Твари не ходят в белом

Vesti la giubba e la faccia infarina. La gente paga e rider vuole qua. Надень свой костюм и присыпь мукой лицо – Народ тебе платит и хочет смеяться. -- R. Leoncavallo «Pagliacci»

Руки у Гоголя невероятно изящные. Достоевский замечал это не впервые, и временами ему казалось, словно тот беспрестанно рисует ими что-то в воздухе, столь естественно и легко меняли они своё положение. При всей хаотичности своей натуры, Гоголь никогда не размахивал ими на манер ветряной мельницы (что очень раздражало Достоевского у иных импульсивных персон) – напротив, всякое их движение было выверено и отчётливо, а бархатные перчатки и вовсе добавляли им какого-то особого шарма и словно выделяли каждую сказанную фразу своим контрастным цветом. Отрицать уместность этого элемента в имидже Гоголя было невозможно, и всё-таки Достоевский по-своему дорожил теми исключительными моментами, в которые видел эти руки обнажёнными – как, например, сегодня, когда Гоголь сам пригласил его понаблюдать за процессом создания своего «нового экспериментального образа, разработанного им специально для сегодняшнего дня». Звучало как предложение, от каких не отказываются – так Достоевскому и открылось, что большую часть своей косметики Гоголь предпочитал наносить пальцами. – Сколько у нас ещё времени? Внезапный вопрос чуть было не застал Достоевского врасплох. – Сорок минут, – отозвался он, по счастливой случайности промедлив совсем немного. – Не вижу смысла выходить раньше, сейчас там всё ещё слишком много народу. – Тщетная предосторожность, – заметил Гоголь и выудил из кейса какой-то странный аппарат, напоминающий пыточный инструмент для вырывания ногтей, и лишь секундой после выяснилось, что этот малоприятный на вид агрегат служил ему для закручивания ресниц. – Ты же понимаешь, что в таком месте piano pianissimo, как в той опере, я тебе гарантировать всё равно не могу? – Единственная гарантия, которую я хотел бы от тебя получить, это успех дела и – крайне желательно – твою целую голову. – Как лестно мне твоё беспокойство! – Ты важнейшая часть моего более крупного плана, – заговорщически произнёс Достоевский, понизив голос. – Как и, полагаю, планов моих заказчиков, все из которых я столь нелюбезно отодвинул для этой нашей авантюры – и всё ещё намереваюсь выполнить! – И много их? – Ах, tutti mi chiedono, tutti mi vogliono, – весело протянул Гоголь и наконец отложил в сторону странные щипцы, заменив их тушью. – Но твои планы всегда самые занимательные, и я не могу отказать себе в удовольствии пропустить их вне очереди! И вновь его руки задвигались, раз за разом выводя что-то на его лице: Достоевский не понимал, что ещё там можно было запудрить или закрасить, но Гоголь ежесекундно находил какой-то одному ему ведомый изъян, и в общем результате действительно становилось лучше. Руки Гоголя творили искусство и сами были истинным искусством: отчего-то Достоевскому представлялось, что они очень мягкие и как облако обволакивают любой предмет, за какой бы Гоголь ни взялся, будь то кисть для макияжа или его любимый револьвер. И, наоборот, в свободном состоянии эти руки всегда казались Достоевскому напряжёнными, даже если их движение было едва уловимым – как сейчас, когда он в такт покачивал пальцем в направлении какой-то баночки. Достоевский бессмысленно перевёл на неё взгляд и сам поразился собственной блистательной догадке о том, что указанный предмет Гоголь всё это время просил ему передать и, похоже, свою просьбу он повторил уже не единожды. – Да ты не слушаешь меня, – с укором произнёс он, но глаза его смеялись. – Не волнуйся, я скоро закончу. – Я просто подумал, ты так долго прихорашиваешься, но мы ведь будем в маскировке, к чему такие приготовления? – Ну как же! – всплеснул руками Гоголь. – Я ведь должен выглядеть презентабельно, пока ты там будешь взламывать свой Пентагон. – Я не собираюсь взламывать Пентагон, – Достоевский досадливо почесал бровь. – Во-первых, сейчас в этом нет никакой практической пользы, во-вторых, это всё равно можно сделать в любой момент, а в-третьих… – Ты слишком много думаешь, – улыбнулся Гоголь, мягко прерывая его, и Достоевский вмиг понял, что, кажется, наговорил лишнего. Сегодня он вообще был до странного многословным, что совсем не делало ему чести: учитывая сложность задания, сосредоточиться следовало бы всецело на нём. Экран смартфона скучно мерцал, не возвещая ни о каких изменениях, и к созерцанию Гоголя всё вернулось как-то само собой. Тот, кажется, наконец испытал некоторое удовлетворение от работы над собственным лицом и будто на пробу улыбался себе в зеркало. Аккуратно, одними подушечками пальцев он открутил крышку баночки, которую некоторое время назад просил передать; окрасив её содержимым мизинец, он размазал им по губам какой-то красноватый пигмент, и Достоевский неожиданно поймал себя на том, что зачем-то сидел со сцепленными руками. Вращающийся стул жалостливо скрипнул, когда Гоголь практически лёг на пол, чтобы достать из очередного далёкого ящика тот-самый-единственно-подходящий ему карандаш, после тронул его языком и уверенным движением провёл им по яркой линии от каждого из уголков губ, что сделало его улыбку визуально шире. Не медля продемонстрировать её, Гоголь развернулся в пол оборота: Достоевский оценивающе прищурился, выдерживая финальную паузу, а затем ответил на немой вопрос утвердительным кивком – и Гоголь довольно развернулся полностью. – А эти побрякушки нам когда надевать? – спросил он, указывая на пару браслетов, неприметно лежавших на столике. – Как только окажемся на месте – сразу. Наверху датчики, реагирующие на способность, без блокиратора не пройдём дальше порога. Гоголь неприятно поморщился, но его можно было понять – Достоевский и сам был не в восторге от того, что им придётся лишить себя способности, но в противном случае их и без того рискованная кампания была бы обречена на провал. Так уж исторически сложилось, что там, куда они направлялись, эсперов жаловали не очень – за исключением тех случаев, когда тестировали на них мощность против них же созданного оружия. Статус научно-исследовательского центра был дан этому месту не совсем беспричинно: его учёные действительно занимались изучением способностей, охотно оказывая помощь их обладателям, если их собственный дар выходил из-под контроля. Выглядело бы весьма благородно, но в чистое благородство Достоевский не верил, а ещё поглядывал на досуге на список спонсоров, в котором по удивительному совпадению оказались сплошь лица, причастные к Организации по Делам Одарённых. Точнее, к тому её отделу, что занимался безопасностью людей – и истреблением эсперов в случае полномасштабного конфликта. Так что не нужно было держать свечку, чтобы догадаться, что сбор данных осуществлялся центром в том числе для разработки оружия соответствующего типа, и Достоевский потратил уйму времени и человеческого ресурса, чтобы узнать, где именно хранится информация о таком оружии. – Как мы поймём, какая дверь нужная? – Мы разослали по всему зданию големов крошечного размера, что помогло не только вывести план здания, но ещё и внести в него местонахождение датчиков способности – как и ожидалось, они не среагировали на столь маленькую концентрацию энергии. Одна ошибка со стороны Ивана, и мы не сидели бы здесь вместе, но, как видишь, благодаря ему в нашем распоряжении карта всех верхних этажей. Странная тень легла на всегда улыбающееся лицо Гоголя. – Поразительно, – усмехнулся он. – этот твой Иван, оказывается, умеет сделать хоть что-то без того, чтобы камня на камне не оставить. – Звучишь так, словно ревнуешь, – без всякого подтекста сказал Достоевский, невольно улыбнувшись одними краешками губ. – Мой друг, ты обижаешь меня! – театрально воскликнул Гоголь, моментально изменившись в лице. – Я лишь забочусь о твоём благополучии: поверь мне, Фёдор, этот человек первым тебя предаст! О-о, и подобно графу фон Моору поймёшь ты, как ошибался в нём, ох и укажешь ты тогда на него, и возопишь, слова мои вспоминая: «Вот он, мой непочтительнейший Франц Моор!» – Прямо-таки возоплю? – в тон ему спросил Достоевский, прикрыв ладонью улыбку. – Непременно, Феденька, возопишь! – Гоголь быстро входил во вкус, ощущая поддержку любимого зрителя. – И укажешь на меня после, и воскликнешь: «А вот мой почтительнейший Карл Моор!»… – Это ты-то «мой почтительнейший» Карл Моор? – Достоевский старался придать голосу ироническую окраску, едва сдерживаясь от того, чтобы только не рассмеяться в голос, столь очаровательно выглядел Гоголь в порыве своей жаркой декламации. – А кто же, по-твоему? – Фердинанда фон Вальтера ты мне напоминаешь больше. Гоголь слегка наклонил голову. Не привыкший уступать оппоненту, он механически продолжал сохранять зрительный контакт, но глаза его на мгновение сделались пустыми, словно в этот краткий миг он сделал внутри себя какой-то вывод, понятный ему одному. – А так хотел бы быть маркизом Позой, – вздохнув, только и сказал Гоголь, и даже Достоевский так и не смог разобрать, были ли это его собственные мысли или всё ещё часть разыгрываемой им сцены. – Маркиза Позу застрелили, если ты вдруг позабыл, – поспешил напомнить ему Достоевский, внутренне досадуя на себя за то, что позволил увести диалог так далеко от темы сегодняшнего задания. – Зато это было всецело актом его свободной воли! – Надеюсь, акт твоей свободной воли всё ещё подразумевает успешное завершение задания. – О-о, несомненно! Иначе зачем бы все мои старания, как не для того, чтобы ты, милый друг, смог вновь почувствовать себя Мефистофелем! Достоевский задумчиво прикусил палец – дурная привычка минувших лет. Да, пожалуй, образ Мефистофеля подходил ему хорошо, хотя и был, как водится, нюанс. Достоевский чувствовал себя частью той силы, что вечно желала блага и во имя этого блага парадоксальным образом вечно совершала зло. Зло, впрочем, было категорией весьма неопределённой – но нередко свершалось вполне определёнными руками. Горячими руками в алых печатках. …которые сегодня отчего-то были жёлтыми. – Нравятся? – поинтересовался Гоголь, заметив изучающий взгляд, направленный в свою сторону. – Тебе что угодно к лицу, – негромко произнёс Достоевский, и довольная улыбка медленно растянулась по лицу его собеседника: он явно очень ждал этой похвалы и теперь словно пробовал её на вкус. – Захотелось чего-то символического? – Отчего же символического? – не понял его мысли Гоголь. – Цвет свободы, – объяснил Достоевский. – Я подумал, ты так трактуешь его. На мгновение Гоголь задумался. – Ты перечитал Уайлда, мой друг, – пожал он плечами. – Но твоя мысль мне нравится – пускай будет так. Изящно поднявшись со стула, он подал Достоевскому руку – тот, разумеется, не нуждался в помощи, чтобы встать (даже учитывая то, как затекли его конечности за всё долгое время наведения марафета), но этот жест был настолько знаком им обоим, что уже давно не вызывал вопросов. Гоголь чуть сжал маленькую ладонь, лукаво улыбнулся и вдруг так близко поднёс её к своим губам, что Достоевскому показалось, будто… Сложно описать, что именно – желаемая мысль так и не дошла до его сознания, спешно сменившись более важной, касающейся плана. Куда актуальнее сейчас было заняться им, а не трактовкой действий Гоголя, в которых всегда было много дуализма. И всё-таки, его руки – подумать только! – даже в перчатках были такими горячими!.. Как печка.