Так шепчет лёд

      В моем времени не придумали ни телепорта, ни волшебной кнопки, способной повернуть время вспять. Мы всё так же пытались исправить свои ошибки разговорами с теми, кого задели наши слова, или же предпочитали всем известное «отпустить и забыть».       Владимиру я предпочёл ничего не рассказывать. Новости о моём «непристойном поведении» и «помутившемся рассудке» рано или поздно дойдут до него, поэтому я решил воспользоваться этим коротким периодом его неведения и просто провести немного времени вместе. Находясь в эпицентре странных событий, в которых я так до конца и не разобрался, я ужасно соскучился по Владимиру.       Накануне вечером, после моего «выступления» в Зимнем в присутствии Его Императорского Величества и всех важных министров Российском Империи, чьи имена я позже увижу в учебниках, я просто вернулся домой, раздосадованный и разбитый. Всё, на что меня хватило, это едва притронуться к ужину, дождаться приезда Владимира и позже утонуть в тепле его рук.       Утро встретило меня густой серостью и колючим снегопадом, несмотря на наступающую весну. Я лежал в своей всклокоченной кровати, прижимая голову Владимира к своей груди. Как же жаль, что у меня не было моего смартфона с камерой, чтобы навсегда запечатлеть его умиротворённое и расслабленное выражение лица. Поддавшись порыву, я оставил на его лбу короткий мягкий поцелуй. — Как же ты мил, душа моя, — сонный голос Владимира вызвал у меня улыбку, — особенно, когда ты не стесняешься.       Он крепче обхватил руками моё обнажённое тело, скользнул руками ниже и поймал губами мой сбивчивый вздох. — Не хочу никуда идти, — лениво закапризничал я, убирая растрепавшиеся пряди со лба Владимира. — Вот бы остаться так с тобой навсегда.       Довольная улыбка расцвела на его губах. — Боюсь, ты слишком заскучаешь, — мягко возразил Владимир. — Ведь тебе каждый раз нужно придумать что-то новое.       Он прижался губами к моей обнажённой груди и снова заглянул мне в глаза. — Вчера вечером ты заинтриговал меня, — напомнил Владимир, — и обещал рассказать мне всё сегодня.       Прошлым вечером, по возвращении домой, я принял одно из самых важных решений за все мои месяцы пребывания в тысяча девятьсот четвёртом году: послать всех к чёрту и забыть о делах. Владимир выслушал моё странное загадочное предложение о совместном времяпровождении и небольшом отдыхе от службы и работы и взял с меня слово офицера. — А теперь ты должен пообещать мне, что последуешь за мной, что бы я у тебя ни попросил, — хитро произнёс я, глядя на сверкнувший в серых глазах Владимира огонёк. — Душа моя, ты знаешь, что я последую за тобой хоть на край света, — и в этих его словах я ни секунды не сомневался.       Его преданность мне разливалась по телу терпким сиропом, и у меня ощутимо потянуло в животе. Его серые глаза гипнотизировали меня, а сам Владимир сгорал от любопытства, ожидая моего рассказа. Однако идти на край света Владимиру не пришлось. Наверное, он бы лучше предпочёл ради меня отправиться на войну с каким-нибудь новым Наполеоном, чем сделать то, о чём я попросил его. — Мне действительно нужно надеть это? — Владимир, недоумевая, разглядывал лежавшее на кровати крестьянское платье.       Я же, полный энтузиазма, тем временем извлекал из шкафа два объёмных крестьянских зимних тулупа. Всё-таки хорошо, когда твоим «барским причудам» беспрекословно следуют и не задают никаких вопросов. Свой должок перед Фёдором я, наверное, не выплачу никогда. — Конечно, — радостно отозвался я. — Чтобы не привлекать внимание окружающих, нам потребуется хорошая маскировка.       Владимир изобразил на лице кислую гримасу. — Ты предлагаешь прикинуться челядью, чтобы попасть на ярмарку на Марсовом? — он скривился. — Всё-таки князь Юсупов дурно влияет на тебя. — Причём тут Феликс?! — воскликнул я, повышая голос. — Ты хочешь, чтобы мы привлекли лишнее внимание зевак? Чтобы завтра Его Императорскому Величеству было доложено, где мы были?       Владимир скрестил руки на груди, ухмыляясь. — А зачем нам вообще бывать на Марсовом? Мы могли бы найти хорошее место на Морской.       Я лишь закатил глаза. Роскошно украшенные рестораны, полагающиеся нам по чину, каждый раз будоражили моё воображение, поражая всё больше и больше. Но сейчас, когда я побывал, кажется, в каждом подобном заведении в городе, мне хотелось почувствовать что-нибудь иное, что-то более… знакомое. — Ты обещал исполнить мою просьбу, — поспешил напомнить я Владимиру.       Моему собеседнику ничего не оставалось, кроме как обречённо вздохнуть. Я же внутренне ликовал. Мой план потихоньку реализовывался.       Побывать на местной ярмарке было чем-то вроде моей несбыточной детской мечты. Ещё будучи ребёнком, я находил у своей бабушки старые книги с чёрно-белыми гравюрами и фотографиями, на которых были изображены ярмарочные гулянья. Завороженно разглядывая незнакомые мне картинки, я пытался представить, какого цвета были эти шатры, прилавки, какой вкус был у лежавших на них угощений и сластей, воображал узоры на цветастых женских платках. И сейчас, имея такую возможность окунуться в свою детскую мечту, я не мог её упустить.       Владимир позволил мне шагнуть ближе, вставая практически вплотную. Мы были с ним одинакового роста, но я смотрел на него снизу-вверх. Мои руки скользнули к его плечам, касаясь грубоватой на ощупь ткани его алого доломана, затем я обвёл кончиками пальцев погоны на его плечах и принялся расстёгивать пуговицы мундира.       Руки Владимира обхватили меня за пояс, и он, не говоря ни слова, вновь влажно поцеловал меня. — Ты пообещал, — жарко напомнил я в его губы, а Владимир только повёл плечами, позволяя снять с себя мундир и принять свою участь: надеть крестьянскую одежду.       Всю дорогу до ярмарки Владимир выглядел напряжённым, хотя старался изображать свою привычную сдержанность и невозмутимость. Крестьянское платье ему совсем не шло: тонкие точёные черты лица и цепкий взгляд холодных серых глаз выдавали в нём совсем не простолюдина. Он будто направлялся на костюмированный бал, причем на тот, где дресс-кодом были самые абсурдные наряды. Мне же было по-садистски приятно видеть, как он старался для меня, хотя бы пытаясь делать вид, что его всё устраивало.       Останавливая экипаж, наш извозчик окинул нас любопытным взглядом. Не меньшее любопытство у него вызвали деньги, протянутые ему за поездку — я решил отплатить ему за молчание и поэтому выдал целых пять рублей. Ошарашенный извозчик явно собирался что-то возразить, но Владимир, который всем своим видом показывал, что хотел бы убраться отсюда как можно быстрее, так красноречиво зыркнул на беднягу, что тот только снял шапку, пробубнил мне благодарность и быстро укатил. Владимир красноречиво цокнул. Его поведение вызвало у меня улыбку умиления. Несильно сжав его руку, я мягко потянул его за собой, увлекая в сторону шумевшей толпы.       Уже издалека нас оглушили громогласные торговцы, живо выкрикивающие названия своих товаров. От обилия и пестроты окружающих вихрем лавочек у меня рябило в глазах. Невозможно перечислить все товары, которые я видел на ярмарочных прилавках: кожа, лён и продукты из него, рыба, дичь, соль, меха, сено, деревянная глиняная посуда. Больше всех поражали прилавки с пряностями и тканями. В две тысячи двадцать четвёртом году подобные изыски можно было найти в любом супермаркете, а вот чистую шёлковую ткань найти было довольно непросто, учитывая процент синтетики на современных рынках. Здесь же, я был уверен, многим было даже незнакомо слово «подделка». Целая толпа зевак столпилась возле лавки какого-то явно известного купца. Он с энтузиазмом перечислял привезённые сорта китайского чая, а рядом с ним я увидел торговца иранскими коврами. — А ведь пройдёт время, и тут ничего не будет, кроме памятника павшим борцам революции, — проговорил я сам себе под нос, разглядывая разноцветный изящный ковровый узор.       Балаган и какофония людских голосов на некоторое время заставили меня забыть о том, что на ярмарке я был не один. — Люди погибнут? — Владимир задал вопрос практически мне в ухо, и только тогда я почувствовал спиной его плечо. Всё это время он не отходил от меня ни на шаг. — Много людей, — я вернул на прилавок ковёр и поспешил отойти. Не хватало ещё, чтобы кто-то подслушал наши разговоры, и я действительно боялся встретить какого-нибудь особо суеверного чудака, который поднимет лишний шум, привлекая к нам внимание. — Жаль, что напрасно. Но почему ты меня слушаешь? Я ведь сумасшедший, глупый и больной.       Бросив на Владимира короткий взгляд, я заметил его снисходительную улыбку. Его рука ненавязчиво легла мне на пояс, направляя в сторону, чтобы я не врезался ни в кого из прохожих. — Ты сумасшедший, — с улыбкой подтвердил он. — Ещё ни один человек не заставил меня надеть крестьянское платье.       Я невольно улыбнулся, снова разглядывая крестьянский тулуп на плечах Владимира. Вещица сидела хорошо, но явно была маловата. — А тебе идёт, — на мои слова Владимир только тряхнул головой. — Все не так уж и плохо. Какая разница, что на тебе надето, если ты под этим платьем все равно Его Светлость князь Владимир Александрович?       Он взглянул на меня так, что мне сразу захотелось поцеловать его. Плевать, что нас бы увидели, я просто хотел прикоснуться к нему. Владимир словно прочитал мои намерения и уже более уверенно прижал меня к себе. — Если бы было все равно, то все бы одевались, как хотят, — возразил он. — А так и будет, — с жаром закивал я. — Просто поверь мне, потому что я сумасшедший.       Владимир мягко засмеялся, и я расслышал его смех сквозь людской гомон.       Тем временем мы оказались возле прилавка с желанным товаром для русской и иностранной знати — пушниной: ценным мехом соболя, горностая, чёрно-бурой лисицы, бобра и белки. Подобные изделия из настоящего меха я видел только в дорогих магазинах Петербурга. Цена на такие даже самые маленькие изделия исчислялась сотнями тысяч современных российских рублей, но здесь, в тысяча девятьсот четвёртом году, я мог купить чуть ли не весь выставленный прилавок.       С наслаждением окунув ладонь в мягчайший серый мех, я чуть ли не простонал от удовольствия: какой он был мягкий. Не удержавшись, я задал вопрос о стоимости удалому купцу, активно убеждающему какую-то барыньку, стоявшую подле меня, купить песцовую муфту. Отсчитав названную сумму, я протянул купцу несколько ассигнаций. Теперь на моих руках красовались светло-серые тёплые рукавицы. Владимир тем временем озирался по сторонам. — А зачем мы тут? — вдруг спросил он. Я ожидал этот вопрос от него немного раньше. — Чтобы слиться с толпой, посмотреть на людей, вдохнуть запах ярмарки, — я демонстративно сделал глубокий вдох. Ноздри резанул морозный воздух, такой типичный для раннего мартовского Петербурга. — Чувствуешь, пахнет свежими пирогами.       Владимир ухмыльнулся и вернул на своё лицо привычную кислую мину, с которой уезжал из особняка. — Пахнет дешёвым алкоголем, к которому у меня прилипают ботинки, — для достоверности от взглянул вниз на деревянные половицы, покрывающие снег. — Звучит так, будто ты хочешь его попробовать, — заговорщически прошептал я.       Лицо Владимира вытянулось. — Нет, ни за что… —зашептал он. Сейчас я увидел на его лице самый настоящий испуг.       Не успевая осознать свою же мысль, я быстро схватил Владимира за руку и быстрым шагом — насколько позволяли толпившиеся люди — направился в сторону прилавков со сластями и напитками.       Посреди прилавка дымился горячий самовар, а лавочник активно зазывал всё новых и новых покупателей. Раскрасневшиеся девушки в шерстяных цветастых платках, стоявшие прямо за прилавком, громко смеялись и лукаво поглядывали на него. Стоило нам с Владимиром оказаться возле прилавка, как рядом материализовался сбитенщик. Внимание девушек тут же переключилось на него. — Душа моя, не говори мне, что собираешься это покупать, — шепнул Владимир, окидывая прилавок таким странным взглядом, будто я показывал ему цирк уродцев. — Ты просто обязан попробовать и узнать, насколько это вкусно, — уверял я его, сжимая ладонь. — Однажды, попробовав домашний сбитень, ты не захочешь пить ничего больше.       В другой ситуации Владимир бы закатил глаза, скептически цокнул и приложил к губам бокал какого-нибудь вина с французским названием, стоившего половину зарплаты местного рабочего. Но сейчас, когда я крепко держал его за руку, у него просто не было выбора.       Распрощавшись с девушками, сбитенщик обернулся к нам, заманчиво предлагая угоститься. Не долго думая, я выпросил две литровые кружки сбитня и протянул их Владимиру. Видеть его побледневшее лицо доставляло мне особенное удовольствие. Но слово офицера имеет очень большой вес, и просто так это самое слово не дают — вот и Владимир сейчас расплачивался за свою «честь», находясь рядом со мной на ярмарке. Расплачиваясь, я принял одну из кружек из рук бледного Владимира и не задумываясь прижался к ней губами.       Знакомый горьковато-сладковатый вкус приятно согрел горло, а мои подмёрзшие руки, которые не спасали даже новые меховые варежки, сразу же согрелись. — Теперь твоя очередь, — почти закричал я, чувствуя приятный жар на щеках. — И помни, ты обещал сделать всё, о чём бы я тебя ни попросил.       Казалось, что Владимиру проще было пустить себе пулю в лоб, чем глотнуть свежего сбитня. Он долго смотрел на своё отражение в кружке, бросал на меня жалобные взгляды, но я был неумолим: он просто обязан попробовать, хотя бы немного. — Давай выпьем за Его Императорской Величество, — заголосил я, — если тебе так проще.       Владимир, видимо, понял, что печальной участи пробующего «челядью стряпню» ему не избежать, и неохотно коснулся своей наполненной кружкой сбитня моей. Довольный, я снова приложился к ней губами и принялся наблюдать, как Владимир, изображая вселенскую скорбь, делает первый глоток согревающего напитка.       В воздухе повисло молчание — или мне так показалось, потому что я был поглощён своими наблюдениями. Владимир пару раз причмокнул губами, потом снова посмотрел в кружку, будто ища там описание вкуса, взглянул на меня, снова на кружку, а потом медленно кивнул. — Ну вкусно же! — засмеялся я.       От выпитого я начинал немного хмелеть. В теле появилась привычная раскованность, а разум слегка затуманился. — Вкусно! Вкусно ведь, да? — я приблизился к Владимиру и зашептал прямо ему в ухо. — Ну скажи же, что вкусно! — Вкусно, вкусно, — забубнил Владимир и снова сделал ещё один глоток сбитня.       Моё лицо засияло так ярко, что мне казалось, оно может осветить всю ярмарку. Ведомый то ли эффектом выпитого сбитня, то ли своими неконтролируемыми чувствами, я отодвинулся вправо и прижался губами к губам Владимира. Этот вкус лёгкой горечи на наших губах полностью одурманил меня. — Вы что же это творите?! — от резкого голоса я в ужасе отпрянул от Владимира. Его серые глаза испуганно смотрели на меня.       Мы синхронно обернулись, глядя на разъярённого лавочника. Его взгляд метал молнии, а сам он ещё немного и закипел бы, как газовый чайник. Не успел он изречь поток ругани — а я ожидал от него именно это, — как я сорвался с места, успев свободной рукой прихватить руку Владимира, и побежал в конец ряда. Стоило сказать спасибо старым тулупам: благодаря им мы были практически неразличимы в толпе таких же посетителей. До моего слуха донеслось что-то вроде «проклятые содомиты», или мне это просто показалось. — Как думаешь, мы оторвались?       Я вошёл в кураж нашего «побега», хотя за нами так никто и не гнался. Моё дыхание сбилось, щёки раскраснелись, но, несмотря на это, моя рука сжимала руку Владимира так же крепко.       За сбитень я честно заплатил, но перед поцелуем явно забылся. Будучи особой императорской крови и принадлежавшим к высшему сословию, я не сильно заботился об осторожности, находясь в «своих» кругах. Однако, притворяясь «челядью», об осторожности следовало помнить. — Всё ещё не понимаю, что ты нашёл в этих забавах для челяди, — фыркнул Владимир.       Его шапка смешно съехала набекрень, лицо раскраснелось от мороза, как и моё, вот только дышал он намного ровнее меня. — Ну тебе же понравилось, — прищурился я, вспоминая выражение лица Владимира, когда тот не без удовольствия вкушал предложенный ему напиток.       На мои слова Владимир небрежно пожал плечами. — Душа моя, в следующий раз, прошу тебя, сообщай о своих намерениях заранее… — пробурчал он, всё ещё держа мою руку.       Я же как будто пропустил его слова мимо ушей. Мы оказались возле прилавка с диковинными резными игрушками. От их многообразия разбегались глаза: в современном мире я мог видеть такие на каких-то крафтовых маркетах, и то половина из них была создана с помощью высоких технологий, наподобие объёмной печати, но в Империи такие вещицы могли изготовить только своими руками. За прилавком явно сидел тот же самый ремесленник, который и изготовил все эти игрушки: он и сейчас продолжал вырезать из дерева какую-то куколку. — Как думаешь, дорого стоят вон те деревянные игрушки? — шепнул я Владимиру, указывая на прилавок.       Владимир проследил за моей рукой и лишь покачал головой. — Дорого? Да и к чему тебе этот мусор? — он явно был не фанат народного творчества, а вот я же готов был с ним поспорить. — Он ничего не стоит, только крестьянские дети играют подобным. — Ты точно шутишь, — возразил ему я, поправляя на нём шапку. — У нас бы я целое состояние заплатил за подобную ручную работу.       Владимир не поверил свои ушам. Он снова бросил небрежный взгляд на заполненный деревянными игрушками прилавок. — Ты точно понимаешь то, о чем говоришь? — ещё раз решил уточнить он. — А ты точно понимаешь, что это пирожок со вкуснейшей вишней? — я вынул из кармана всё ещё горячую выпечку и для верности помахал ей перед глазами Владимира. Тот лишь скрестил руки на груди. — Понимаешь же? И я понимаю. Вот бы забрать эту красоту домой. — Только дома еще подобного хлама не хватало! — запротестовал Владимир, хватая меня за руку. — Если хочешь, то дай им монету, но не бери ничего из рук, потому что это может быть опасно.       Я же, игнорируя его возражения, принялся трясти руку, пытаясь вырваться из его хватки. — С каких пор покупать вещи опасно? — недовольно заметил я.       Владимир устало покачал головой. Наверное, он устал мне объяснять прописные истины (или такими они казались лишь для него). Я же устал слушать одно и то же. Моя проблема заключалась в том, что за всё время пребывания здесь я ещё ни разу не смог высказаться достаточно честно. Я носил мундир офицера, сидел за одним столом с Императором, мог играть с его детьми и даже находил в себе силы и дерзость спорить с высокопоставленными лицам Его Императорского Величества. Вот только никто из них, даже Владимир, который практически каждую ночь стягивал с меня этот самый мундир, не мог знать, что крестьянское платье и объёмный грубый тулуп ощущались мне роднее и намного привычнее. — Эти люди ненавидят тебя, — проговорил Владимир не без толики разочарования и даже какой-то грусти. Раньше я её не замечал, или же её не было. — Ненавидят за просто так, за то, что ты есть. Но при этом уважают, — он даже усмехнулся.       Стоя передо мной посреди этой ярмарки, посреди снующей вокруг нас горланящей толпы, которой не было до нас никакого дела, Владимир выглядел виновато. То ли это выпитый сбитень, то ли он захотел вдруг быть откровенным — скорее, всё же первое, — но именно сейчас его лицо выражало такую неподдельную досаду, что я машинально опустил руку на его плечо. — Они ненавидят совсем не за просто так, — я попытался заглянуть ему в глаза. — Не у каждого из них есть свое жилье. Кто-то снимает комнату, кто-то угол в комнате или даже просто койку. А теперь вспомни, что имеешь ты.       Владимир смотрел в мои глаза, не моргая. Он взглянул ещё раз на лавочника, пару раз проследил взглядом за идущими мимо нас такими же посетителями ярмарки и тяжело вздохнул. — Не ненавидеть надо, — тихо сказал он. — Ненависть и месть, увы, не очищают, а коптят дочерна. Люди буквально барахтаются в своей ненависти и продолжают жить семьей на одной койке, — он положил свою руку поверх моей. — Прости, душа моя, но я никогда не поверю, что они не могут сделать больше, чтобы жить лучше.       Весь его вид словно просил, вернее, даже кричал о том, чтобы я его услышал. Он столько раз пытался достучаться до меня, заставить меня понять то, что он имел в виду на самом деле, боясь, что я могу неправильно его понять. Но если бы и он мог знать всю правду обо мне, о том самом мне, которого он целует последние три месяца. — Ну… может, в каком-то смысле ты и прав, — уклончиво согласился я. Какая-то правда в его словах была, и отрицать это я не мог. — Но видишь, они продают то, что умеют делать: баранки, лошадки, леденцы, пироги и домашний сбитень. Они хотят жить лучше, — я снова указал на лавочника, который всё ещё терпеливо и не без удовольствия вырезал деревянную статуэтку. — Наверняка, приходя с работы, начинают что-то строгать или вязать, хотят порадовать своим творением других детей. Это лишняя копейка в семейный бюджет. Видишь, эти люди не ленивы, а мы можем помочь им финансово.       Владимир слушал меня внимательно, не прерывал, и мне даже показалось, что он меня наконец-таки понял. Но озарение не может прийти мгновенно. — Повторюсь, если ты хочешь, то просто дай им денег, — он снова звучал как «обычный Владимир». — Но я хочу взять это, — среди всех деревянных игрушек я облюбовал небольшую изящную деревянную лошадку с резными узорами по бокам. И только едва заметные неровности от ножика выдавали настоящую ручную работу. — Мне нравятся такие поделки, тем более, я видел подобное в квартире у своего деда. Он привез эти фигурки из Франции, всегда держал за стеклом и не давал трогать. — О чем таком ты говоришь? — не понял Владимир.       Я вовремя осёкся и прикусил язык. — О том, что я очень хочу эту деревянную лошадь, — пробубнил я и поспешил к лавочнику, чтобы совершить желанную покупку. Тяжёлого взгляда Владимира себе в спину я упорно не замечал.       Мне удалось накормить Владимира вишнёвыми пирожками. И не просто накормить, а даже выпросить его мнение — которое оказалось очень хорошим — о той самой еде, которую готовит его «любимая челядь». Признать вкус и качество этих угощений Владимир не мог, а потому покорно сдался под моими убеждениями и натисками. Я же не мог сдержать своей немного глупой улыбки. Впрочем, моя улыбка передалась и Владимиру: он заметно смягчился, чему я был безумно рад.       Проходя через калейдоскоп толпы, мы направлялись к выходу. Я едва сдержался, чтобы не держать Владимира за руку. Вспоминая о том крике сбитенщика, я зябко поёжился. Владимир же оставил это событие без комментариев, возможно, он не услышал крика среди всего окружавшего нас гомона. Я немного завидовал ему: в отличие от него, я так и не мог выкинуть это событие из головы. — Ох, прошу прощения! — возле меня раздался женский крик, и в меня что-то врезалось, обхватывая руками.       Владимир подоспел вовремя, практически оттаскивая меня в сторону, но я нашёл его заботу чересчур излишней. В меня всего лишь врезалась одна из посетительниц. Девушка, не переставая извиняться, пыталась водрузить мне на голову слетевшую с меня шапку. — Что вы себе позволяете… — процедил сквозь зубы Владимир, но я вовремя закрыл ему рот ладонью. — И вы простите меня, я был слишком отвлечён своими мыслями, — я слегка поклонился, принимая у девушки шапку.       Где-то чуть позади меня Владимир испепелял взглядом, разглядывая девушку, облачённую в простое пальто. Видимо, по своему сословию она мало чем отличалась от наших образов «в маскировке». Владимир же своими комментариями мог всё легко разрушить. — Да бросьте, это я очень неуклюжая, — улыбнулась девушка. — Надеюсь, всё в порядке. — Да, конечно, разумеется, — закивал я.       Я уже было собирался представиться, повернулся к Владимиру, чтобы утихомирить его, снова повернулся, но никакой девушки рядом не было. Она практически растворилась в толпе, так и не сказав мне больше ни слова. Мотать головой по сторонам в поисках её фигуры было бесполезно. Она исчезла так же внезапно, как и появилась.

***

— Скажи, Владимир, а ты веришь в то, что любой человек может встретить свою половинку? — Я удобно разместил голову на животе Владимира, позволяя ему перебирать мои кудри.       Мы, абсолютно обнажённые, лежали на кровати в его особняке на Большой Морской. Я смотрел в потолок, разглядывая хрустальную английскую люстру, считал кристаллики стекла и медленно прокручивал в голове сегодняшнюю ярмарку. На рабочем столе Владимира стояла купленная мной деревянная лошадка, бутылка недопитого сбитня, и лежали меховые варежки. — Я думаю, что очень многие живут не с теми людьми всю жизнь, — отозвался Владимир.       Его рука в моих волосах замерла, и я сразу привстал. Придвинувшись ближе, я улегся возле него набок и заглянул в уставшие, всё ещё помутневшие от недавней страсти серые глаза. — А я твой человек? — прошептал я и, протягивая руку вперёд, коснулся его точёной скулы. — Как у нас получилось встретиться?       В уголках губ Владимира возникла знакомая мне расслабленная улыбка. Когда он улыбался, от его былого холода и сдержанности не оставалось и следа. В уголках его серебристых глаз я видел маленькие расходящиеся лучики морщин. Когда он улыбался, его глаза иногда отливали серебром, и возникало ощущение, будто они — две маленькие серебристые звёздочки. И когда я успел стать таким поэтичным? — Служба. И ты первый подарил мне свое внимание, а затем и свой поцелуй, — в его глазах блеснула хитринка.       Мои щёки предательски заалели, как будто я лежал с ним в одной постели впервые. О нашем знакомстве и, тем более, первом поцелуе я точно знать никак не мог: для меня первый поцелуй случился после моего спасения из ледяного озера одной холодной январской ночью. — Совсем не похоже на меня, — проговорил я, виновато улыбаясь. — Напротив, — возразил Владимир. Он убрал несколько выбившихся кудрявых прядей с моего лба. Недолго смотрел в глаза, а потом продолжил. — Ты изменился в последние три месяца. Эти изменения очень бросаются в глаза, но все твое окружение об этом тактично молчит.       Когда он менял тон на серьёзный, перед этим тепло улыбаясь, я всегда испытывал какое-то чувство тревоги. Я мог бы сказать, что Владимир был мастером портить романтичные моменты, но больше всего я боялся, что он может меня «раскрыть». Хотя по сути «раскрывать» было нечего, как и обвинить меня в чём-либо. Я выглядел как настоящий князь Дмитрий, жил в том же особняке, в котором жил князь Дмитрий, вёл образ жизни, как у князя Дмитрия. Но для того, чтобы привыкнуть к такой жизни, трёх месяцев явно было мало. Но самым обидным было для меня то, что Владимир, беспрекословно исполняя любые мои просьбы, доверяющий мне свои самые сокровенные тайны, ласкающий меня по ночам и готовый буквально отдать за меня свою жизнь, не мог поверить в то, что я говорил. Какая ирония. — А я ведь говорил об этом с самого начала, — я тряхнул головой и мягко отодвинул его руку от своего лица. Он приподнялся на кровати, опираясь на локоть. — Меня все пытались убедить, что это все моя «болезнь». Но, Владимир, я ведь не болен. Просто сейчас я это не я… не совсем я.       Владимир какое-то время молчал. — Тебе все еще кажется, что ты Артем из две тысячи двадцать четвертого? Почему вдруг у тебя появились такие мысли? — решил спросить он.       В этот раз я не слышал в его голосе издёвки или снисхождения. Его вопрос звучал максимально честно. — А я смотрю, ты запомнил. Значит, не пропустил это мимо ушей, — внутри меня что-то затеплилось, какая-то крупица надежды, но я слишком боялся её спугнуть, поэтому попытался подавить свою маленькую радость. — Это не мысли, к сожалению. Это совсем чуть-чуть реальность.       Владимир снова отреагировал на мои слова задумчивым молчанием. Он издал какой-то звук наподобие «Ммм», пожевал нижнюю губу, а потом обрубил все мои надежды одной фразой. — Наверное, тебе стоит показаться лекарю.       От досады мне хотелось расплакаться. — Мне не нужен психолог, психиатр и прочие! — воскликнул я. Владимир тут же нахмурился, видя моё состояние. — Мне нужно, чтобы хотя бы ты мне верил! И если я не смогу вернуться назад, то хотя бы не буду до конца своих дней считать, что схожу с ума оттого, что мне не с кем поделиться. — Я больше не хочу это слышать.       Я крепко зажмурился. Вот бы открыть глаза и увидеть на любимом лице выражение понимания, хотя бы отдалённую попытку понять меня. Упрямство Владимира порой не знало границ. И если в службе я им откровенно восхищался, то сейчас, лёжа с ним в одной постели без одежды, готов был искренне возненавидеть до вскипающей крови в жилах. — А придется, — горько ответил ему я. — Мы не пишем письма и не получаем почту, мы все смотрим в интернете. Мы там общаемся. Мы работаем на компьютерах и телефонах, учимся в университетах и ездим на машинах с двигателем внутреннего сгорания. Нас не возят лошади, а извозчиков теперь называют таксистами. Наши деньги заменила всего одна карта из пластика, но в магазинах мы платим телефоном. Мы летаем на самолетах, живем в квартирах, где есть газ, тепло и свет. Мы не имеем чинов и званий, а правитель наш больше не император.       Мои слова лились нескончаемым потоком. Я забыл обо всех предосторожностях, о которых периодически напоминал себе в этом времени, забыл я и о том, что существует какой-то «Эффект бабочки» — нечто странное, не до конца изученное и не совсем понятное даже особенным умам. Этот самый «эффект» наблюдать никто не мог, потому что о путешествиях во времени явно было известно не так много. По глупой иронии судьбы я, не будучи тем самым представителем особенных умов, получил эту честь испытать на себе этот самый эффект, сам того не желая. — Тебя тоже захватили революционные настроения? — обеспокоенно спросил Владимир.       Вот только не хватало мне сейчас пересказывать историю, которая случится через десяток лет и позднее. Да когда же ты меня наконец услышишь?! — Мне жаль, что из всего, что я сказал, ты услышал только это, — вздохнул я, откидываясь на подушки и прикрывая глаза. — В том времени, в котором я живу, тоже не чтят революцию, потому что она принесла мало хорошего. Наша страна уже дважды сменила название и устройство. Но мы живем хорошо. В двадцатом веке случится очень много страшного, в том числе ужасная война, которая унесет жизни почти восьмидесяти пяти миллионов человек.       Всё это я проговаривал с закрытыми глазами. Терять мне было уже нечего, я и так рассказал слишком много. И раз уж Владимир мне не верит сейчас и не поверит в будущем, то можно нести любой «бред», ведь я что так, что эдак остаюсь больным Великим князем Дмитрием Владимировичем. А если бы я всё-таки открыл глаза, я бы точно заметил мелькнувший на лице Владимира ужас. — Но раз я прямой родственник Дмитрия, и я родился в самом начале двадцать первого века, то это значит, что Дмитрий, а также его дети, внуки и правнуки выжили в этом аду, который пока еще не случился… — я снова уставился в потолок, — но обязательно случится. Потому что этот человек уже рождён. Сейчас он даже младше князя Феликса на пару лет, но он обязательно станет взрослым. Историю нельзя изменить.       Я повернул голову, встречаясь с внимательным взглядом серых глаз. — Точнее, это история для меня, а для вас это будущее. Ужасное будущее, — я поджал губы. — Владимир, могу ли я снова попросить тебя? — я робко протянул руку вперёд, снова касаясь его щеки.       Мои глаза блестели, а застилающая их пелена делала лицо напротив расплывчатым. Моргнув, я почувствовал, как мои щеки стали влажными. — Я хочу попросить тебя жить, Владимир, — я сглотнул комок в горле. — Жить далеко от родной страны, возможно, за океаном… со мной или нет.       Он накрыл мою ладонь своей. — С тобой, — тихо произнёс он. — А я обещаю беречь нас обоих, — прошептал я.       Я никогда не задумывался о том, как много весит простое слово. Но теперь, я был в этом уверен, мне предстояло ощутить на своих плечах тяжесть своего обещания.