My stupid friend

На улице снова вовсю кипит температура, отчего любопытному мозгу хочется проверить вытащив сковородку и яйцо, прождав пару минут, чтобы приготовить себе завтрак. Скорее всего он бы сделал это, если бы не сидел на каталке, чувствуя себя с каждым разом ущербно, потому что ни догнать чертового Хан Джисона, обозвавшего его придурком, ни пойти поплавать в бассейн вместе с классом на выходных. Приходится с обидой на весь мир кататься по дому, пиная мягонькую розовую подушку время от времени, чтобы знала насколько тот был обижен. Гипс Хёнджина упростила многим жизнь, в особенности учителям, которые до этого все никак не могли заставить ученика сесть на место, когда он со всей своей сто бальной энергичной задницей срывался на одноклассников во время классных работ, обвиняя их мозг в неправильном решении задач. Хёнджин все еще взрывался, как кока-кола после мятной конфеты, но в основном сидел на своем месте, краснея от смущения и злости одновременно, когда ловил заинтересованный взгляд своего одноклассника. Знаете же прекрасно такие истории, когда хулиган влюбляется в отличника, чуть ли не издеваясь между перерывами, а потом в конце они влюбляются и уже этот хулиган защищал своего отличника от всех? Так вот, здесь такого не будет, потому что: — Так, ну ты не хулиган, — зачеркивает черной гелевой ручкой с игрушкой акулы на колпачке, его друг, — У тебя хорошие оценки, даже лучше, чем ожидала вся школа и я. Да что?! Правда ведь… Ладно, Сынмин не отличник и математику решает хуже тебя, что очень непохоже на все типичные сопливые истории. — Ты мне помочь хочешь или доказать, что моя влюбленность потерпит крушение? Чанбин смотрел на одноклассника, как на дурака. Хотелось треснуть чем-то тяжелым, да вот только у него в руке одна ручка, а на парте валяется тонкий блокнот с белоснежными облаками, от этого даже детсадовец не испугается. — Хочешь сказать, что ты — титаник, а Ким Сынмин — айсберг? — Я не это имел в виду, но то, что я уйду ко дну после неудачного своего признания является настоящим фактом. Далеко идти не надо, его никак не привлекло мое знание тригонометрии, но зато смеялся надо мной, когда я опрокинул тарелку с куриным супом. Честно признаться, не только один Сынмин смеялся над этим, Чанбин тоже, но об этом Хёнджин не должен знать. Серьезное лицо пытаться держать, пока вытираешь остаток обеда со штанов друга, надо уметь и Со с этим отлично справился, вот только Хван чуть не разревелся, написав сразу же матери, что хочет домой вернуться раньше. После того случая прошла целая неделя и тот все еще дулся. — Ты только не показывай свою коллекцию из лего, — Со ловит на себе хмурый, озлобленный, почти обидой пропитанный взгляд, — Сынмин не хотел бы узнать ни про Уайт Стар Лайн, ни про то, что ты знаешь точное время, как Титаник распался и опустился на дно океана. — На дно океана сейчас спустишься ты. Пришлось хорошенько скрывать точную личность Хван Хёнджина, который на самом деле не самый лучший игрок баскетбольный команды — он вообще мазила криворукая, а ноги путаются друг о друга — неудивительно, что у него сломана правая нога сейчас. Он не выбрасывает в школьные урны любовные письма и не отбирает обеды, сам вот никак не может решиться написать любовное письмо своему любимому, прости, Боже, однокласснику,. О каком буллинге идет речь, когда они с Хан Джисоном за последний кимпаб устраивают всемирный скандал, целый кошмар двух голосистых истеричек, которых разнять могут лишь завуч с угрозой разобраться с ними в кабинете директора и обеспокоенный взгляд Сынмина. Мало кто знает, что на самом деле Хёнджин истерично любил эпические драмы и фильмы-катастрофы, а еще позорно читал каждую книгу с вампирами и оборотнями, утопая в лего из-под частичек, чтобы построить целую коллекцию своих судно. — Безнадежный, просто слов нет, — цокает с отвращением Чанбин, скрывая дрожащую грудь, когда мимо проходят их два одноклассника, садясь неподалеку от них. Чанбин уверен, что дело в утренней яичнице, которую он с чистым умением спер с тарелки своего друга, когда зашел за ним перед школой. — Не пускай тогда слюни, пока смотришь на Феликса, друг мой. — Говорит тот, кто как пятнадцатилетка смущается под чужим взглядом, — зло бросает друг. — Я хотя бы не пожираю кого-то взглядом. — Хван Хёнджин! Кажется, что в пустом классе замирают все они вчетвером, когда идиотский Чанбин хлопает рукой по изрисованной каракулями парту. Хёнджин уж очень не хотел ловить на себе осуждающий, упрекающий взгляд младшего, который порой задаривал его, но тот только качает головой, вновь утыкаясь в телефон своего лучшего друга. Феликс кивает в знак приветствия, а два дурачка также кивают в ответ, вызывая улыбку на веснушчатом лице. И если Чанбин мысленно пытался откачать свое сердце, Хёнджин сокрушительно улегся на своей половине парты, сверля чужой затылок. На улице все еще кипело, из окна слышны были недовольные, почти умирающие стоны школьников, которых заставляли в такую жарень делать привычные школьные упражнения, перед тем, как наконец забежать в прохладный спортзал. Каждый, кто был сейчас на улице чувствовал себя, как в аду. Лето в Корее самое ужасное время года, спастись можно лишь зайдя внутрь морозильника, сидеть там до самого вечера, потому что правда невыносимо. В классе чувствуется уличная пыль, смешанная со старыми мелками, которые пора выкинуть вместе с вонючей тряпкой. На доске все еще исписан материал по истории Кореи, который полкласса не успел переписать из-за криков учительницы на какие-то мелочи вроде не такого уж и шума в классе. Школьные сумки бездумно валяются на деревянном полу, а книжки чуть ли не вываливаются из-под ящика парты. Сынмин не терпит лето, хоть очень любит это время года. Порой он странный, со своими не менее странными привычками вечно делать все наоборот. Как узнал Хёнджин, Сынмин не ел дыню, потому что не любил чувство стекающего сока по локтям, но после школы или на перемене обязательно вместе с Феликсом бежал в магазинчик, чтобы взять мороженое со вкусом дыни. Говорил, что у него аллергия на мед, при этом поедая печенья с медом, приготовленные сестрой одной из одноклассниц. И даже сейчас забежал в класс явно отпросившийся из-за жары, ведь у него в какой-то степени освобождение, слишком худой для своих лет и телосложения, что сам тренер боялся неосторожного движения школьника. Феликсу важнее получить F в журнале, чем находиться под солнцем. А Чанбин просто с Хёнджином, ведь у него сломана нога. — Сынмин-а, ты в порядке? Ким лениво оборачивается, смотря сначала на Чанбина, потом опуская взгляд на Хёнджина и вновь возвращая свое внимание к Со. Теперь в груди Хвана созревает паника, которую ловит Ли, внимательно смотря на него. Господи, неужели он пристально смотрел все это время на чужой затылок и не заметил изучающего взгляда уже на себе? — Что. Что ты черт возьми делаешь? — пищит он, лицо пряча за своей рукой, пытаясь скрыться от кошачьих глаз — становится еще больше неуютно. — Хёнджин хотел передать тебе свой вентилятор, только ты же знаешь, пока он до тебя доберется, снесет все парты и умудрится сломать себе еще руку. Вместо давящей тишины, в классе разлетаются нервный смешок и хихиканье с другого конца класса. Окончательно развернувшись на стульчике, Сынмин шире улыбается, толкая плечом Феликса и встает со своего места, направляясь прямо по курсу — к Хёнджину. Вот-вот и айсберг точно столкнется с судном, забирая последние попытки выжить под этим блестящим взглядом и яркой улыбкой. Ох, у Сынмина вишневая гигиеническая помада. Не спрашивайте почему он об этом знает, парочку раз удавалось засмотреться дольше положенного на неожиданно встретившегося одноклассника в круглосуточном магазине неподалеку от его дома. И снова эти губы растягиваются в улыбке. — Правда? Тогда я не имею права отказаться от идеального предложения, — Сынмин явно сияет, боготворя самого себя. Щемящее чувство в груди не дает покоя, когда тонкие пальцы касаются его, задевая косточки, выхватывая из рук маленький вентилятор в форме мишки — а чувство, будто весь воздух выбило из груди. Своей улыбкой спасти может всю вселенную, даже мимо пролетающий астероид передумает целиться прямо в ядро земли. Любимый одноклассник садится на свое место, покачивая своим телом. Как щеночек, пролетает где-то в глубине мыслей. Мягкие волосы подпрыгивают из-за плавных движений парня, совсем не из-за слабого ветра вентилятора. Мило, притягательно, безумно красиво — вот так выглядит Сынмин в глазах Хёнджин. Но. Рука сжимающая его бедро ощущается спустя некоторое время, отрезвляя, напоминая, где они находятся в первую очередь. Чанбин кусает свои губы, знать причину даже не хочется озвучивать. Все озвучивается молча, за спиной Сынмина, когда Хёнджин ловит взгляд чужих кошачих глаз. Феликс догадался. Нет, он уверен, что тот понял все еще в самом начале, позволяя Хёнджину продолжать позориться перед Сынмином. Тот факт, что Феликс знал, доставляло все меньше и меньше кислорода, вызывая кислородное голодание. Лучше бы он так понимал чувства Чанбина. Черт, вот же блять!

***

Телефон разрывается от сообщений классного чата. Постель единственное место, в которое хочется возвращаться каждый раз. Хёнджин уткнувшись в подушку вспоминал сегодняшний день. Утром они чуть не опоздали в школу, но нужно угостить Чанбина острой китайской лапшой за его старание избежать наказания. В обед он с Джисоном договорился после освобождения ноги от заточения, пойти поиграть с ним в игровые автоматы. После же красочно просачивается в памяти момент в пустом классе. По радио крутят песни десятилетней давности и не хочется всей душой признавать, что старье начинает нравиться, а возраст в паспорте с каждым годом становится на одну цифру больше. До окончания школы совсем ничего, а он так и не перестал трещать о своей влюбленности другу. Какой позор. У Сынмина вечно помятая рубашка, которая каким-то образом все равно выглядела опрятнее и чище, чем хванова. Рюкзак мятного цвета с брелком пикачу, слегка испорченные волосы из-за дешевой краски — впрочем это из-за Феликса, он слишком любил чудить со своими волосами. У него на правом запястье аккуратный салатового цвета браслет с клевером, а на правом ухе родинка. О нет. Хёнджин снова думает о Сынмине. Пора собираться в школу, скоро должен зайти за ним Чанбин. Все сообщения игнорируются, галстук не поддается, штаны висят и ему хочется остаться дома, лишь бы не выкинуть что-то тупое в сторону своего одноклассника. Взгляд падает на гипс с рисунками. Улыбка тянется вверх, напоминая с каким восторгом и интересом каждый разглядывал его гипс. В школе считали его крутым, что он несмотря на свою травму приходил каждый день в школу. Хёнджин всегда самоуверенно кивал, что да, это он такой великолепный, не пропускает свои уроки. А потом грустит, когда из-за депрессивного настроения Сынмина тот не пришел в школу. Но только Чанбин знает, что мать Хёнджина со шваброй в руке выгоняет его из дома. Он вздыхает. В самом верху рисунок котика от Минхо, который учится в параллельном классе, они порой видятся в библиотеке. Рядом белочка и кривыми буквами написано loser, от чего улыбка становится еще шире. Йеджи с Черен также оставили пожелания вырасти выше башни Намсан, хотя куда еще выше? Чанбин же написал целую речь, будто готовился к этому всю жизнь, будто он только и ждал, что кто-нибудь из его окружающих сломал ногу, чтобы исписать большую часть рэпом Эминема. А в самой середине рисунок щеночка — золотистого ретривера с клевером рядышком. Хёнджин в тот раз впервые узнал, что Сынмин хорошо рисует, даже лучше, чем они проходят самостоятельные работы по черчению. — Еще немного и я подумаю, что ты общаешься с хёнджином-младшим, поэтому прошу подними свою голову и перестань пялиться непонятно куда, — хаотично шепчет Чанбин, пиная колесо, — На нас вон учительница Им смотрит. — Не неси чушь! Хёнджин краснеет еще больше, когда Сынмин поворачивается назад, выискивая резкий источник шума. Два ряда и четыре парты отделают их. Хёнджин специально опускает свою голову, лишь бы не встретиться взглядом Кима. Не сейчас и не сегодня точно. Вот только он не замечает, с какой преданностью на него смотрели, пока он пытался выписать новый материал по биологии.

***

— И, короче, Сынмин потом такой: Оу, чувак, нет, ты тут точно не прав, ведь монастырь Пульгукса построено было в пятьсот тридцать девятом году. Надо же до чего доводит влюбленность, что даже до мимики и тональности получается повторить за человеком, лишь бы рассказать про него что-то. Чанбин почти привык к тому, что Хёнджин от силы говорит с Сынмином пять минут, а потом трещит, насилуя мозг его еще часа два после школы. — Ты об этом рассказал еще двадцать минут назад, Хван, — устало трет свои глаза. — Но у него правда была самая красивая презентация из всех презентаций сегодняшних. — Скажи это прямо ему! Оскорбительно вообще получать взгляд поливающий тебя с ног до головы грязью, но так было бы всем проще, если бы Хёнджин уже взял всю свою мужественность и признался Сынмину, но тот все тянет и тянет, что еще немного и они драматично все выпустятся со школы. И ему приходит в голову одна грандиозная идея, о которой пожалеть возможно на все восемьдесят пять процентов, но есть надежда в виде пятнадцати, поэтому пора двигаться с мертвой точки вперед. Хёнджин совершенно не серьезный, когда дело касается собственных чувств. Сначала громко твердит о том, что ему никакие отношения не нужны и что в Сынмина он влюбился из-за переданных во время обеда салфеток с запахом клубники, а вечером всхлипывать от своей трусости, ведь его маленький Минни так мило хмурил брови, пока пытался решить задачу. Все каждый раз удивлялись, что Хван ни разу не прикрывал едкие комментарии в сторону Кима, когда тот не мог решить что-то элементарное. — Даже в аду мы найдем соседей, но в раю нужно хорошенько выжить… — О чем ты? — совсем не понимает, когда коляска двигается с места, меняя свое направление и, боже, до него доходит, — Со Чанбин, твои молитвы Богу не будут услышаны, если ты прямо сейчас же не остановишься! Пора уже рассказать Хёнджину, что он больше не ходит в церковь с родителями и перестал молиться, когда окончательно по уши в одного веснушчатого. Они заезжают прямо в столовую, кишащую голодными школьниками, пару из которых с любопытством смотрели на спорящих парней. — Ты точно также хочешь разрушить меня, как Уайт Стар Лайн! Отпусти или я сейчас выпрыгну отсюда, — зло шипит Хван, крепче сжимая свои колени. — Не бойся, я тебе подкину дверь, но вы только с Сынмином вдвоем ухватитесь за нее, иначе точно потонешь. Тупость уровень двести, немного дотягивает даже на пятьсот, ведь видит шокированные лица одноклассников. Феликс наклоняет голову, вопросительно смотрит на них, выпрашивая объяснений. Апельсиновый сок откладывается на стол и салат цезарь аппетитно отодвигается чужими тонкими руками. Ох. — Привет вам двоим, — отсолютывает Со, также нервно посматривая то на одного одноклассника и на другого, ожидая внезапную проверку или кричащего завуча, лишь бы испариться отсюда. Пару минут это казалось самой лучшей идеей. Останавливая коляску рядом со столом двух друзей, они застывают переглядываясь. — Сынмин, — неловко, неловко, неловко. Кажется, что за эту неделю он назвал его по имени больше, чем классный руководитель на перекличке. Складывается ощущение, что не Хёнджин влюблен, а он. — Да? Что-то случилось? Вы снова сломали окно в учительской? Сынмина словно ничего не смущает, он спрашивает без раздумий, легко и просто — к чему стремятся многие. У него такая же привычка, как у Феликса наклонять голову в сторону и ожидать последующих действий людей. А тем дуракам хотелось прибить себя к стене, желательно лицом, чтобы не видеть этих лиц. — Хёнджин хотел позвать тебя в кино на этих выходных, так как ему завтра уже снимают гипс, вы можете погулять и поесть вместе дынное мороженое, — тараторит Чанбин. — Что? — Сынмин сначала не понимает, поглядывая недоверчиво на Феликса, который насмешливо улыбнулся. Хван Хёнджин уберет с своей стены все общие фотографии с Со Чанбином и откажется от дружбы с ним, потому что это невыносимо сейчас прямо смотреть Сынмину в глаза. Жизнь его этому еще не готовила, но он был совершенно точно готов на внеплановую контрольную по физике, но не к тому, что придется говорить о таких личных вещах со своей первой любовью. Чувствует, как упирается о стол, нервно касаясь поверхности и сжимается под чужим горящим взглядом. Чанбин убегает, смущенный и кричащий, что Хван совсем справится и вообще он мужик. Друзья за столом громко смеются, не из-за такого неловкого и молчаливого Хёнджина, а из ситуации. — Побегу я за ним, а то все стрелял в меня своим взглядом. Точно тоже хотел бы пойти со мной в кино. — А я говорил тебе, что он на тебя пялится! — гордо заявляет Мин, отпивая немного сока. — Ты бы молчал, умник, — совсем безобидно бросает в конце, оставляя краснеющего Сынмина рядом с Хёнджином. И вот это то, чего он больше всего боялся: остаться наедине с Ким Сынмином и упустить возможность поговорить с ним о чем-то действительно важном и особенным для него. Возможно, непривычно было смотреть друг на друга, когда они беседовали лишь, если рядом с ними были еще другие люди, но чтобы один на один не было никогда. А у Сынмина все еще вишневая гигиеническая помада, ослепляющая улыбка, вызывающая преждевременную тахикардию. Хёнджин клянется, что заберет свои документы, как только снимет свой чертов гипс, весь разрисованный своими одноклассниками. На своего лучшего он даже не надеется, ведь тот так предательно сбегал с места разрыва его сердца на атомы, когда глаза Хёнджина словили азартный блеск в таких любимых карих глаз, Сынмина. В столовой пахнет кетчупом и корицей, вокруг шумно, а в их кругу очень тихо. Волосы Мина растрепанны, видимо из-за привычки Ли гладить его по волосам. Это порой вызывало странную реакцию в груди, ведь Со тоже мог позволить порой трогать его волосы, но все же. Улыбка Сынмина становилась все шире и шире, немного и та разорвет его лицо, как в ужастиках, но жанр его жизни, особенно последний год точно попадает под повседневную сопливую новеллу с неловкими романтическими сценами. Ох, какой он… милый, когда вот так ему улыбается. — Твоя нога в порядке? — Вполне. Сынмин кивает, улыбаясь ярче. — Так что там насчет кино? Надеюсь, мы возьмем соленый попкорн. Мне совершенно не понравился сырный, от него потом телефон весь жирный и липкий становится. — Самый большой соленый попкорн куплю тебе, лишь бы провести с тобой выходные, — выходит необдуманно и моментально, вызывая удивление и смущение на чужом лице. От Ливерпуля до самого сердца и дна океана не потребуется дотронуться, всего лишь вдохнуть как можно больше воздуха в легкие, чтобы коснуться позже чужих, чьи руки были ледяными температуры в Северной Атлантике. И Сынмину улыбается шире своей улыбкой. Хёнджин ныряет с головой.