damn week
24 июня 2024 г., 03:23
I miss the way you say my name
The way you bend, the way you break
Your makeup running down your face
The way you fuck, the way you taste
За желанием всё закончить как можно скорее чувствуется нездоровый — извращённый — интерес и непреодолимая тяга продолжать дальше. Пока ситуация не вышла из-под контроля и не превратилась в безумие со взрывом лаборатории, уничтожив ценные реактивы и редкие, созданные непосильным и тщательным трудом, зелья и вещества, до одного из которых длинный язык девчонки всё же добрался. В ином случае так бы легко Мишель на нём не сидела верхом — без сопротивления и криков с руганью, аж странно. Словно смирилась и поняла: с безумным учёным бесполезно спорить. Лучше сразу дать то, что ему нужно — просторную область для экспериментов, проводя которые постоянно с тех пор, как стал Вторым Предвестником Фатуи, Дотторе с точностью в сто десять процентов может сказать, где ещё можно разгуляться и дать волю фантазии с тратой ценнейших ресурсов, а куда точно лезть не стоит. В чужую душу, например, бесполезное занятие проникать — она погубит, сожрёт, уничтожит само основание и приведёт к гибели всей конструкции. А в душу, сотканную из огня, электрических бурь и кислотных дождей, токсичную, с реками крови в золотом взгляде, — тем более больше нет смысла заглядывать и пытаться выудить то, что нельзя узнать простой дипломатией и пытками со смертельным исходом. Она не подпустит его ближе и не пустит глубже, закрыв себя на сотню замков, ключ выбросит в Бездну, сама следом прыгнет с большей долей вероятности и разобьётся фарфоровой статуэткой, чем позволит лезть себе в душу и слушать непрошенные советы тех, кто не близок, отношения к ней не имеет и не стремится найти малейших точек соприкосновения. А Дотторе это не нужно. Не токсичная, пропитанная ядами Каэнрийских пустошь и песков Сумеру с границей потерянного — проклятого — государства, душа той, кто зовётся по-простому — «коллегой» с острым язычком и поразительной тягой влипать своей красивой ягодичной мышцей в неприятности. И даже не тело под тонкой форменной рубашкой, за которым — он прекрасно это видит изо дня в день — Мишель редко носит бельё, а если наденет, то блядское чёрное кружево, показывающее больше, чем что-то скрывающее и утягивающее, как и положено. Все изгибы в объективе флуоресцентного свечения кажутся сотканными из радужного ореола, к ним тянутся руки и гладят излишне нежно, как хрупкую фарфоровую куклу, разбивать которую нельзя — она разобьёт тебя быстрее одним точным движением тэссэнов, разрубая пополам с брызгами крови во все стороны и кишками наружу на съедение чёрным воронам. Нет смысла ломать чужое сопротивление, если оно сломано и так, без его помощи, а собственными руками по глупости пущены трещины по бледному фасаду, изрисованному татуировками то ли принадлежности, то ли верности павшему несколько лет назад государству, и боевыми шрамами. Некоторые из них ещё можно вывести с тёплой сладкой потной кожи. Только скажите пару волшебных слов — вам тут же предоставят всё самое необходимое, но нет — гордость взыграет, дракон внутри взбесится, а его самого, учёного и доктора, между прочим, пошлют в Бездну, огрызнутся, показав острые маленькие клычки, всем и каждому кажущиеся милыми — не страшными орудиями убийств. Абсурд полный так думать про неё, свою коллегу и младшую по рангу, Бездна её забери обратно. Размышлять. Чувствовать каждой клеткой своего тела тепло чужого, вызывающее странный до ужаса трепет и тугой узел в животе с комом в горле, словно кислород ускользает по капле, а ситуация не под чётким контролем. Так на самом деле и есть. Контроль ему не принадлежит. Вся ситуация вышла из него и скатилась по наклонной плоскости в Бездну ещё в момент прихода этой глупой девчонки — по-другому Дотторе никогда Предвестницу в своей голове не называет и не назовёт никогда — с документами с подписью от Панталоне, неловкий взмах изящной рукой, две разбитые склянки, в одной из которых — мощнейший возбудитель по нелепой случайности, спровоцировавший, сука, драконий гон, что делает всю ситуацию в целом ещё более странной и нелепой. Так странно в их обыденной реальности бёдра бы сочные не зажимали его в стальных тисках, лодыжки не перекрещивались за спиной на пояснице намертво, а гибкое тело не извивалось бы под его пальцами, гладящими и дразнящими капюшон клитора под бельём, с искусанных губ не срывались стоны прямо в его рот, в улыбке безумной не растянутый от столь чертовски горячего вида неприступной с виду Предвестницы, прямо сейчас молящей не останавливаться, а взять её грубо и быстро. Как глупо. Несётся в голове Дотторе с бешеной скоростью, пульс нарезает круги под кожей в унисон сбитого дыхания скулящей от нетерпения Мишель, творящей с его организмом что-то непонятное и странное, отвратительное, заставляя поддаваться на её наглые провокации, словно покорным щенком следовать за своей хозяйкой и лизать ей ноги. Будто она знает про все места и нужные точки, раз попадает по ним чётко и точно, вгрызаясь в чувствительную шею клыками и тут же зализывая нежно-нежно до появления там пятен, издевательски, целуя ключицы и кадык и оставляя разводы красной помады, заставляя стонать уже его и сжимать её обнажённое бедро до синяков — они точно окрасят бледную кожу космосом и не заживут долго, напоминая Предвестнице о произошедшем в лаборатории. О её сладких стонах, о выгнутой спине до хруста позвоночника, например, стоит сжать её сильнее, огладить половые губы и войти двумя пальцами сразу в горячее, жаркое, влажное нутро и сорваться на быстрый темп сразу, не жалея ни её, ни себя; собственное тело горит и требует большего, тянется к этой девчонке, просит хорошенько поизмываться над ней, раз уж Мишель делает подобное самое с ним. Заставляет ощущать себя живым человеком, кому не чужды физиологические потребности по типу секса после длительного воздержания, конкретно которого в планах не было. Заставляет хотеть её так, чтобы Мишель сама просила большего, подчинялась и подчиняла сама, молила не слезать с неё часами, а то и сутками, целовала и кусалась, обнажая все присущие Предвестнице пороки, которым Дотторе найдёт применение и направит в нужное русло. Если Мишель ему позволит и погрузится в безумие сильнее, отпустит себя окончательно и распадётся на атомы от удовольствия. Если Мишель перестанет упрямиться и смотреть на него как на низшее существо Тейвата, сменит гнев на милость и наконец-то начнёт говорить с ним уважительно, убрав из прокуренного голоса холод и ту самую неприязнь, из-за которой Дотторе бесится каждый раз, а Предвестница наглость имеет улыбаться и фыркать, посылать в Бездну и покидать его лабораторию, покачивая бёдрами. Бёдрами, на которых он живого места не оставит, искусав так, что не прикоснёшься к ним без боли. Иль Дотторе не железный, терпение — не его сильная сторона, раз думает так, шлёпая по ляжкам со всей силы и наслаждаясь довольным стоном, когда Мишель валит его на кровать его покоев, по-хозяйски усаживается сверху и трётся-трётся-трётся влажной промежностью о его возбуждённый член как голодная кошка, от нетерпения фыркает, тычется носом в шею и скулит надрывно, всхлипывая, — ему точно хочется убить её прямо сейчас, но лучше — отыметь так, чтобы ходить нормально не могла. Мишель — девочка-пиздец и наглядный пример пошлости с грязью, умело сочетающихся в одной личности, потерянной в насилии, утонувшей в реках крови и найденной среди трупов убитых собственными — её — руками жертв и должников, которым не повезло попасть в океан гнева Предвестницы, ощущавшей дикую смесь из желания быть поверженной и победить кого-то с особой жестокостью. Мишель — это затянутые страстью золотистые глаза с узким зрачком, кажущимся не в меру широким, заполнившим всю радужку, стекающий по лицу размазанный макияж, искусанные распухшие губы, с ненормальной нежностью скользящие по его щекам и подбородку, мягкая кожа, горящая от пальцев и звонких шлепков, и пепел длинных, до изгиба поясницы, волос, в которых пальцы Дотторе утопают, кутаются в мягком шёлке и резко, с садистским удовольствием тянут назад, запрокидывая её голову так, чтобы было удобнее целовать лебединую шею — солёную на вкус, отдающую на языке порохом и корицей с вишней. Послевкусие, заставляющее кровь кипеть и трепетать перед этой девчонкой, в такой момент всё ещё кажущейся нереальной. Не настоящей. Видением Бездны и наказанием за все грехи во всех жизнях до и после — кем угодно, только не дрожащей на нём, не кусающей собственные губы до крови из-за поцелуев Дотторе, граничащих почему-то с нежностью и нежеланием портить бледную шейку Мишель укусами и космосом из меток. Словно не хочет делать ей также больно, как она причиняет боль другим, заполнить эту глубокую чёрную пустоту и физически, вторгаясь в жаждущее тело и двигаясь нарочито неспешно, и морально, на всех существующих уровнях окружить коконом из тепла, лишившись которого ещё в пубертате и утопив себя в бесчеловечности и углублении в науку, Дотторе обхватывает тонкие, изрезанные запястья, прижимая их к кровати над головой мечущейся раненой, поющей из последних сил, птицей, Мишель, подмяв под себя которую и закинув её ногу на своё плечо, он всё же вторгается в её тело и срывается на быстрый темп, отбрасывая всякую мораль. Потому что он такой же монстр под стать ей, если не хуже, а вся человечность ему чужда, как бы не старался быть с ней мягче. Потому что он знает Мишель как свои пять пальцев, знает, какой она может быть, когда не огрызается и не ведёт себя по-сучьи — ничего хорошего в золотистых радужках нет и быть не может. Там сытый огромный огнедышащий дракон спит в своей тёмной пещере, а об его лапы трётся довольная дикая кошка, кому не хватает манер и воспитания не быть такой бесчувственной. Чувства у Мишель, может, и есть, только вот спрятаны они глубже, чем можно достать. Однако прямо сейчас, извиваясь под Дотторе, она на периферии сквозь чёрно-красную пелену возбуждения ощущает, как выстраиваемый с годами каменный фасад рушится — от него остаются лишь щепки и обломки льда, обнажая то, что так рьяно топилось в алкоголе и ломалось пополам с изощрённой жестокостью. Каждая клетка тела наполняется жаром и невыносимой сладкой болью, струится по венам к сердцу, что так сильно грохочет в рёберной темнице и грозится расколоться от переизбытка адреналина с дофамином, под воздействием которых её уносит на волнах в открытое море проникающего в лёгкие вместе с горячим воздухом удовольствия, заставляющего дрожать под ним и хотеть большего, чем обычные быстрые фрикции. Вцепиться в его спину, раздирая кожу длинными ногтями, прижимаясь ближе в попытках слиться, стать единым целым и ни за что не отпускать горячее тело не менее горячего мужчины, — Мишель надавливает специально сильнее меж лопаток, срывая с губ Дотторе болезненное шипение — лучшую музыку, усладу для чувствительного слуха, тянется к его уху и оттягивает губами красную мочку, шепча всякий бред, про который точно не вспомнит через несколько часов. Возможно — умоляет о большем, чем просто одноразовый секс. Возможно — шепчет то, что никогда не скажет ему на трезвую голову, а сейчас, пока разум одурманен похотью и желанием получить разрядку как можно скорее, Предвестница может себе позволить побыть разнеженной ласковой девчонкой, способной испытывать симпатию к Дотторе и людям вокруг. Возможно — Мишель просто сходит с ума, стискивая его бока ногами и прижимаясь вплотную; кожа к коже, губами к губам — затянуть в безумный поцелуй и бёдрами навстречу в едином сумасшедшем ритме, мышцами сжимая член внутри себя до дискомфортного ощущения, и касаться-касаться-касаться так, чтобы больно и хорошо одновременно. Чтобы прочувствовать чужую дрожь, прокатившуюся по позвоночнику ниже электрическими разрядами, и задохнуться от сверхстимуляции, стоит мужчине коснуться пальцами клитора, ускорить движения членом внутри и вдавить её в матрас, навалившись сверху всем телом, сжать ладонью чувствительную грудь и наброситься на неё поцелуями и укусами, — Мишель выгибает от этого сильнее, ноги подкашиваются и трясутся вместе с пальцами, перебирающими волосы Второго Предвестника, чей язык доведёт её до трясучки и вознесёт совсем скоро в Селестию. Пошло всё в Бездну. Просто туда. Просто до звёзд перед глазами ощутить то самое чувство тяжёлого сладкого жара, скатившегося по дрожащим бёдрам, рухнуть в пропасть забвения и никогда не возвращаться в реальный мир, в котором дел куча, проблема на проблеме, а внутренний дракон беснуется и грозится переломить хребет одному учёному, вылизывающему рот Мишель, не сопротивляющейся, податливой и слишком слабой от оргазма, чтобы противиться неожиданной, ранее невиданной ласке с его стороны. — Дотторе, — она зовёт тихо, всё ещё чувствуя себя окутанной дымкой желания, ещё теплившегося на кончиках пальцев, мягко перебирает голубые растрёпанные волосы и с трудом ворочает языком, отвечая на ленивый поцелуй. — Дотторе, я… Бездна, я просто… Ни единой здравой мысли в голове. Там пустота, разбавляемая слабыми проблескам красно-чёрных бликов и ощущением полёта в невесомости на розовых облаках, и слезать с них не хочется. Но, видимо, придётся — упасть с высоты птичьего полёта и разбиться о сырую землю, чтобы не повадно было надеть обратно покрытые трещинами розовые очки, комплектом к которым идут «Наивность», «Доверчивость» и «Вера в то, чего не может быть». Ведь Дотторе отстраняется резко, даже слишком, словно обжигаясь. И сразу становится холодно. Не только в помещении, но и в грудной клетке Мишель, чьи внутренности, в частности — сердце, по ощущениям, тут же покрываются тонкой ледяной корочкой и застывают, до дрожи в коленях отвратительной, с вязкой горечью во рту и тошнотворным чувством, какое испытать в планах не было вообще под взглядом красных глаз. В этом болоте нет ничего хорошего, кроме глыбы льда и обморожения третьей степени по скованным бессилием рукам. Чувство брошенности, Бездна её забери. Чувство, будто тебя окунули в кипяток и сразу же погрузили в ледяное море, когда жар сменяется холодом и так по бешеному бесконечному кругу.* * *
Три удара кулаком. Четыре разворота на месте с элегантно выставленной ногой в ни разу не дружелюбной — оборонительной позиции и сдавленный вскрик. Минут пять звенящей тишины, не нарушаемой воем метели за зашторенным синим бархатом окном, о стекло которого ударяются и стучат раскидистые ветви старой черёмухи, уходящей вершиной на шесть этажей резиденции; искажающие пространство помехи собираются в тугую спираль и обрушиваются сверху резко, выбивая кислород из прокуренных лёгких. Мишель со смехом валится на маты, откатываясь в сторону до того, как водные клинки отрежут половину головы, обхватывает худую лодыжку и тянет на себя, сбивая Тарталью с ног эффектом неожиданности, пользуясь таким случаем и собираясь вдоволь отыграться путём предоставленной возможности потянуть за рычаги давления, спровоцировать хоть на что-то и удовлетворённо облизнуться сытым монстром. Точнее — выпустить пар. Ещё точнее — постараться не откусить Одиннадцатому шаловливые руки, сжимающие её талию, стоит рыжему оказаться под ней, нагло усевшейся сверху на его живот и приставившей его же клинки к его горлу в качестве небольшого возмездия, да и чего греха таить — не редкость. Чаще, чем дышит — а дышит она часто и много, и не всегда огнём — спарринги приводят к двусмысленным со стороны положениям, когда одна нога на плече, голова зажата плотно между бёдрами, и непонятно где чьи руки и что они делают: синяки ставят, бьют или сжимают во всех нужных местах округлости, утоляя физическую потребность в не невинных касаниях и так называемой разрядке, благодаря которой не нужно посещать злачные места и платить круглую сумму бабочкам, способным удовлетворить любой каприз горячим ртом и гибкими пальцами. Однако у Мишель пальцы ничуть не хуже, а очень даже ловкие. Поглаживая ими горло Тартальи в своеобразной ласке, на что ей отвечают сдавленным смешком и щекочущими касаниями вдоль живота, забираясь под рубашку, она тянет широкую улыбку и запрокидывает голову назад, призывно качнувшись и подставившись под мозолистые пальцы, разносящие по коже колкие, но приятные мурашки, гуляющие от позвоночника к шее и обратно по кругу. Потому что это Тарталья — лучший друг, не менее отбитый и на голову больной, со своими жирными тараканами в черепной коробке, кто понимает куда лучше, чем кто-то другой и спешит на помощь, когда в этом нуждаешься больше всего, в любом состоянии и из любой точки Тейвата. Потому что его касания зверя внутри до странного успокаивают и заземляют, раз тот спокойно спит в своей клетке, свернувшись клубком подобно домашнему наевшемуся коту, благодаря чему Мишель позволяет выдохнуть спокойно и не страдать мигренью и ощущением ломки каждой косточки тела. Потому что от рыжего идёт давно забытое тепло, которого, как бы не отрицала, всё же не хватает. От Тартальи веет домом. Настоящим, любящим и светлым. Спокойствием и тишиной, слушать которую приятнее ломающихся конечностей и хлюпающих звуков при вытаскивании сокращающегося несколько секунд сердца из грудной клетки ещё дышащего человека; часами беспрерывного сладкого сна после череды бессонных ночей и, конечно, заразительным азартом, подкупающим сразу при взгляде в глаза цвета самого синего льда и на дружелюбную с виду улыбку, сменяющуюся хитрющим оскалом на губах, если разозлить, нажав на не те рычаги давления и разбудив внутренних демонов Одиннадцатого Предвестника. Бездна пуста: все монстры здесь. Конкретно пылают в глазах распластанного на матах Тартальи, чьи пальцы сжимают тонкую девичью талию и резко скидывают в сторону, подминая Мишель под себя, бёдрами фиксируя её ноги так, чтобы точно не ударила, а она способна на это очень даже — знает, вспоминая случай недельной давности, когда одна плохо соображающая юная леди одним взмахом тэссэнов разрушила все манекены в тренировочном зале, напугав молодых новобранцев, сразу понявших сложность ситуации и что этой даме нужно что-то пожёстче. Чайльд, например, использующий Глаз Порчи в полную силу, чтобы подавить чужую агрессию и пар хоть немного выпустить через спарринг, ещё не зная, что это обернётся настоящей катастрофой с кодовым названием «пиздец подкрался незаметно»: алкогольным сорокоградусным дурманом в его покоях, кровавыми слезами из золотых глаз и разорванной «чешущимися» клыками подушкой, на которой виновница бедлама уснула, надрывно всхлипывая и бесконечно извиняясь «за неудобства, я знаю, что я криворукая, но ты прости меня, ладно?» надломленной интонацией, что не пожалеть такую было бы преступлением и взятым грехом на душу. Нечего, потому что, так сильно напоминать младшую сестру, оставшуюся далеко дома, кого любишь больше всего на свете и ради кого горы свернёшь, лишь бы горя не знала и всегда улыбалась прекрасной улыбкой, а родных глаз не касалась никакая грусть. Что Мишель, что Тоня — обе с чудинкой для Тартальи, и если в сестре её в меру и держать в узде можно, то в Предвестнице хватит на три подразделения организации вперёд и ещё сверху с запасом. По-другому устроенный ею бедлам не назовёшь. Иначе бы он давно здесь свихнулся без неё. Дело не в чувствах — в дружеских, крепких, как огненная вода и подзатыльники, какие раздают Сегменты друг другу при ссорах. Не в желании защитить от всего ужасного и тьмы, живущей в каждом из служащих Её Величества, проникающей колотой раной в сердце. Не в статусе «девушки-загадки» и красивой внешности, послужившей появлению кучи слухов вокруг персоны Мишель, где она подстилка Дотторе и одновременно отсасывает на перерывах Панталоне, иначе как они хорошо общаются и о чём вообще могут болтать часами, или внебрачная дочь Царицы, раз та так благосклонна к ней и приняла на службу в максимально короткие сроки по сравнению с той же Арлекино. Не в колотых рваных ранах и дыре в грудной клетке при одном взгляде на Мишель, кажущуюся совсем другой, и предчувствие орёт, тараканы в черепной коробке беспокойно шевелятся, вопя тревожными звоночками: что-то случилось. Случилось, вероятность стопроцентная! Иначе бы не позвала на дружеский спарринг, выцепив в курилке в самый разгар спора с раздражённой и злой Арлекино, и, наверное, это к счастью: бесполезно спорить с Четвёртым номером, когда та не воспринимает тебя всерьёз и считает малолетним дурачком, на что у Тартальи тысяча и и один довод против, начиная с достижений и заканчивая тем, что он, хотя бы, умеет признавать поражение в отличие от некоторых зазнавшихся наглых женщин. А та, в свою очередь, тянется к своей излюбленной косе, способной перерубить пополам, едва успеешь моргнуть глазом и загадать последнее желание. И Мишель, которая имеет способность появляться в нужном месте в нужное время, не столь деликатно и не столь вежливо хватает его за ворот, выталкивая из-под лезвия, скользнувшего в миллиметре от головы, рычит на обоих коллег сразу, клацая клыками в паре сантиметров от поджатых губ Четвёртой, не слишком обрадованной прерыванию самосуда, и, ничего не объясняя, уводит по пустым прохладным каменным коридорам в тренировочный зал. В тот самый, где под лёгкой рукой пострадали манекены, взглядом одним, кипящим и пылающим, говоря больше, чем словами через рот. А они и не нужны: адреналина и жажды азарта в сверкнувших глазах достаточно, чтобы вцепиться друг в друга и бороться, словно этот спарринг — последнее в жизни прекрасное событие, и его надо прожить. Прочувствовать. И Тарталья чувствует ярко каждую клеточку гибкого тела под собой, прищуренных глаз с потухшими огнями в золотой глубине образ отпечатывает на подкорке, по бледному лицу скользит, растянутые в болезненной ухмылке губы замечает, и с тяжёлым вздохом подаёт ей руку, за какую Мишель цепляется слишком отчаянно, будто подо льдом тонет и старается выбраться любым доступным способом, поняв для себя самого чётко и ясно: курить-курить-курить, и это нужно больше кислорода и спарринга, всё равно вышедшего немного из-под контроля. Непонятно, то ли дерутся, то ли лишний раз решили полапать друг друга «ненавязчиво». Ненавязчиво, ха-ха. С такой ненавязчивостью потрахаться по дружбе с Мишель проще всего было бы, перейти в категорию «друзей с привилегиями» и снимать стресс через секс, а не драку, через поцелуи и объятия, или чем там обычно парочки занимаются, тискаясь и вылизываясь довольными котами в мартовский сезон. Только не оценит, а подальше пошлёт — на хуй, как скажет хрипотцой — дико сексуальной хрипотцой, от которой не скончается в оргазме только дряхлый импотент за девяносто, и Тарталье не стыдно за такие неискушённые мысли, — услышав предложение, выпустит клубочки дыма в чужое лицо, придвинувшись ближе, чем друзьям положено вообще, на другом уровне проклятой дозволенности, и клацнет клыками предупреждающе, отбив всё желание связываться с ней простым действием. Девочка «не подходи — убьёт» и сто одна причина попросить у Дотторе ремень и пройтись по наглой заднице Мишель, чтобы не вела себя так. Будто ничего не заботит, а чужие чувства — мишура, даже если дружба до гроба и обещание вырвать кадык тому, кто смеет тронуть. И Мишель больше всего нуждается в ласке, и подарить её этой наглой, но всё равно близкой дуре — не просто проклятая прихоть, и Тарталья не выдерживает, падая в Бездну за внутренними монстрами следом. Хрупкость маленького тела с выступающими тазовыми костями, сотрясающегося в сдавленных рыданиях, как неделю назад, ощущает всеми фибрами и болящим разрывающимся сердцем, когда Двенадцатая жмётся-жмётся-жмётся, кутается в него, как в новую норковую шубу, цепляется трясущимися пальцами за Тарталью, как в персональный спасательный круг и кричит, не понимая, что клыками впивается в плечо до сдавленного шипения, пускает горячую кровь, отстирать от которой одежду бесполезно — только на выброс и сжечь вместе с воспоминаниями. Потерпеть можно. Хотя бы так. Хотя бы позволить дать выпустить накопленный стресс и не задохнуться — попытаться! — от чужой, разрывающей нервные окончания боли, текущей и по его венам тоже, не оглохнуть от рыданий, собственное сердце из-за которых рвётся на клочки и… Не убить блядского мудака Иль Дотторе на грядущем собрании.* * *
Если бы была предоставлена возможность описать свои ощущения от коллективных собраний Предвестников Фатуи — самых крупных важных шишек Снежной и близких подчинённых Крио Архонта Царицы — на бумаге, то, безусловно, Мишель бы, не задумываясь ни секунды и не стесняясь в выражениях, назвала бы подобное мероприятие лаконично и просто. Блядский цирк уродов. Кроме Её Величества — та всегда ледяная красавица и по делу с чётким разделением на обязанности, бедлама не терпит, старается сразу пресекать препирательства, виновник которых сидит в конце стола рядом с милейшим Панталоне в своей мудачьей остроносой маске на пол-лица и гремит своими пробирками с непонятной, чаще всего синей жижей (и плевать, что эта жижа так называемая — ценные реактивы, способные разнести резиденцию одной каплей через наносекунду). Виновник внутреннего покоя, убийца нервных клеток мозга, не подлежащих восстановлению, мучитель чужих сущностей, при виде него нервно расхаживающих по клетке и скулящих, и просто ни разу не хороший человек, а личность — тем более, однако загадочная донельзя, Иль Дотторе — Мишель чувствует это слишком хорошо, докладывая Её Величеству про экономическую ситуацию в Ли Юэ хотя этим должны заниматься Панталоне и Чайльд, — ухмыляется, демонстрируя красоту своих идеальных острых, как бритвы, зубов, и внутри растёт мимолётное, и глушится также быстро, желание эту пасть вырвать при всех прямо сейчас. И лицо это наглое откусить. Не сесть на него и объездить наглый длинный старательный язык, душа бёдрами с особым садистским удовольствием, а именно откусить. Расцарапать когтями и посмотреть на содержимое физиологической жидкости: голубая ли кровь пойдёт, как у Сегментов, или самая обычная, человеческая, красная из-за гемоглобина, содержащего в структуре железо. Но сначала — дурацкую маску на выброс, и так портит весь вид и заставляет истерично смеяться от доли нелепости, а дракона внутри не просто скулить, а выть волком на полную Луну. Хоть убейте, не успокаивается, пока Второй Предвестник не скроется из поля зрения, а Мишель не выкурит сигареты две (лучше — три) для успокоения в первую очередь себя, а сущность не пофыркает от вкуса крепкого табака без отдушек и ароматизаторов и уйдёт обиженно в дальний угол клетки. Ну заткнись ты, пожалуйста, — выходит почти жалко и без эффекта. Внутренний зверь как назло кусается и бьёт хвостом, не оставляя иного выбора: обидеться. Натурально обидеться на внутреннего монстра, воплощение Бездны, врождённую часть огненной силы и мощи, продолжение плоти и крови, на дракона, потому что хватит скулить в присутствии Иль Дотторе, иначе эти ухмылки мужчины станет последними в его слишком долгой жизни. По-хорошему замолчи! — в самые уши и ударом тэссэнов — мысленно — по плотным чешуйкам. Бесполезное занятие, совершенно неблагодарное. С Панталоне договориться на прощение долга за бутылку редчайшего вина из Фонтейна или коллекционные часы с ремешком из драконьей шкурки Натланского производства проще, чем уговорить эту рогатую ящерицу не третировать мозг и не кусать её — хозяйку — за дурные мысли, чудовищные и кровавые, в адрес Второго Предвестника. Невыносимо, Бездна забери её обратно. — Сука, да когда ты заткнёшься?! — и только в гробовой, наступившей в Зале Собраний тишине, нарушаемой тихим смешком Сегмента, становится быстро понятно, что фраза не в голове, а сказана вслух достаточно громко, до лёгкого смущения и покрасневших щёк. А возможно, дело и в злости тоже. За полетевший в пропасть контроль над внутренним зверем и на себя саму только за то, что она размякла и выставила себя дурой, хоть и не в первые. Просто странно вот так сначала рассказывать про экономику с монополиями и резко уничижительно отозваться непонятно (очень даже понятно — ей) о ком. — Приношу глубочайшие извинения, Ваше Величество, прошу считать сий доклад оконченным, а свой язык слишком длинным. Ящерка моя беснуется в последнее время, сами понимаете, надо чаще выгуливать бедолагу, а то засиделась в четырёх стенах. В таких ситуациях главное — вовремя улыбнуться и поклониться Крио Архонту, как ни в чём не бывало, взгляды своих коллег проигнорировать — заинтересованные и ухмыляющиеся, и сесть на своё место рядом с Тартальей, старающимся не смеяться громко и только в ладошку, по-девчачьи, со слишком важным видом. Её Величество впечатлённой выходкой не кажется, как и злость не чувствуется, но Мишель не до конца уверена, не в силах разглядеть что-то за холодностью во всех смыслах, присущей Крио Архонту, от которой вьюгой и метелями всегда веет, буранами и стужей, пропитывающей сердце и душу каждого сидящего здесь Предвестника ледяной корочкой. Однако что-то всё же в Царице есть такое загадочное, совершенно не поддающееся логике и объяснению с точки зрения науки. Что-то такое, что заставляет трепетать перед ней и подкашивает колени не потому что это Архонт и перед ним надо дышать тише положенного и молчать в тряпочку, а по другой причине, и не то чтобы это хочется разгадывать и забивать голову, ставя данную задачу в список приоритетных. Приоритет сейчас — не сдохнуть и не свихнуться окончательно от внутреннего раздрая, пережить асфиксии одну за другой, сдавливающие горло и трахею до хрипов скользкими ледяными, контрастными с горячей кожей пальцами, пережить собрание и узнать, наконец, ради чего их всех здесь собрали. Обсуждение успехов и экономики — одно, но не может быть причиной только данная формальность. Слишком глупо и просто, вопящим нутром чувствуется подвох и надвигающийся с метелью за окном «пиздец». Мишель не может назвать это никак иначе, даже если бы запретили ругаться матом — всё равно бы сказала так, подумала, и откусила руку из вредности, прикрываясь обычной чесоткой клыков ящерицы-переростка, что было бы правдой. Чешущиеся клыки и опадающая чешуя — даже у драконов есть проклятая линька, делающая их раздражительнее и злее, не оставляя иного выбора, кроме предупредительных нападок в некоторых ситуациях, выходящих из-под контроля, и если что-тот придётся благородному существу не по нраву. Но сейчас, как Мишель кажется, дело вовсе не в линьке и не в перестройке организма как таковой: зверь ведёт себя слишком агрессивно, слишком беснуется и слишком покорно, и много других «слишком» — не нравятся, выводят из себя и топят в неуверенности, хороня под многотонным льдом и следующими словами Её Величества: — …Второй и Двенадцатый Предвестники — Сумеру. И мир по щелчку пальцев окрашивается в красный перед закатившимися глазами и пеленой, закрывшей обзор, выкидывая из реальности и понимания ситуации без дальнейшего прояснения, почему именно он, а не милый сердцу добрый товарищ Панталоне, у которого есть коньяк, более покладистый, хоть и в меру сучий, характер и восхитительные истории из долгой жизни. В Бездну. Просто туда. Просто обратно вернуться во тьму до внутреннего воя раненого морально зверя и впившихся ногтей в собственные плечи до погружения их в плоть собственную, повисшую клочками под тёмной шубой с белым меховым воротником, окрасившимся каплями собственного безобразия. На хуй. Катись на хуй, проклятый Иль Дотторе, — несётся в голове отчаянно, в момент, когда Мишель покидает Зал Собраний и летит по тёмным коридорам подальше от общества, от людей, от Второго — словно он не человек, — от себя самой, пока не не разрыдалась от болевых спазмов внутри, терпеть которые больше нельзя — не привыкнет за многие годы, хоть и не живёт четыре сотни на свете. Хоть маленькая и глупая блядская сука, действующая ему на нервы. Та, кто не умеет проигрывать самой себе с достоинством, укрощать своего дракона и не плакаться в плечо Тартальи что под огненной водой, что без неё. Кто не может забыть события недельной — восемь дней — давности. Не может забыть уверенные пальцы, волшебные губы, самый фантастический секс в своей жизни, пусть под веществами, искусственный, но всё равно ощущающийся фибрами души самым живым. Пугающе живым, сладким, искушающим, от него трясутся ноги и скручивается в низу живота тяжёлая пружина, дракон внутри урчит и оскаливается, сменяя гнев на милость, стоит лишь о Дотторе подумать в положительном ключе, не грозиться сломать ему шею и мысленно не уничтожить каждую косточку собственным пламенем чистейшей ярости. Это бесполезно и жалко. Жалко-жалко-жалко. Дотторе уничтожит Мишель раньше, чем она в себя придёт и начнёт делать что-то полезное, не вредящее себе и окружающим. Догонит, настигнет, загоняя в угол, как дракон кролика, сжимая травмированные по собственной глупости плечи грубо и резким движением впечатывая в стену, даст ощутить рёбрами каждую впивающуюся в лопатки и поясницу неприятную неровность и посмотрит из-под съехавшей набок из-за быстрого темпа ходьбы маски так, что душа — остатки её — уйдёт в пятки и потеряется в подземельях резиденции. Мишель знает это на собственной шкуре, ударившись затылком о каменную кладку стены, шипит и вырывается дикой непокорной кошкой, поздно понимая проигрыш во всех смыслах этому мужчине, нависающего непрошибаемой скалой не только из-за роста и крупного телосложения, на чьём фоне она кажется совсем мелкой несуразной девчонкой, сколько из-за внутренней силы, подчиняющей её дракона, раз тот снова и снова скулит до звона в ушах. — Глупая птичка, — обжигающий шёпот в самое ухо подкашивает откровенно, зверь воет и скребётся, просясь на свободу — свернуться калачиком у ног в тяжёлых сапогах, и Мишель старается не думать об этом слишком интенсивно, иначе есть риск растечься лужей, — всё время сбегаешь от меня, прячешься по углам, как крыса. Не надоело ещё? По лицу твоему вижу, что тебе нравится меня раздражать и сопротивляться. Отпусти это, Мишель. Чем ближе Дотторе — тем сильнее чешутся клыки и стынет в жилах кровь, перекрывая жизнедеятельность в организме секунд на десять, тянувшихся патокой вязкой по венам вместе с адреналином и внезапным азартом, когда дракон приседает в своей клетке, готовясь к прыжку вперёд, в то время как хозяйка отчаянно пытается делать шаги назад сквозь камень и разбиться о него. Желательно — на смерть. Желательно — чтобы не собрал обратно, приговаривая, какая она идиотка, что бежит от тянущего к нему пеньковыми верёвками безумия. Желательно — зарыться в него, спрятаться и угомонить скалящегося монстра: вот-вот прокусит и расправит могучие перепончатые крылья, глядя на Дотторе прямо сейчас узкими светящимися зрачками, забрав контроль над телом. Голодно. Зло, постыдно обнажая невиданную доселе тоску, выкрученную на максимум лишь перерезанными кукловодом ведущими к сердцу ниточками. Иначе бы Мишель не ломало вот так до трясучки и бешеного дикого вцепиться в учёного, и если не уничтожить, то найти в нём ту отвратительную частичку кипящей привязанности, тянущей сущность за собой в пекло. В глазах темнеет и наливается кровавым красным вновь, когда что-то из глаз мокрое — на каменный пол; сил противиться больше нет — только щепки и тонущий корабль с убегающими в страхе крысами, не желающими тонуть, а вырваться на клочок суши — единственное оставшееся спасение за неимением других вариантов, чтобы погибнуть также нелепо от обезвоживания. Какая-то пара слов срывает предохранители и обрубает так тщательно выстраиваемую крепость со всеми пороками, обнажая каждый тягуче медленно, опутав оголёнными искрящимися проводами желания, истинные чувства поднимая из могил надтреснутой души. Теперь никаких шагов назад. Только вперёд, невзирая на зияющую дыру в грудной клетке между третьим и пятым рёбрами и покорно подталкивающего мордой в спиной зверя — покорённого чужой силой. И Мишель ныряет, себя отпустив, словно и не было ничего, отключая голову со здравым смыслом в Бездну. Или, как сама любит говорить, нахер. Носом по чужой шее, уткнуться крепко, прижаться телом трясущимся под довольное урчание дракона, словно кошка накормленная, под взрывы Вселенных в голове и абсолютную пустоту, стоит Дотторе сильнее вжать её в стену и навалиться сверху, стиснув крепко в своих руках. Как неделю назад. Ощущения такие же непередаваемые, уносящие на раскалённых волнах, запуская по венам кислород и робкое, трепыхающееся нечто, зовущееся спокойствием. Успокоением, раздери его на клочки и развей Бездна по ветру. Тем самым, которое тоже дом, остатками пепелища торчащий из-под завалов мёртвого города. Тишиной могильных холмов и свежего запаха крови, реками льющейся под ногами двенадцатилетней девчонки, желающей лишь одного: возмездия за разбитые мечты, потерянную навсегда юность и какое-никакое, но счастливое детство среди роскоши Каэнрийских дворцовых стен в этикете, правилах приличия и родительской любви, оставшейся пеплом на губах и пламенем в глазах, пробудивших спящую сущность. Принцесса, оставшаяся без собственного королевства, с бесконтрольным драконом внутри и принцем, на него откровенно не тянувшим, — таким же зверем и монстром, чуя которого вот так вблизи, почти видя животные проблески в потаённой глубине, открытой по чужой воле, Мишель не может поверить, что всё это время была слишком слепой дурой, чтобы этого не заметить и не распознать своё, родное, близкое. Голубые с серыми прожилками чешуйки, еле заметные человеческому глазу, а сейчас во всей красе демонстрируемые, потому что позволили, уходят по шее ниже под синюю рубашку и портупеи, оттянув ремни которой до звонкого шлепка по потной коже, Мишель с интересом под бархатистый смешок над ухом изучает новую территорию ладонями, каждую шероховатость впитывая себя губкой и щекоча кончиками пальцев, раззадоривая тем самым своего зверя, довольного и сытого странным воссоединением. Его красные глаза, если хорошо приглядеться в самую глубину, веют звериным, холодным диким пламенем, суженными на самых концах зрачками впиваются в истерзанное нутро, словно хотят вытащить душу и узреть сердце, отданное же ему на блюдечке с голубой каёмкой, едва пальцы Мишель добираются до острого подбородка, гладят прохладную (теперь понятно почему) кожу, отдающуюся мурашками; оттягивает нижнюю губу и самыми кончиками пальцев трогает острый, как бритва, один из клыков, на что длинный язык ведёт между фалангами, слизывает соль и до дрожи нервной доводит. Он же не читал её мысли, да? Иначе — сгорит в собственном пламени со стыда. — Почему ты не сказал мне, что тоже… дракон? — прямо сейчас бы закурить, но не выпустят просто так, пока не помучают вдоволь, а дракон не насытится встречей с сородичем, свернувшись у него довольно в лапах и вылизываясь, предав свою тупую хозяйку. — Ещё и Крио. — Догадливая Птичка, — игриво прикусывая её пальцы, словно не ящерица-переросток древнее её, а домашний кот в мартовский сезон зазывает кошку, Дотторе устраивает подбородок на её светлой растрёпанной макушке, пальцами обеих рук касаясь ключиц до появления на коже морозного узора, щекочущим неожиданным чувством полоснувшего по внутренностям. — Ты никогда не спрашивала. Да и зачем мне упрощать твою жизнь, когда твоя ящерка так любопытно реагировала на меня? Рвалась ко мне, чувствовала своё, то самое, Мишель. Крио и Пиро, Лёд и Пламя, тёмная и светлая энергия двух диаметрально-противоположных сущностей, нашедшие друг друга сквозь время и пространство. Дракон обрёл свою принцессу. — Если бы я только раньше поняла, кто ты такой, — волны накатывающего сожаления несутся по телу, подбрасывают на месте, но в прохладных руках, на удивление, слишком уютно, чтобы вырываться и прятаться в углу от самой себя. — Сердишься на меня, да? — Не знал, что ты такая мозгоёбка, принцесса, — Мишель чувствует улыбку Дотторе по движению его подбородка на своей макушке, и это тёплое чувство топит корабли гнева о скалы спокойствия и уверенности, несмотря на колкие слова и интонацию, в которой можно различить крупицы видного лишь ей тепла. — Но сердиться на тебя мне нет никакого смысла. Будем считать — мы квиты. Ты сорвала мне ценнейший эксперимент, воссоздать который можно только с конкретными ингредиентами и конкретно из пустынной части Сумеру, а я потрепал твои нервишки и немного переборщил… Не совсем немного, но приношу свои извинения принцессе без королевства и с короной из колючек, какие ты вокруг себя выставила. — Лучше заткнись, — голос кажется хриплым, прокуренным, будто и не её вовсе, однако дракон доволен и не пытается оттяпать целую руку непутёвой хозяйки, а наоборот, тянется к чужой сущности и толкает вперёд. Делать глупости, только в этот раз не сожалеть о них, а наслаждаться обилием вспыхнувших чувств, застилающих глаза разноцветными всполохами и вспыхнувших внутри с довольным рыком, стоит губам Мишель коснуться губ Дотторе и затянуть в поцелуй, лишённый какой-либо ласки. Только голод. Тяжёлый, дикий, необузданный, сознание отключающий и голос разума запечатывающий в клетку — его не существует, а существуют животные инстинкты, толкающие ближе-ближе-ближе к Бездне. Сжимать до хруста ледяную кожу под пальцами, играющую на контрасте разницей температур — горячо и приятно до ужаса, жаться так, чтобы ни дюйма между жаждущими большего телами с трепещущими внутри от предвкушения древними сущностями, и целовать-целовать-целовать до недостатка кислорода в лёгких, вылизывать горячий рот Дотторе собственным языком и входить во вкус с каждым хлюпающим звуком и стекающей слюной по подбородку сильнее, выкидывая понимание какое-либо на свалку. Кажется, это не поцелуй, а Мишель бесконтрольно трахает его рот, как он трахал ей мозги и дразнил всё это время. Кажется, руки Дотторе собственнически гуляют под одеждой, жалят холодом как осами, и она, кажется, задыхается, скулит надрывно, едва пряжка ремня щёлкает, по оголённым бёдрам гуляет холодный воздух и льётся горячая естественная смазка, заставляя сжимать ноги от дикого стыда за несдержанность, окончательно стирая границы друг перед другом. Бездна, это общественное место! Но значение это имеет в последнюю очередь и вообще отходит на десятый план, когда Дотторе входит одним резким движением до самого конца, а Мишель не пытается заглушить довольный стон руками, до звёзд и взрыва Вселенных перед глазами цепляясь в чужую спину длинными ногтями до царапин: они останутся напоминанием творившегося безумия и что клыки чешутся не просто так, а потому что жаждут метить новую территорию, признанную своей шестым и седьмым чувствами. Чувствами, когда он её и ничей больше, а весь мир с миссиями и слухами может подождать. Ведь Дотторе подхватывает её под бёдрами и начинает двигаться быстрее, срываясь на бешеный темп, и Мишель рассыпается в который раз под ним, цепляясь руками туда, куда дотянуться может, кусая плечи в отместку за шлепки по заднице, и стонет в самое ухо, оттягивая покрасневшую мочку зубами и шепча о том, как же ей сейчас хорошо и она хочет быстрее и грубее, раз пытается сама насадиться на член внутри себя, двигаться в едином ритме и плавать на волнах тягучей размеренности. Никаких слов — только страсть и похоть, сквозь которую ростки чего-то всё же пробираются. Как дикие животные, голодавшие друг по другу неделями, а то и месяцами, наконец, обрётшие друг друга, ведь иначе не объяснишь, почему ледяные мурашки скачут под подушечками пальцев, а Иль Дотторе вдалбливается так, будто не у него был секс чуть больше недели назад, будто не он довёл до оргазма под веществами и не заставил своё имя выстанывать бесконтрольно. Мишель поэтому цепляется за него как за единственную связующую с реальностью ниточку, отключающую мозги красно-чёрной пеленой удовольствия, прошившей позвоночник наслаждением и устремившейся вниз, целует, кусает, и выгибается в спине до вскрика и вспышек одну за одной перед глазами. Оргазм накрывает с треском, с оглушительным чувством удовольствия и опустошения одновременно вместе с мужчиной, уткнувшимся ей в плечо и дышащим не менее тяжело под аккомпанемент сдавленных хрипов и зуда в горле. — Не отпускай, мой хороший, не надо, — пальцы Мишель не слушаются, горячими волнами скользят по голубым волосам и зарываются осторожно и как-то отчаянно слишком. — Мой Дотторе, — шепчет, утыкается ему в лоб своим и перехватывает кровавый взгляд, затуманенный послеоргазменной негой, потираясь о него, как кошечка, игриво, и целуя лицо нежно-нежно.
