрожащее тело своего парня пуховиком, растягивая его между двумя телами.       — Кац, я… — молчит. Он не может сказать. Бакуго не торопит, никогда не торопил, — Меня… — снова запнулся, — У меня больше нет мамы.       На снег падает слезинка. Еще одна. Кацуки поднимает лицо Тодороки за подбородок.       Блять, не плачь, пожалуйста. Только не плачь. Кацуки тебе всё что хочешь отдаст, не плачь только. Слёзы Шото пробивают на слабину Кацуки. Из них кто-то должен оставаться в рассудке. Этим кто-то часто вызывается Тодороки, но сегодня очередь Бакуго брать дело в свои сильные, нет, слабые, руки.       — Нет, ну, то есть, не совсем… — блондин сжимает ладони в своих, а после голова парня падает ему на плечо и ему правда страшно за Шото, — Лучше пошли домой? Ко мне.       Бакуго так не хочет затягивать времяпрепровождение на улице. Холодно, они же оба заболеют. Им, как отличникам, это не очень надо. Кацуки хочет домой, хотя его дом прямо перед ним, вытирает слезы о его куртку и всхлипывает, стряхивая хлопья снега с волос. На белой стороне их не видно, а вот на красной они выделяются яркими пятнами, и тот старается убрать их поскорее.       — Домой? — единственное, что понял Бакуго в бормотании в его пуховик.       Конечно. Кацуки слишком любит парня перед собой, он себе лучше сердце вырвет, нежели оставит его тут мерзнуть. Мерзкая пародия на Данко, но даже на это Бакуго готов. Возможно, Тодороки решится и позже расскажет, что произошло, но Кацуки в этом не особо нуждается. Будет приятно, если ему расскажут, — а ему расскажут, — но и так в целом нормально. Шото все еще сложно открываться людям с разных сторон своей многогранной личности, ровно также тяжко и Бакуго. Зато вместе они уже многое преодолели и дальше будут покорять горы мучений и страданий по поводу чувств.       — Домой, Шо. — Кацуки обнимает парня сильнее, заворачивает в свой пуховик и вот так, прижавшись, идет в сторону дома.       Тодороки успокаивается в родных объятиях, почти засыпает, но громкий звук стука в дверь его будит. Шото быстро отлипает, за секунду до того, как им открывает мама Кацуки.       Самая добрая женщина в мире. Бакуго отзывался о ней, как о «старой карге, которая только и умеет, что орать и лупить дорогого и единственного сыночка», но Тодороки так не думает. Она очень добродушная, простая, как карандаш, милая и общительная женщина. Эти двое сдружились довольно быстро, Мицуки сразу стала нахваливать Шото и выбор Кацуки. Бакуго младший только пыхтел и подальше оттаскивал бедного Тодороки, которого облепила его мать. Глупый думал, что теперь не сын Мицуки.       Шото, все еще находясь в шоке, стоит перед этой светлой женщиной и ей хочется подарить улыбку. Не получается, Шото приспускает челку на глаза, чтобы никто не видел его красных глаз и носа. Теперь у него нет той, кого бы он мог назвать мамой. Женщина перед ним не его мать, и никогда ею не станет. Это угнетает. Он хочет снова увидеть свою маму. Маму.       Маму.       Бакуго пихает Мицуки и проводит Шото в свою комнату. Сам уходит вниз заваривать любимый зеленый чай своему парню, оставляя его наедине с уже родной комнатой и удушливыми мыслями.       Тодороки все еще непривычно находиться здесь. В первый раз попадания в это помещение ему признались, перед тем как заснуть, в том, что в этой комнате, кроме самого блондина, в осознанном его возрасте никого не было. Даже лучшего друга Киришимы. Кацуки не собирался признаваться даже ему и даже родителям в том, почему он отчаянно никого не пускал. Сейчас же Бакуго стал добрее к людям, потому посиделки Шото в его комнате зачастились в разы. Баку-сквад тоже иногда тут бывает; на то и иногда, они были всего два раза.       Тодороки проходит глубже, греясь в тепле комнаты. Вся спальня погружена во тьму, исключая светильник на столе. Парень подходит ближе к письменному столу, заглядывая на него. Там лежат ножницы, клей, скотч, стопка фотографий и… Фотоальбом? Шото страшно прикасаться, потому что страх испортить все, как множество раз до этого, все еще сидит на шее и душит. Тодороки на расстоянии метра рассматривает стол своего парня, на котором ранее кипела работа. Видно, Шото прервал ее своим сообщением. Вот, телефон лежит, даже не заблокированный, а там открытый чат с ним же. На обоях сам Шото, довольно красивая фотография.       Шото страшно и любопытно одновременно. Взять и посмотреть? А вдруг все сломается? Как вообще работает фотоальбом? Это книжка, в которую клеят фотографии? Может, куда-то вставляют? Крепят на клей, но тут и скотч, боже, как же сложно…       Тодороки никогда не видел семейных фотоальбомов. Может, Бакуго реставрировал свой семейный фотоальбом? Это было бы… Мило. Мицуки и правда очень сентиментальная женщина в душе, она сама говорила, как дорожит их фотоальбомом.       Тодороки тогда чуть не расплакался, потому что у них не было фотоальбома. У них? У кого? У его подобия семьи? Семьи?       У Шото теперь ее нет. Единственная семья — если кровная — это его сестра и мама, может, чуть-чуть оба брата и все. Теперь у него нет ровным счетом никого их них. Сестра уехала, Нацу давно не выходит на связь, Тойя погрузился в работу, мама мертва. Как круто. Глаза опять жжет, почему? Почему он плачет из-за каких-то людей, которые связаны с ним лишь кровью и домом?       Может, посмотреть? Нет, это не его вещи, а он своими культяпками точно что-то да сломает. Шото закрыл глаза. Блять, он же уже прошел это с Бакуго вместе, он уже стал лучшей версией себя, он не должен плакать из-за…       А плакать хочется. В кадык тычет иглой, ком в горле стоит и не даёт нормально вдохнуть. Тодороки усмехается; если бы он был в мультике «Головоломка», к его пульту в голове точно шло бы мерцание синих пузыриков.       Нет, ты сильный, ты выше, тебе нельзя…       — Шо? — Бакуго научился говорить тихо, — Хочешь чай?       Он хочет. Грех не хотеть. У Бакуго он самый вкусный, в меру сладкий и в меру горячий. Как сам блондин. Шото поворачивается в сторону вошедшего, смотря на кружку. Предательская слеза катится по щеке.       — Хочу. — Тодороки ждет, когда Кацуки донесет кружку и поставит ее на стол. Она еще слегка горячая, гетерохром специально ждет определенное время, чтобы чай заварился, — Бакуго. А что это?       — О, ты все-таки заметил. Черт. — Кацуки расстраивается, а Шото в сердце холодеет.       Он и так испортил что-то важное для парня. Ну, как обычно. За год отношений ничего не изменилось.       — Прости, я ничего не трогал там. — сразу оправдывается Тодороки, сжимая в руках кружку чая. Вода в ней слегка дрожит, но по каким-то законам физики не выливается.       — Эй, ты чего. — Кацуки поворачивается в сторону Шото, искривляя бровь в знаке вопроса. Что за внезапная пессимистичность? — Это был подарок тебе на день рождение. Но ты увидел раньше. — на календаре красным ободком выделено девятое января, а одиннадцатое окружено красными восклицательными знаками и какими-то пометками. Шото возращает взгляд на блондина.       — Покажешь? — Тодороки вспоминает, что не время себя убивать, он рядом с тем, с кем нельзя умирать. — Всё равно увидел.       — Иди сюда. — альбом хватают родные руки и тушка блондина падает на кровать рядом. Шото подходит, садясь и смотря на колени парня, где лежит фотоальбом. Отпивает чай, ожидая действий со стороны своего партнера.       Кацуки медленно и аккуратно закрывает альбом, и Шото видит красивую обложку. Ручная работа, закрытая каким-то плотным материалом. Засохшие цветочки, листики, композиция радует глаз и заставляет улыбнуться, потому что дарит тепло и уют. Кацуки открывает первую страницу альбома, на которой приклеена фотография в полный рост. Это их общая фотография с выпускного, они здесь с Бакуго стояли рядом и держались за руки. Очень красивый блондин, до безумия, ему жутко идет темный костюм. В тот день Кацуки заставил напялить Шото такой же черный костюм, сказав, что это будет офигенно смотреться с красным галстуком. Шото в отместку нацепил на Кацуки его ненавистную бабочку, затянув потуже, чем надо.       Они на этой фотографии такие счастливые вместе. Как и всегда, впрочем. Наплывы грусти случаются у обоих, но довольно редко, потому и блондин и двухцветный могут охарактеризовать свои отношения очень уютными и хорошими.       — Это… — Тодороки проводит пальцем по Бакуго на фотографии, а после по себе. Переводит взгляд на второй лист, где приклеены две фотографии. Это их общая фотография с первого дня учебы в университете. Они стояли по разные стороны, а Кацуки вырезал их обоих, соединив.       — На, сам листай. — Кацуки пихает в руки Шото альбом.       Тодороки берет его, медленно и очень аккуратно перелистывая страницу за страницей. Это выход класса по магазинам, поход, поездка и экскурсия, это… Так много воспоминаний сразу лезут в голову, что Шото начинает отгонять их, как назойливых мух.       Откуда такие его фотографии у блондина? Более того, откуда Бакуго достал свои фотографии? Если Шото никогда не был против фоток, иногда сам себя фотографировал, то вот Кацуки жестко отказывал фоткаться большой компанией. Ладно, но эти его фотографии откуда? Вроде бы он никогда не наблюдал за собой скрытой съемки. Зато Киришима часто фотографировал исподтишка Бакуго.       Шото нахмурил брови. Он отчетливо не помнил, откуда такие снимки. Однако, они были прекрасны. Он фотографу руки целовал.       — Это мои фотки. Я тебя фоткал. Только не обижайся. — Тодороки удивленно смотрит на парня, — Ну, сам посуди, как такую модель не фоткать?       — Да ну тебя. — гетерохром снова уткнулся в фотоальбом, листая.       Он помнит все моменты, которые были запечатлены на картинках. Парень долистывает до момента, когда они с Бакуго начинают встречаться. Начинают появлятся селфи и общие фотографии, сделанные в основном Шото. Все снимки аккуратно вставлены в какие-то треугольнички и закреплены скотчем. Украшения на страницах в виде засохших листочков и цветочков дополняют картинку перед глазами на каждой последующей странице.       — Это наш фотоальбом? — Тодороки долистывает до пустой страницы. На этом моменте он прервал работу Кацуки.       — Да, конфетка. Это наш альбом. — Кацуки улыбается.       Черт, Шото душу продаст, только бы почаще видеть его улыбку. Вероятно, у него слишком много душ, потому что он находится на первом месте в топе лицезревших улыбку блондина.       — Давай дальше будем делать вместе? — Шото закрывает фотоальбом и идет к столу. Бакуго хмыкает на предложение, однако подтягивается ближе.       Кацуки садится за стул, хлопая по коленям. Тодороки зыркает на парня, глубоко выдыхает и усаживается на колени Бакуго. Блондин продолжает свое дело, а Шото подает ему предметы и придерживает фотографии, пока Бакуго их клеит.       — Спасибо. — Шото шепчет, отпивая остатки зеленого чая.       — Все для тебя.