Твари не ходят в белом

Un nuovo secol d'or

rinascer tu farai; regnare tu dovevi

ed io morir per te.

Новому золотому веку

Ты дашь возродиться; править должен был ты,

А я – умереть за тебя.

--

G.Verdi «Don Carlo»

Смеркалось неохотно. Достоевский глядел куда-то сквозь лобовое стекло, спокойно ожидая наступления темноты. Все камеры уже трое суток были подключены к его ноутбуку; датчики способностей станут бесполезными, как только они с Гоголем наденут браслеты, а форма местных сотрудников позволит им некоторое время оставаться незамеченными, когда они окажутся на минус первом этаже. Под сочетанием «некоторое время» Достоевский подразумевал минут двадцать, в самом лучшем случае – тридцать. Если за полчаса им удастся найти путь к главному компьютеру, чудесным образом не попав под прицел ни одной из охранных систем, их уже можно будет считать образцами везения – и всё это без учёта нюансов взлома, времени на перекачивание данных и отключение всех датчиков для осуществления быстрого побега. Насколько безопасного – решит только скорость. В сознание вкралась знакомая мелодия. Непонятно, откуда она возникла среди его размышлений – на мгновение Достоевскому показалось, словно известный мотив звучит параллельно с ними, пока голова сама не повернулась влево, к источнику звука, исходившего извне. Вид Гоголя на водительском сидении, его расслабленная улыбка и взгляд куда-то в темнеющее небо вдруг зажгли запоздалую искру понимания – того, что заветной мелодией были куплеты «La donna è mobile». – Я взял не ту ноту? – шутливо спросил он, но Достоевский лишь покачал головой – нет, не в том дело. Ему просто подумалось, что настроение канцоны уж очень Гоголю шло – но уведомлять его о том Достоевский счёл лишним. – Пора. Гоголь понятливо кивнул и щёлкнул замком браслета. – Попробуй переместиться, – попросил Достоевский. Его способностью проверять эффективность нового прибора было небезопасно – и Гоголь отлично понимал это, хотя и не очень много знал о тонкостях «Преступления и наказания». – Отвратительное ощущение, знаешь, – неприязненно произнёс он. – Это точно пройдёт? – У меня мало данных о минус первом этаже… – невпопад отозвался Достоевский, внимательно перепроверяя обстановку по камерам. – Могу только предположить, сколько там оружия и как оно работает, но нам несдобровать, если засекут по способности. Доберёмся до главного компьютера, я отключу датчики отслеживания, после перекачаю информацию и сбежим, пока их не перезапустили. – Звучит как-то утопически хорошо, где подвох? – Подвох в том, что по плану ничего не пойдёт, и обнаружат нас раньше. – Как всегда, – усмехнулся Гоголь. – Хотя тем лучше: тебя, быть может, твои выверенные схемы приводят в состояние душевного равновесия, но вот я, когда бы ни пытался следовать плану… – О-о, ты когда-то пытался следовать плану? – не удержался Достоевский. – Назовём это минутной внутренней интенцией, – примирительно развёл руками Гоголь, продолжая: – Разве моя вина в том, что факторы всякий раз неминуемо располагали только к тому, чтобы просто достать нож? И, как ты знаешь, я доставал его… – И элегантно подметал их под металл, – окончил Достоевский, довольный собственной словесной изобретательностью. Внезапно Гоголь её тоже оценил, расхохотавшись так громко, что Достоевский от неожиданности растерялся – и на всякий случай огляделся, всерьёз испугавшись стать обнаруженными до начала операции. Затихать Гоголь не особенно собирался, но, благо, это случилось само собой, когда он спрятал лицо в ладонях, продолжив умирать от смеха куда-то внутрь себя. – Не подавись, пожалуйста. – Извини, – его плечи всё ещё тряслись от рвущейся наружу эмоции. – Каламбур просто как в том анекдоте про карася, только ещё лучше. – Про какого ещё карася?.. – Да что ты, друг мой Фёдор, это же великий анекдот! – тут же загорелся Гоголь и весь приосанился, готовый рассказывать шутку, о которой его ещё никто не успел попросить. – Приходят как-то металлисты в бар, поднимают тосты: один – за шахтёров, потому что те добывают МЕТАЛЛ, второй – за рабочих, потому что те плавят МЕТАЛЛ, а третий за карася – почему? – Почему? – послушно спросил Достоевский. – Потому что карась икру МЕТАЛ!! Пришлось очень глубоко вдохнуть, чтобы скрыть смешок – совершенно искренний, но такой неуместный в контексте их миссии, что Достоевский невольно прикрыл глаза. Как ни крути, он всё-таки старался держать лицо. – Хороший анекдот, – с лёгкой улыбкой произнёс он, и Гоголь весь просиял. Ему всегда льстило, когда кому-то нравились его шутки – и Достоевский отлично об этом знал. Так уж сложилось, что он был их главным ценителем.

***

Замок поддался Гоголю со звонким, почти певучим щелчком. Несмотря на то, что обычно способность позволяла ему не утруждать себя такой пошлостью, как взлом дверей, его руки действовали с ловкостью портного, расшивающего платье. Ни в руках, ни в лице – ни одного затруднения: подобрать отмычку, провернуть её правильным образом, открыть дверь. Если замок был навесным, можно было подкинуть его в ладони и кокетливо вручить Достоевскому, всё ещё не потеряв ни минуты. Достоевский всегда поражался тому, как складно работали все его мышцы, не допуская ни одного неточного движения. Лицо, руки, корпус – всё в нём было подчинено единому координационному центру, как самый совершенный механизм, созданный по наброскам старого изобретателя из Винчи. Гоголь упоминал, что работал в Италии. Достоевский не верил в итальянские сказки про Люцифера, вмороженного в Коцит, или про святость мещанки Беатриче, но одно он знал точно: только там рисовальщик становился художником, а мечтатель превращался в поэта. Кем бы ни был Гоголь в его прошлой жизни, в которой потонули его детство и юность, в Италии из него сделали того, кого Достоевский искал несколько столетий: убийцу высшего класса, настоящего ангела смерти, хотя и отнюдь не с ангельским характером. Идеальную партию для идеального плана. – Прошу, – сказал Гоголь и отдал ему лёгкий поклон, пропуская его вперёд. Они вошли в здание, бесшумно затворив дверь. На минус первом этаже два охранника на входе, оба, вооружённые, сидели за стеклом. Скорее всего, непробиваемым, подумал Достоевский, молча кладя свой поддельный пропуск в железный лоток. Гоголь незамедлительно последовал его примеру. Иссиня-белый свет коридорных ламп больно контрастировал с темнотой верхних этажей, сияя ярко, словно хотел просветить насквозь душу. Достоевский болезненно сощурился, не сразу привыкнув к неприятному режущему глаз свечению, отвратительно оттенённому сероватой краской голых, как только что омытые кости, стен. Гоголь слева от него заметно напрягся: Достоевский почти что мог ощутить, как его светлые волосы встали дыбом от того, насколько обманчиво узким казалось пространство перед ними. Тем лучше, решил Достоевский. Гоголь был единственным, о ком он мог сказать, что бешенство его красило. Сотрудники проходили мимо них без интереса, более увлечённые собственными делами, чем возможностью присутствия посторонних лиц в комплексе. Подражая их легкомыслию, Достоевский мерно шёл вдоль коридора, глазами ища план эвакуации – источник не безусловный, но способный внести хоть какую-то ясность в вопросе их месторасположения. Схема выглядела довольно примитивной, но при взгляде вглубь коридора казалось, будто он не имеет ни начала, ни конца. Проклятый свет изменял пространство до неузнаваемости, портя голову сюрреалистической чушью. – Вам что-нибудь нужно? Достоевский перевёл взгляд на источник звука. Сотрудников было двое: внимание сразу же привлёк бейджик на шее одного из них, где находилась пластиковая карта. Не иначе как такими ключами открывались двери – сбоку от каждой из них находился дисплей, куда можно было приложить её. Следовало проверить, работала ли эта вещица только как ключ или на неё была записана карта. – Мы нейрозоологи, – тут же нашёлся Достоевский. – У нас записи образцов звероподобной ДНК, это касается дела Ляссе. Нам нужно внести их в базу. Его собеседник не выглядел так, будто понял, о чём шла речь. – В чём проблема переслать? – Это особые данные. Передать их можно только напрямую. – Что насчёт физических копий? – не унимался тот, всё ещё смотря с недоверием. – Уже в архиве, – спокойно ответил Достоевский, в чьём рапорте не было ни слова правды. Сотрудники переглянулись, но более вопросов не последовало. Один из них сделал знак, чтобы они с Гоголем следовали за ними. До нужной двери они шли больше трёх минут, совершив один сход по ступенькам, во время которого Гоголь чудом не ударился головой о навес, и два поворота направо. Каждые десять шагов Достоевский украдкой поглядывал на рукава униформы, чей цвет с каждым разом казался ему на треть тона светлее, чем прежде. Несмотря на разящий зрение свет, к которому Достоевский, проводивший большую часть жизни в темноте, так и не смог привыкнуть, он был уверен: это не лампы горели сильнее – это снижался уровень потолка. Второй сотрудник достал из кармана свою ключ-карту и прислонил к дисплею, разблокировав вход. Их пропустили вперёд, не затворив за ними двери. Глаза не сразу привыкли к более тёплому свету, гораздо менее агрессивному, чем тот, что был в коридоре. Проморгавшись, Достоевский бросил взгляд наверх: форма ламп был та же, но размер ощутимо меньше, как и сила свечения. Больше сомнения вызывали выемки в стенах, маскировавшие явно не стабилизаторы напряжения, но пока на их руках были браслеты, волноваться насчёт истинного содержания местных стен им с Гоголем точно не стоило. – Флешку. Достоевский покорно протянул кусок пластика, позволив вставить его в порт. Когда копирование данных завершится, компьютер окажется подключённым к его телефону, и даже если им придется срочно покинуть комнату, он будет иметь доступ к базе из любой точки. Тем временем сотрудник с бейджиком на шее достал карту из-под пластиковой плёнки и отсканировал код, находящийся на обратной стороне, после чего ввёл дополнительные данные. Достоевский почти не моргал, наблюдая за тем, как он нашёл нужную папку и захватил содержимое, вдавив левую кнопку мыши. Курсор на мгновение завис над рабочим столом, прежде чем отпустить файлы и начать процесс копирования. Полоска загрузки лениво двинулась с места, как вдруг странное напряжение исказило лицо сотрудника, так что он решил вернуться к содержанию папки, которую он начал перекачивать. По судорожному скроллингу стало понятно, что это провал: Достоевский бросился на него, в последнюю секунду не позволив ему выдернуть флешку, но тот оказался сильнее и, схватив Достоевского за руку, с силой печатал его в стену. Боль пронзила его от запястья и до локтя: кость, вероятно, ему не сломали, но ушиб обещал быть тяжёлым, в особенности за счёт дополнительного жёсткого препятствия в виде браслета. Достоевский сжал зубы, в остервенении схватив нападавшего за плечо и, дёрнув его вниз, с амплитудой ударил его коленом в солнечное сплетение. Пока тот, задыхаясь, сползал на пол, Достоевский рванул с него бейджик, после чего добавил ещё один крепкий удар ногой прямо в лицо. – Нарушители в правом крыле, помещение… – затараторил второй, но не успел довершить фразы, как Гоголь наотмашь ударил его в челюсть. Тот пошатнулся, открывшись, и получил ещё один удар, выбивший из него остатки сознания. – Смотри-ка, двадцать минут, всё в точности как ты прогнозировал. В синоптики податься не думал? – с иронией бросил Гоголь, руководствуясь больше привычкой комментировать происходящее, чем необходимостью. Достоевский выдернул флешку из порта, успев лишь увидеть уведомление о том, что копирование завершено, прежде чем его слух пронзил механический звук, настолько привычный, что перепутать его он не смог бы даже с рассеянным вниманием. Он бросился вбок – пуля свистнула справа от него, слегка поцарапав монитор. А вот и то, о чём он думал, когда заходил сюда. Автоматически наводящееся оружие реагировало с сильным опозданием, что отнюдь не убавляло степени опасности: а судя по тому, что он видел, на его движения отозвалось ещё далеко не всё, что было в этой комнате. Гоголь тут же схватился за пистолет, сделав по два точных выстрела, которыми вывел из строя обе турели. – Феденька, что за хуй?! – ошарашенно крикнул он и, наведя курок, с первого раза прострелил камеру. – Реакция на способность, – объяснил Достоевский, судорожно соображая, что им делать дальше. – Но ты сказал… Внезапно его толкнули так, что он чуть было не рухнул наземь, непонятно как удержав равновесие, а дальше всё случилось так быстро, что Достоевский сам не сразу сообразил, что произошло. Ещё одна турель среагировала на его выпад, выплюнув в его сторону несколько пуль. Достоевский услышал четыре выстрела, прежде чем с несвойственной себе резвостью выпрямиться, комично повернувшись на половину оборота, и рвануть железную дверь на себя, чуть было не сломав себе нос. Движение было таким резким, что почти затворило её, но сил на то, чтобы привести её в прежнее положение, у Достоевского не хватило. Гоголь одним прыжком оказался по другую сторону и, с грохотом уперевшись ногой в дверной косяк, потянул огромную конструкцию на себя. Достоевский всем телом навалился на металлический корпус, чтобы образовать хоть маленькую щель, способную пропустить его обратно внутрь, но было поздно: дверь тяжело захлопнулась, разделив их. Первое, что почувствовал Достоевский, когда оказался в коридоре, было всеобщее замешательство. Никто ещё не успел понять, что произошло, словно проникновение на минус первый этаж приравнивалось сотрудниками к дерзновению такого порядка, что ни один одарённый не осмелился бы на нечто подобное. Этих нескольких секунд форы хватило, чтобы одним резким движением прислонить, почти впечатать бейджик к считывателю и убедиться, что дверь не откроется – не было доступа, а тело с нужным ключом лежало с Гоголем в одной комнате. Грянул выстрел, заставив Достоевского отшатнуться прочь. Подвернувшийся под руку сотрудник послужил отличным живым щитом для ещё нескольких пуль, пока кто-то из толпы не приказал прекратить – в коридоре ещё оставались обычные учёные, которых могло задеть. Не медля, Достоевский достал чеку из гранаты и бросился прочь. Радиус поражения совсем небольшой, но это даст ему оторваться. – Слушай меня и постарайся отключить камеры, – проговорил в наушник Достоевский, завернув за угол и бросившись к первой же двери, чтобы на пробу прислонить ключ-карту к дисплею: ответ был отрицательный. – Хорошо, – ответил Гоголь без лишних замечаний о том, что он такого никогда не делал. Именно эту его черту Достоевский любил более всего: из него, как из глины, можно было ваять всё, что угодно, и он покорно принимал любую форму, после чего без труда развоплощался назад. Рассчитывал на его природную склонность к метаморфозе, Достоевский передал ему несколько кодовых слов. Следующая дверь – тоже отрицательный ответ. И следующая, и следующая тоже. Заслышав звук впереди, он двинулся влево, чуть не упав на крутом повороте. Диктовать Гоголю каждый шаг, одновременно следя за тем, чтобы его не перехватили, было задачей не из простых, но постепенно Достоевский осознал, что его тело слабеет, и причиной тому была не простая усталость. Внезапно его виски сдавило с неимоверной силой, а к горлу подступила тошнота, как будто собственный опорно-двигательный аппарат превратился в палубу пьяного судна. Потолок неумолимо сближался с полом, норовя сплющить пространство в сплошную ненормально белую линию, как если бы за каждый промах в открытии двери ему полагалось наказание. «Лампы», – моментально догадался Достоевский, не прекращая проверять ключ. Покинуть коридор нужно было любой ценой, пока ему удавалось сохранять дистанцию, но ноги не слушали его и словно погрязали в болоте вопреки всем его попыткам ускорить бег. Из носа медленно скатилась вязкая капля крови, раздражая рецепторы неуместным солоноватым вкусом. Достоевский рвано смахнул её рукавом, растерев по лицу; шум впереди отчётливо свидетельствовал о том, что его берут на перехват, и если сейчас он не попадёт хоть в какую-нибудь комнату, то его либо застрелят, либо он сам растянется на полу, потеряв остатки сознания. Двери следовали друг за другом, выдавая одну и ту же ошибку доступа, что заставило Достоевского сжать зубы в немой злости на то, что он подобрал бесполезный кусок пластика. Переселяться в новое тело он не планировал, но если придётся совсем плохо, то нужно будет постараться, чтобы его гарантированно убила пуля, а не свет проклятой лампы, который даже с наполовину заблокированной способностью разил его как радиоактивное облучение. Но успеть снять браслет до того, как его убьют, равно как и умереть от правильного источника – это только полбеды, а ещё… «Кажется!..» – раздалось одно слово в наушнике, столь скоро потонувшее в гуле голосов, сто сложно было сказать, прозвучало ли оно на самом деле. А ещё Гоголю придётся умудриться не умереть ближайшие полчаса, в которые он воплотится в новом теле, потому что найти второго такого будет проблематично. И, кроме того, живым Гоголь нравился ему ощутимо больше. Панель одобрительно пикнула, открыв ему дверь, и Достоевский ввалился внутрь, удержав себя от падения только благодаря тому, что он схватился за железную дверную ручку. Автоматический замок щёлкнул позади него, погрузив комнату в тишину. Раз-два-три-четыре. Медленный вдох, спокойный выдох. В коридоре шумят, его могут найти в любую минуту. Десять-девять-восемь-семь. Прервать выдох, вдохнуть до предела. Шум нарастает. Нужно больше кислорода. Ещё раз. Два. Три. Четыре. Нет, это было забавно. Правду говорят: людское сознание в критические минуты было таким непредсказуемым. И всё-таки это было правдой: видеть Гоголя мёртвым Достоевский действительно не хотел. Шесть. Семь. Восемь. Тошнотворное ощущение понемногу отступало, но его всё ещё клонило к земле, из-за чего пришлось широко расставить ноги, делая позу более устойчивой. Девять. Десять. Почувствовав себя способным на то, чтобы полностью выпрямиться, он аккуратно, опираясь одной рукой о дверную ручку, другой – о дверной косяк, попытался привести себя в вертикальное положение. Движение, собранное из всех ресурсов поражённого облучением организма, вышло не самым плавным, но даже так сложно было поверить, что механический звук, отозвавшийся на него, был аккомпанементом его приближающейся старости. Достоевский насторожился. Не позволяя себе спешить, несмотря на шум в коридоре, он аккуратно выцепил из нагрудного кармана фонарик и подсветил окружающее пространство. Турель в углу напротив, справа. Ещё одна прямо рядом с ним. Пока ни одно оружие не среагировало, но в любой момент могло, и – не хотелось признавать – но теперь его положение было ещё более безвыходным, чем прежде. Потому что если его убьёт автоматически наводящаяся техника, то эта смерть с почти безотказной вероятностью будет уже навсегда. Достоевский осторожно засучил левый рукав: как и предполагалось, перезагрузки не хватит. Браслет был безнадёжно повреждён. Не бесполезен совсем, но работал с перебоями, и починить его сейчас не было никакого шанса. Достоевский рвано выдохнул, собираясь с мыслями. Если он двинется чуть резче, его набьют пулями, если останется стоять, его обнаружат – и тоже набьют пулями, вероятнее всего, даже прежде, чем он успеет полностью разблокировать способность. Пожалуй, единственным (ничего не гарантировавшим) вариантом было дотянуться до пистолета и попытаться нейтрализовать механизм, прострелив его. Заставляя себя сохранить спокойствие, Достоевский медленно, контролируя каждую мышцу, опустил руку, нащупывая оружие, как вдруг что-то щёлкнуло, его схватили за плечи, и в следующее же мгновение он оказался совсем в другом месте. – Сделаем небольшой change! – протараторил Гоголь, хватая Достоевского за запястье – меньше чем через секунду на нём оказался браслет. Ничего не объясняя, Гоголь открыл дверь в какую-то комнату, с силой толкнул туда Достоевского, который только и успел воскликнуть, чтобы тот не лез в коридор. Несмотря на скорость, с которой всё произошло, он, благо, всё-таки заметил кивок, свидетельствовавший о том, что Гоголь его понял. Нужно было отдать ему должное: благодаря тому, что он не переступил порога, не сработал ни один охранный механизм. Подняв взгляд к потолку, Достоевский обнаружил, что камеры были простреляны – вероятнее всего, в коридоре и нескольких соседних помещениях тоже, чтобы скрыть местоположение и выиграть время. Достоевский быстрым шагом прошёлся вдоль однотипных железных стеллажей, с низу до верху заставленных толстенными папками на кольцах. На каждой полке поблёскивали нанесённые серебряной краской цифры – серийный номер с отсутствием всякого указания на содержание, без знания системы можно было даже не пытаться угадать. Достоевский царапнул ногтем по гладкой поверхности и поджал губы от подступающей досады: Гоголь так удачно затолкал его в архив именно в тот момент, когда времени копаться в документации у них катастрофически не было. Несмотря на напряжённые размышления о новом плане действий, Достоевский услышал опасный звук медленно открывающейся двери и тут же весь выпрямился, припав спиной к стене. Тусклый свет единственной лампочки не доходил до него, но малейшее движение выдало бы его местонахождение. Достоевский чутко прислушался к ритму шагов. Один. И это точно был не Гоголь. У Гоголя шаги лёгкие, как балетные па, его не так просто обнаружить; вошедший ступал тяжело, как будто даже с апломбом. «Какая самонадеянная дурь», – поморщился Достоевский. Интересно, за кого он их принимает, раз думает, что их с Гоголем можно запугать присутствием охраны в помещении. – Я знаю, что ты здесь, – послышался незнакомый голос. Блеф. Он не знает. Не может знать. Ни у кого во всём комплексе нет доказательств того, что Достоевский находится именно в этой комнате, так что со своими детскими провокациями тот может даже не пытаться. Нюанс был в другом: если Достоевский снимет браслет, его мгновенно обнаружат со всех компьютеров, и быстро скрыться без помощи Гоголя он не сможет. А если не снимет, то эта смерть окажется для него последней. Выход был только один: убить его с одного удара.                                              В тишине плохо освящённой комнаты громыхали лязгающие, как металл, шаги. Тише. Достоевский задержал дыхание и потянулся левой рукой к внутренней стороне правого рукава. Он бесшумно отстегнул пуговицу, и из вшитого футляра в его правую ладонь упал нож. Сделав вдох, Достоевский приготовился. Ти-ши-на. Движение должно быть ровно одно. Шаги приближались. Достоевский крепче сжал нож, продолжая вымерять ритм, – малейшее изменение поступи могло быть свидетельством того, что его заметили. Внезапно охранник остановился, и грянул выстрел. Достоевский вздрогнул от громкого звука, вжавшись в стену скорее рефлекторно, чем из реального страха. С такой точки тот точно не убил бы его, пуля была пущена наобум – обескуражить, заставить себя выдать. Он точно не понимал, с убийцей какого порядка имеет дело. Достоевский среагировал мгновенно – тот даже не успел повернуть голову. Едва охранник поравнялся с ним, Достоевский сделал выпад, оказывшись сзади, и резко схватил его за шею левой рукой, правой вонзив нож по рукоятку. Приложив ненормальное для его слабого тела усилие, он сделал размашистое движение от себя, разрывая им и артерию, и хлипкую ткань балаклавы, после чего жертва обмякла в его руках, захлёбываясь в собственной крови. Аккуратно опустившись на пол вместе со своим трофеем, Достоевский живо принялся осматривать его. В карманах было много какого-то мусора, крошек, мелких купюр, которые тут же были отброшены прочь за ненадобностью; там же оказались телефон и ключ-карта. Достоевский приложил её к собственному смартфону для считывания информации – в диапазоне доступа значилось несколько комнат сомнительной важности, общий вход и запасные выходы. Небогато, но могло пригодиться. Телефоны, если они принадлежали обычным людям, Достоевский взламывал быстрее, чем в армии успевали разобрать и заново собрать винтовку. Быстро отфильтровав поток глупых картинок и скачанных по несколько раз одинаковых файлов, он всё-таки выцепил из них то, что заставило его тёмные глаза заблестеть от радостного волнения, и поспешил связаться с Гоголем. – Слышишь меня? – позвал Достоевский в наушник. – Ага, – последовал ответ, потонувший в каком-то громком звуке – судя по всему, сбоку от Гоголя разорвался снаряд. – Только ты не очень вовремя. – Я знаю, где центр управления, но сам попасть туда не смогу – они, скорее всего, уже заблокировали дверь. От меня шестьдесят метров влево, через коридор и снова налево, сейчас вышлю тебе… – Не надо, просто стой на месте, я пойду сквозь! «Сквозь» означало, что тот собирался на бешеной скорости пролететь несколько стен и подхватить Достоевского, не прерывая движения: можно было только догадываться, насколько обострилась обстановка, раз не позволяла Гоголю даже на миг отвлечься на карту. Страшно рискуя, Достоевский вышел ближе к середине комнаты, в самую освящённую зону: становясь очевидной мишенью, он уповал на то, что Гоголь окажется быстрее охраны. И он оказался. В голове наступило неприятное, но обычное для телепортации ощущение падения: Достоевский терпеть не мог этот тип перемещения, всякий раз поражаясь, как Гоголь выдерживает такие нагрузки – его вестибулярному аппарату могли позавидовать космонавты. Сейчас тот и вовсе появлялся в осязаемом виде лишь на краткий миг и сразу же исчезал опять – только такой темп позволял ему быть практически неуловимым и ускользать от любого оружия, но долго так продолжаться не могло. Гоголь уже терял в точности и едва не впечатал Достоевского с размаха в стену – лишь чудом тому удалось устоять на ногах, ступив несколько лишних шагов. Сумасшедшая скорость помутила ему все чувства, в истерической смеси которых люди представились размытыми тёмными пятнами, и по их количеству Достоевский, почти не целясь, пустил две пули. Одна пришлась в глаз, другая – в грудь, но подать сигнал тревоги или как-то предупредить о вторжении оператор не успел: Достоевский пошатнулся и выстрелил ещё раз, на этот раз попав точно в голову. Он тяжело вдохнул, заставляя себя прогнать тошноту, и на нетвёрдых шагах подошёл к главному компьютеру, чтобы оценить масштаб задачи. По монитору медленно стекал кусок мозга, который Достоевский тут же вытер рукавом, не тратя времени на бессмысленное омерзение. Едва он скинул кровь на пол, в наушнике раздался сигнал. – Какие новости? – быстро спросил Гоголь. – Охранная система закодирована, я не могу отключить её, не взломав – нужно время, – ответил Достоевский, не отрывая взгляда от экрана. – Сколько? Достоевский пробежал взглядом пару строк на экране. – Пять минут. – ПЯТЬ МИНУТ?! – воскликнул Гоголь, плохо рассчитав громкость своего возмущения. – Фёдор, ты что, издеваешься?! – Мне казалось, из всех одарённых тебе одному по силам такая задача, – холодно оборвал его Достоевский. – Так я в тебе ошибался? Он шёл ва-банк. Присутствие Достоевского необъяснимым образом держало Гоголя в состоянии хрупкого душевного равновесия, но даже так злить его было самоубийством. Он был из тех, кому провокацией могло сорвать башню, после чего башню он с большой долей вероятности оторвал бы своему обидчику – и даже Достоевский, мало чего опасавшийся в этой жизни, в своей исключительности отчего-то сомневался. Среди лязга и жуткого грохота наушник передавал учащённое дыхание Гоголя, увернувшегося от очередной атаки, но Достоевский не слышал ни шума, ни столь ценных свидетельств о том, что главный исполнитель его плана всё ещё жив. Секунда за секундой его существо улавливало крушение чужого сознания под натиском задетого самолюбия. – Получишь десять, – донеслось из наушника с плохо скрытой угрозой, однако Гоголь свои возможности явно переоценивал – полторы минуты в его актуальном положении были пределом. Достоевский, и без того не договоривший двадцать четыре секунды, вдаваться в уточнения умышленно не стал. Подобрать несколько паролей оказалось недостаточно: нужно было переделать саму структуру кода, и пальцы Достоевского запорхали по клавиатуре так быстро, словно в игре на фортепьяно тот был таким же виртуозом, как в игре на виолончели. В обычное время ему редко когда удавалось достичь такого идейного слияния с машиной, чтобы мыслить на три строки кода вперёд, – или не мыслить вовсе, создавая его как автоматическое письмо, при виде стройности которого Андре Бретон бы почернел от зависти. Вероятно, Достоевский мог бы победоносно усмехнуться ему в лицо – если бы впоследствии вспомнил хоть что-то о том, как в пять с половиной минут соорудил шедевр современного программирования. Когда его пальцы сами напечатали завершающее return;, стало подозрительно тихо – или так Достоевскому только показалось на фоне сплошного белого шума, звучавшего в его голове всё это время. Чувства возвращались к телу очень избирательно и как-то будто бы не до конца, что вызывало невольную иронию: подумать только, зайти так далеко и погореть как заурядный офисный планктон! Всё ещё ощущая себя не вполне в сознании, он закрыл лицо руками – какая-то влага бежала по его щекам и капала с подбородка. «Неужто слёзы?» – удивился про себя Достоевский, но затем понял – нет, никак нет. Достаточно было запустить дрожавшие пальцы в волосы, чтобы понять, что происхождение у влаги на его лице совсем другое. Немного погодя пришло понимание того, что рубашка на нём тоже была насквозь мокрой от пота. – Приём, – вполголоса позвал Достоевский – отчасти для того, чтобы уже взять себя в руки. Ответа не последовало, но тратить время на бездействие было нельзя. Сжав зубы, Достоевский насильно вернул себя к тому, чтобы продолжить взлом системы, – к проверке состояния Гоголя было решено вернуться по истечении ровно двух минут. Спасительное «Итак, что дальше?» опередило беспокойство Достоевского на восемь секунд, и он бесшумно выдохнул, прикрывая веки: – Шоу. Не нужно было видеть Гоголя, чтобы физически ощутить, как его губы растянулись в совершенно обворожительной улыбке, – и зачем-то, вторя ей, улыбнуться тоже. – Я получил доступ к базе данных, сейчас перекачиваю файлы. Как только загрузится, срочно перемещай нас к машине. – Принято. Длительность? – Две минуты, – сказал Достоевский, бросив короткий взгляд на экран. – После у тебя будет примерно десять секунд, чтобы забрать меня. Моё местоположение получишь вместе с картой всех этажей от минус первого до минус третьего. – Идёт. Достоевский отправил данные и быстро переключился на камеры, проверяя обстановку. Как он и рассчитывал, отключение датчиков способности сделало бесполезным большую часть скрытого автоматического оружия, и Гоголь, получив долгожданную свободу перемещения, взялся за дело с каким-то особенным вдохновением. Нельзя сказать, чтобы его бесподобная работа была для Достоевского чем-то неожиданным, иначе на главную роль в своём плане тот пригласил бы другого актёра: завораживал сам Гоголь, игравший её красиво, без напыщенного орландового неистовства, но всегда с полноценной отдачей. Знай он тогда, через которую из камер Достоевский следил за его представлением, непременно подмигнул бы в неё, благодаря за внимание. Не потребовалось даже предупреждать об опасности, когда один из военных попытался застрелить Гоголя со спины – нападавший успел лишь поднять пистолет и тут же упал замертво. Понять, что произошло, стало возможным лишь после того, как Гоголь стряхнул с ножа кровь: одного перемещения хватило, чтобы попасть чётко в самое сердце, не запачкав новеньких жёлтых перчаток. Достоевский коснулся языком уголка губ. Руки у Гоголя точные. Нехотя оставляя интереснейшую картину, Достоевский продолжил отслеживать происходящее – и чем дальше он щёлкал мышкой, тем меньше оно ему нравилось. Силы внутренней охраны были целиком сосредоточены на Гоголе, однако с внешней стороны здания не происходило буквально ничего, что могло бы воспрепятствовать их побегу. Достоевский напряжённо переключал камеру за камерой, надеясь увидеть хоть один признак внешней угрозы, но ни на одном из выходов их с Гоголем никто не ждал. Плохо. Достоевский пристально осмотрел оставшееся оружие. Две дымовых шашки, две мощные гранаты, пистолет и нож. В целом, выглядело прилично, если грамотно распределить, но отсутствие всякой мобилизации с внешней стороны здания напрягала – сложно было поверить, что у военного комплекса (пускай даже и замаскированного под исследовательский центр) могло не хватать человеческого ресурса. Достоевский задумчиво прикусил большой палец. Полоска загрузки всё так же мерно ползла вправо. Готово. Заветные слова о завершении перекачки данных наконец высветились на большом экране, позволяя единым точным движением вырвать бесценную флешку из проводника. Позади что-то щёлкнуло. Достоевский мгновенно развернулся, успев только сделать вдох для какой-то эмоции, как вдруг очертания комнаты размылись, и всё превратилось в сплошную черноту. … Он точно слышал звук выстрела. Первые несколько мгновений даже смог бы сказать, с какой точки тот был произведён, но все детали разом покинули его память, когда он рухнул наземь с неопределённой высоты, ослепнув от неожиданности и боли. Придавленный кем-то определённо живым, он задыхался, но никак не мог сбросить с себя чужое тело, и только чудом пробившийся в сознание знакомый серебряный цвет удержал Достоевского от того, чтобы использовать пистолет. Гоголь вцепился в него как помешанный и дышал так, словно выбивал воздух из лёгких, выдыхая всё их содержимое с ужасным свистящим звуком. Достоевский, не вполне отвечая за себя, порывисто дёрнулся, инстинктивно пытаясь вырваться: Гоголь сжимал его в объятиях с такой ненормальной силой, что грозился всерьёз сломать ему рёбра. Разность в весе и физической подготовке автоматически лишали действия Достоевского всякого смысла, и тот уже подумал было хотя бы достать из рукава нож, как вдруг Гоголь сам резко оттолкнул его от себя, повалившись рядом. Достоевский закашлялся от прилившего к лёгким воздуха, и перед глазами так отвратительно замерцало и закружило, что ему сделалось дурно. Голова страшно болела от удара и едва ли соображала трезво, но он запретил себе поддаваться немощи тела, покуда его сознание было способно отличить верх от низа. Взгляд сам собой опустился на руки: одна из них всё ещё сжимала флешку с данными, вторая была вся в крови. Судя по её количеству, Достоевскому должно было, как минимум, пробить ладонь насквозь, но раны он не видел, да и характерной боли совсем не ощущалось… Когда он перевёл взгляд на лежащего лицом в пол Гоголя, осознание случилось так резко, что ударом отдалось в макушке, и Достоевского повело.