Так шепчет лёд

Лето 1902 год       Наше знакомство случилось еще тогда, когда нам едва исполнилось двадцать. В Лейб-гвардию я попал совсем маленьким, как дворянский ребенок. Выслуга лет шла, звания присваивались, а вот кошта у меня поначалу не было. Я занимался науками, пригодными в военном деле, но зачастую просто сидел дома, как обычный ребенок. Или, лучше сказать, как нелюдимый ребенок. До подросткового возраста я не мог найти себе ни одного друга, с которым бы нашел общие темы для разговора.       Однажды после построения на площади один мой приятель из полка объявил, что в этот день отмечает свой день рождения. Была поздняя весна, и улицы густо пахли цветами, а ночи были такими светлыми, что спать мы порой совсем не ложились. Тогда мы целый вечер пели песни на набережной, а к подступающим сумеркам решили скрыться в тени Летнего сада, чтобы без зазрения совести продолжить свои гулянья.       Обычно я не обращал внимания на то, что на меня кто-то смотрит, а в тот вечер упрямо убеждал себя в том, что мне все только кажется. В один момент я даже заметил, что краснею от пристального внимания. Робко повернул голову и сделал вид, что смотрю мимо кудрявого мальчишки, однако взгляд остановился на его тонком лице.       Он, заметив мой взгляд, улыбнулся и, высунув кончик языка, облизал уголок розовых губ. Я машинально дернул себя за ворот и тяжело вздохнул. Темные пятна так и запрыгали перед глазами, руки покрылись мурашками, а во всем теле пылало жаром. Я снова посмотрел на мальчишку, надеясь убедиться, что его пристальный взгляд не оказался плодом моего воображения, и встретил ту же самую улыбку. Он не стеснялся смотреть на меня, а вот я весь покрылся красными пятнами от волнения и едва не завалился назад со скамейки, на которой сидел.       Мальчишка перевелся в наш полк не слишком давно, и вместе у нас быть еще не случалось. Я слышал, что Его Высочество князь Дмитрий Владимирович, двоюродный брат Императора Николая, служит наравне со всеми, но никогда бы не подумал, что буду пить с ним вино в Летнем саду всю ночь. Не мог я тогда знать и того, что будет со мной дальше.       Я в очередной раз повернул голову, уже осознанно желая встретиться с ним взглядами. Он касался худыми пальцами нижней губы и чуть смял ее на один бок, облизнул верхнюю губу, прикрыл глаза и держал их закрытыми чуть дольше, как если бы он просто моргал, после чего отвернулся и поднялся со скамейки. Быстро оглядевшись по сторонам и убедившись, что моего отсутствия никто не заметит, я отправился следом за Дмитрием.       Миновав ворота сада, он вышел на набережную и сбежал вниз, к причалу. Я обернулся, услышал, как наши друзья громко пели песни, и посмотрел на тонкую ниточку рассвета. Небо с востока становилось прозрачно-голубым. — Постойте, Дмитрий, — крикнул я мальчишке, тоже сбегая вниз по каменной лестнице, — вы же точно не хотите искупаться в Неве?       Понимая, насколько глупо это звучит, я все равно старался улыбаться и протянул руку, надеясь, что он ее пожмет. Так и случилось. Его бледная ладонь оказалась зажата в моих пальцах, и я зачем-то погладил ее, не желая отпускать. — А вы, Владимир Александрович, так быстро согласились покинуть это форменное безобразие, — кивнул он в сторону сада. — Вы решили, что я приглашаю вас за собой?       Слова эти звучали, как издевательство, и я это понимал. Он со мной играл, даже флиртовал, а я решил подыграть ему. — Если вы не приглашали меня за собой, то отчего же в вашем взгляде был интерес? — А оттого, что вам наскучило это мероприятие, — все так же хитро улыбнулся Дмитрий. — Едва ли мне незнакома скрюченная поза и усталый взгляд. Не пожелал бы вам своей жизни. — Вы просите меня составить вам компанию? — уточнил я, и ответом мне стал плеск пенной волны, которая едва не достала до наших ботинок.       Дмитрий положил мне ладонь на плечо и заставил чуть сдвинуться в сторону, а я так и застыл у стены, когда ветер с реки дунул мне в лицо сладким запахом его волос и горячего тела под парадным мундиром. Скулы мои снова свело мурашками. На меня смотрели самые прекрасные на свете глаза, которые отражали ранний рассвет, с хитрецой щурились на меня и медленно моргали, как будто что-то пытаясь донести без слов. Я же смотрел на ровный нос, чуть сморщенный при очаровательной улыбке, на открытые ветром заостренные уши, на блестящие влажные губы и приоткрытую шею. Я уже улавливал запах этой молочной кожи, когда Дмитрий схватил меня за руку и стал быстро подниматься по лестнице. Я бежал следом за ним, а все, о чем я мечтал, так это чтобы он не отпускал моей руки. Так мы добежали до Зимней канавки и скрылись под сводами низкой арки. — Вы избегаете кого-то? — спросил я, с интересом озираясь.       Он рассмеялся таким звонким смехом, что я засмеялся вместе с ним. Посмотрел на свою руку и заметил, что Дмитрий все еще держит ее. Я боялся сделать неверное движение, боялся потерять его прикосновение и не осмелиться попросить о продолжении этого чудного момента. — Владимир Александрович, вы вправду решили, что меня заботит чей-то взгляд или чье-то гадкое слово? Вы уже следуете за мной, так не говорите глупостей. — Так я следую за вами? — переспросил я его и чуть дернул за руку, желая смотреть в глаза.       Вместо ответа он прижался ко мне, сжал холодными ладонями мои щеки, и когда я уже подумал, что мы вот-вот соприкоснемся губами, быстро отпрянул и махнул мне рукой. — У вас есть выбор, Владимир Александрович, — кричал он так громко, что голос еще какое-то время висел в сводах арки, — вы или следуете за мной, или вы самый настоящий трус.       Прекрасно понимая, что это провокация, я сорвался с места и побежал за ним, потому что я был кем угодно, но только не трусом.

***

      После той светлой ночи мы едва ли расставались. Встречались вечером, пили чай в приемной и отпрашивались на всю ночь. Пили много вина, сидели на причале, мочили ноги в холодной воде и всегда громко разговаривали. Дмитрий был прав — чужое мнение совсем неважно. Мне рядом с ним было лучше, чем с кем-либо еще. А еще я всегда держал его за руку.       Случилось у нас попасть под сильный дождь. Холодный такой ливень, который обрушился на город огромными каплями посреди знойного дня. Мостовая парила, камни все еще были горячими, от домов исходил жар, а мы стояли посреди города, держали друг друга за руки и были предельно счастливыми. Сняли обувь и бежали домой, не боясь казаться безумными.       В покоях Дмитрия я скинул с себя мокрый насквозь сюртук, небрежно бросил его на пол и внезапно был схвачен за пояс. Ледяные тонкие пальцы забирались словно в душу и каждый раз сжимали сердце. Я накрыл его кисти своими ладонями и прижался лбом ко лбу. — Вы не замерзли, душа моя? — шепотом спросил я Дмитрия, а он лишь улыбнулся мне. — Я бы не хотел быть виновником хвори Вашего Высочества. — Боишься за меня? — снова смеялся он. — Думаешь, что я захвораю и погибну всего лишь от какого-то дождя? И что же будет дальше? — И тебя у меня не будет, — ответил я, не задумываясь. — Или для Вашего Высочества это не аргумент?       В ответ он погладил мое лицо ладонями, а я едва сдержался, чтобы не прикоснуться к ним губами. Дмитрий приблизился лицом к моему лицу, коснулся дыханием щеки и прошептал в самое ухо: — Я всегда у тебя буду. Ты же не думаешь, что найдёшь другого такого же? — Я не найду, — тем же шепотом отвечал я. — Я даже искать не буду. — А вдруг он будет нормальный?       Тут я действительно рассмеялся и крепко обхватил Дмитрия за пояс. — И что я с нормальным делать буду?       Он хохотал вместе со мной, пытался щекотать мою голую спину, ерошил волосы и все так же близко прижимался, но не разрешал себя поцеловать. — Не бойтесь, ваша Светлость, — горячо выдохнул он мне в щеку, — вы от меня не избавитесь. Вы уже познакомились с моим папа, и вам больше ничего не страшно.       А я совершенно не боялся. Он заряжал меня уверенностью, невиданной ранее страстью и даже любовью. Любовью не только к нему, а вообще ко всему. Я оставил попытки хоть раз поцеловать его, просто обнял, вдохнул запах мягких волос и едва в прах не рассыпался, когда его невероятно мягкие губы коснулись моей шеи.       Словно сама нежность прикасалась к моим щекам, к кончику носа и даже к закрытым векам. Я ему просто позволял и стоял, почти не шевелился. — Что ты мне предлагаешь, душа моя? — едва вымолвил я, когда смог вдохнуть, не боясь упасть.       Тогда его ловкие пальцы коснулись пояса моих брюк и нырнули за нее. — Предлагаю раздеться, — притишенно отвечал он, тщетно пытаясь стянуть мои мокрые брюки.       Я не стал спорить и просто помог ему это сделать. Уже стоя полностью обнаженным посреди комнаты, я прикрыл глаза и вскинул голову, позволяя мягким губам вновь трогать мою шею. Плавясь под прохладными руками, я не заметил, как Дмитрий выскользнул у меня из рук и опустился на колени. Даже в тот момент я не сказал ни слова. Нащупал рукой шелк его волос и еще крепче прикрыл глаза. Едва вздрогнул, когда кончик его носа скользнул по моему бедру, а затем губы оставили короткий поцелуй у самого паха.       Я упал на колени перед ним, схватил за голову и прижал ее к своей голове. Держал крепко и пытался сцеловать запах дождя и улицы с его волос. Я просто не мог им надышаться, и от этого сильно кружилась голова. От волнения я нелепо тыкался носом в его щеку, а когда наконец тронул смазанным поцелуем губы, то уже не смог остановиться.       Он уронил меня на спину, целовал и до боли сжимал кожу на моих плечах, царапал шею, хватал за волосы, а я едва не плакал. Зажмурился и продолжал его целовать, словно от этого зависела моя жизнь. Тогда я поклялся сам себе, что сохраню его навсегда, буду любить и беречь от всего.

***

      Каждый раз, когда я думал о Дмитрии, на ум приходило только одно слово: безумный. Именно таким я видел его в дни нашей службы, да и вообще всегда. Он редко заботился об опрятности внешнего вида, мог появиться на построении в расстегнутом кителе, мятой гимнастерке или просто без сабли. Я же, напротив, не мог себе позволить даже маленькой складки на брюках.       Дмитрий из раза в раз получал выговоры, дисциплинарные взыскания, но это его слишком мало волновало. И всегда он неизменно хитро смотрел на меня. А еще ему были неведомы какие-либо правила — Ваша Светлость, — его шепот всегда рассыпался мурашками на загривке, — насколько сильно вы мне доверяете?       Я млел от его заговорщического «Вы», и это самое «Вы» быстро превратилось в особую форму флирта. — Слово Вашего Высочества для меня закон, — я откинулся на спинку стула.       Мы находились на обеде, окруженные сослуживцами, но когда Дмитрий вот так шептал мне на ухо, я думал, что мы одни. — Обещаете не задавать вопросов, Ваша Светлость? — продолжал горячо шептать Дмитрий, положив мне руку на плечо. — Сегодня вечером возле парадных ворот. — Вечером мы заступаем в караул, — попытался я ему возразить, но Дмитрий остался непреклонен и покачал головой.       Мне даже показалось, что прежде, чем отстраниться, он мазнул по моей щеке губами.       Вечер наступал стремительно, и меня одолевала дрожь. Я заступал в караул в состоянии полудремы, и все вокруг было похоже на сон. Воздух был влажным, густым, и вся моя гимнастерка через жалкие минуты вымокла насквозь. Грудь сдавило горячим паром, а сладкий запах цветов мутил разум подобно ядовитому дурману. Все быстро стихло, и единственным нарушающим тишину звуком было мое собственное дыхание.       Вдруг мимо меня проскользнула небольшая тень, будто махнула мне рукой, и едва я успел заметить, как она скрылась за парадными воротами. Я сразу узнал негласный знак. Размышлять долго не пришлось: оставив свой пост, я бросился за тенью.       А когда оказался рядом, меня толкнули к позолоченной решетке и жадно поцеловали. Безумный. Дмитрия нельзя было спутать ни с кем, его всегда выдавал особенный запах тела. Если же никакого запаха не было, тогда безумным был я, потому что чувствовал его.       Я обхватил Дмитрия за пояс и вжал его в себя, почти грубо хватая его одной рукой за горячую шею. — Ваша Светлость, вы ставите императорское слово выше воинского устава, — горячо проговорил он мне в губы. — Слово офицера превыше всего. Я обещал Вашему Высочеству, — тут же нашелся я с ответом.       Дмитрия мой ответ удовлетворил. Его руки взметнулись вверх, и я почувствовал, как мои глаза накрыла мягкая ткань. — Помните, что вы обещали доверять мне, — звучал голос у моего уха, а пальцы Дмитрия тем временем сделали небольшой узелок на моем затылке, чтобы полоска ткани не упала.       Дмитрий редко посвящал меня в свои планы, и я уже успел привыкнуть к этой его черте. Он решительно потянул меня за руки, увлекая за собой. Его ладони были прохладными от волнения.       Густой поток ватного воздуха окружал меня, и я слышал сбивчивое дыхание Дмитрия. Он крепко держал меня за руку, двигаясь куда-то быстрым шагом. Когда душный воздух разрезали нотки неприятной кислоты, я дернулся. Дмитрий тоже остановился. — Вот мы и на месте.       Повязка упала с моих глаз, и передо мной предстал старый шумный кабак. Но Дмитрий, поймав мой недоумевающий взгляд, начал торопливо объяснять. — Здесь мы можем абсолютно ни от кого не скрываться, — он сжал мою ладонь, кивая на пеструю толпу галдящих людей. — Это место принадлежит моей знакомой леди Саре. И никто, кроме нее, не умеет так хранить секреты.       Дмитрий мне хитро подмигнул, а возле него уже, словно из ниоткуда, возникла разодетая женщина с алой помадой на губах. Она расцеловала Дмитрия в обе щеки. Ее смоляные волосы не теряли своего блеска даже в тусклом освещении кабака. — У меня всегда найдется комнатка для вас, Ваше Высочество, и вашего друга, — цыганка впилась в меня острым взглядом своих глубоких черных глаз. — Я же просил называть меня просто по имени, — Дмитрий в укор цокнул языком и указал на меня. — Это Его Светлость князь Владимир Александрович. Мой Владимир.       Леди Сара проводила нас на второй этаж, остановилась возле отдалённой, не самой приметной двери и, окинув нас хитрым взглядом, от которого мне стало слегка неловко, удалилась, пожелав приятной ночи. Дмитрий, дождавшись стука её каблуков по лестнице, ведущей вниз, втолкнул меня в комнату и поспешил захлопнуть за собой дверь. Он не дал мне произнести ни слова, как вновь впечатал меня в стену, вцепился в воротник моего кителя и резко потянул его вниз с плеч.       Из-за него я сорвался, заразился порывом и ощутил на языке вкус его безумия. Дмитрий как вечно сжатая пружина, готовая в любой момент ужалить, выстрелить, передать все внутренние импульсы. Во время наших ночей я как будто раскрывался заново, а точнее, позволял раскрывать себя — руками и губами Дмитрия. Пока я не прикоснулся к его телу, я даже не подозревал, что страсть может переполнять настолько безгранично бешено и так необузданно. Но Дмитрий словно жил в этих страстях всю свою жизнь и охотно делился ими со мной.       Наша ночь была с пряно-горьким привкусом красного сухого вина. Дмитрий не знал меры даже в вине: он часто перебирал, и я едва успевал остановить его. Сам я предпочитал либо не пить вовсе, либо пить слишком мало, и Дмитрий регулярно припоминал мне это, как будто обижаясь.       Глубоко за полночь Дмитрий, хмельной от страсти и вина, сидел на моих бёдрах в этой старой комнатушке. До нас доносился приглушённый шум снизу, смех и гомон, пение и звук стукающего стекла бокалов. Дмитрий вновь прижал бутылку вина к своим губам, двинул бедрами и осоловело уставился на меня. — Скажи мне, что ты мой, — он наклонился ко мне, и я ощутил, как кончики его волос касаются моих щек. Его губы едва трогали мои губы, но не спешили их целовать. — Твой, — покорно прошептал я в ответ, по-хозяйски держа руки на его бедрах. Я боялся, что он может свалиться, учитывая, сколько он выпил, но Дмитрий сидел ровно.       Я попытался урвать негласно обещанный мне поцелуй, но Дмитрий отстранился, выпрямляясь, и снова прижался к бутылке вина губами. — Не кажется ли вам, Ваше Высочество, что вина уже достаточно? — я нехотя убрал руку с его бедра и протянул ее к холодной бутылке в его руке. — Ты сейчас напоминаешь мне моего папа́, — он капризно фыркнул, криво усмехаясь. — Но я беспокоюсь о вас, — возразил я. — Нет нужны, я в надёжных руках, — он улыбнулся мне и легко коснулся пальцами моей руки, все еще сжимавшей его бедро.       Он какое-то время водил руками по моей груди, а я разглядывал его снизу-вверх. Мы провели вместе уже немало ночей, а мне все еще казалось нереальным то, что он вот так может быть рядом и касаться меня. Я тяжело сглотнул. — Владимир, тебе не кажется, что иногда мы попусту теряем время? — вдруг спросил он. Его голос звучал ниже обычного, взгляд был отстранен, и я видел, что он о чём-то напряженно думает. — Вся эта мишура, эти бесполезные… атрибуты.       Он скинул с кровати небрежно брошенный китель — в темноте нельзя было разобрать, кому из нас он принадлежал. — Что ты хочешь сказать? — Посмотри на нас, — Дмитрий указал на себя рукой, — мы — представители высшего сословия, но вынуждены жить утайкой, — на этих словах я разглядел на его губах горькую усмешку.       Мне не хотелось ни думать, ни говорить об этом, но даже без напоминаний я понимал, к чему он клонит. Уединяться вот так, как сейчас мы могли только в каких-то отдалённых местах наподобие этого странного заведения, где все называют друг друга по имени, где чины не имеют значения и где никто никогда тебя не осудит, а личные секреты умрут внутри стен. — Есть определенные правила, которые нельзя нарушать, — с тяжелым вздохом напомнил ему я.       Дмитрий громко рассмеялся. В темноте, где я видел лишь очертания его фигуры и сияющие хмельным огоньком глаза, его смех звучал как-то зловеще. — Лжец, — он несильно толкнул меня в плечи. — Ты уже нарушил с десяток правил, сбежав со мной сюда.       С хитрой ухмылкой на губах он смотрел на меня сверху-вниз, полный довольства и чувства какого-то превосходства. Ему всегда нравилось, когда я вот так ему подчинялся, даже сам не до конца осознавая, что именно делаю. — Есть те, кто нарушает правила чаще нас, и намного грубее, — проговорил он, — но им всё дозволено. Никто не спросит у них о дисциплине, им не нужно отбывать наказание… Они даже освобождены от этих самых наказаний. Они ходят по другой земле. — Нарушать правила нельзя никому, независимо от их чина или положения в обществе, — заметил я.       Дмитрий цокнул языком и покачал головой. Он считал меня болваном. Однажды он признался мне в том, что моя педантичность выглядела такой чрезмерной, что поначалу, когда мы только познакомились, он думал, что я играю. Но узнав меня поближе, он убедился, что я следовал всем правилам искренне, ведомый каким-то внутренним голосом. Тогда Дмитрий прижал ухо к моей груди и попытался услышать тот самый голос, но не услышав ничего, кроме моего учащенного сердцебиения из-за его близости, быстро забросил эту идею. Считать болваном он меня, впрочем, не перестал. — А хочешь, я поведаю тебе о недавнем зверском нарушении правил? — Дмитрий снова наклонился ко мне, и сейчас я мог видеть гримасу на его лице. В моем ответе он не нуждался.       Я медленно кивнул для верности. — Помнишь ли ты правила, целый их свод, которые позволяли бы тебе грабить и убивать людей? — серьёзно спросил он, пристально глядя в мои глаза. — Таких правил не может существовать, — я покачал головой, огладив его бедро.       Но Дмитрий со мной не согласился. — Гласно — нет, — отрезал он, снова поёрзав на мне. Он отвернулся к окну, попытался что-то разглядеть в сумерках, и, не глядя на меня, проговорил как-то тише. — Помнишь весну?       Я не смог сдержать очередного вздоха. Не буду врать, мне не нравилось думать о произошедших событиях, не нравилось и то, как и чем они закончились. А еще мне не нравилось то, что с того злополучного апреля Дмитрий постоянно возвращался к этой теме, особенно когда собирался со мной спорить — а спорить он мог долго. — Душа моя, ты снова вспоминаешь об этой толпе разъяренных и несносных разбойников, — я устало покачал головой.       Анализировать мысли разбойников я не имел ни малейшего желания, ведь ограбивший однажды возьмет это за дальнейшую привычку. Дмитрий сверкнул глазами в темноте. — Не говори так, — шепотом произнёс он. — Ведь им было нечего есть… Ты когда-нибудь испытывал чувство изнуряющего непреодолимого голода?       Отрицать благополучие представителей нашего сословия было трудно. Однако поверить в то, что всего можно добиться лишь грабежом и насилием, я упорно отказывался. Мне не хотелось верить в то, что труд может остаться без награды, и к тому же я не раз становился свидетелем справедливой награды приложенных усилий в какой-либо области, будь то наука, сельское хозяйство или военная служба. — Ты всё не так понимаешь, — начал объяснять я, — эти люди устроили настоящее восстание. Они были вооружены. Разве можно спокойно договориться с тем, кто собирается убить тебя и едва ли не тычет вилами в лицо? — Потому что их не хотели слушать! — воскликнул Дмитрий и снова потянулся к бутылке вина. — Ты оправдываешь зверства этого старого черта Плеве? — Не смею спорить, он бывает слишком строг, однако… — Он буквально уничтожил их своими грязными руками и заставил моего брата обязать этих бедных людей платить издержки… А мой брат так просто согласился… Как же легко поставить всего лишь подпись на бумаге.       Дмитрий отказывался поймать мой взгляд, лишь продолжал пить. Мне показалось, что его ноги задрожали, и весь он как-то сжался, как будто собирался беззвучно разрыдаться, но держался, либо это были последствия вина, с которым он безбожно перебрал. — Душа моя, ты должен понимать, что наказания никогда не происходят просто так, — попытался убедить его я. — Наказание не должно лишать человека жизни и воли только лишь потому, что он просто попросил о содействии в своей беде, — отрезал Дмитрий.       В ту ночь мы больше не возвращались к этой теме. Едва начал заниматься рассвет, мы с неохотой оторвались друг от друга, Дмитрий поднялся с кровати и полностью обнаженный прошагал на середину комнаты, подбирая им же отброшенный ранее мятый китель. Если бы можно было остаться здесь подольше, если бы не чертов караул и не чертовы правила, которые я неоднократно нарушил из-за Дмитрия, я бы не вставал с этой кровати целыми днями.       Мы возвращались в тишине, крепко держась за руки. Я прислушивался к густому воздуху вокруг и пытался надышаться этим рассветным спокойствием, вдохнуть облака невесомого прохладного тумана и просто запомнить этот рассвет.

***

Весна 1904 год       Дмитрий сильно изменился, но в то же время как будто остался прежним. Сейчас, сидя рядом с ним и внимательно слушая об ужасных войнах и катастрофах, которые, по его мнению, должны произойти в будущем, я не понимал, верить ему или нет. Он всегда был странным, немного не таким, каким должен быть представитель дворянства, высшего сословия, императорской фамилии. Даже если он не носил эту самую фамилию, то все равно ни на секунду не переставал быть обладателем голубой крови. Наверное, именно это меня в нем и привлекало. Мы были очень разными, но идеально друг другу подходили.       Сейчас я ему слишком много обещал и боялся не выполнить этого. Дмитрий вынуждал меня предать страну и всех живущих в ней людей, бежать, поджав хвост, потому что будущее в ней страшное. Однако он что-то не договаривал. Он утверждал, что предательства и побега никто не заметит. Утверждал так же и то, что замечать будет некому. Меня эти его слова пугали, но Дмитрий отказывался почему-то их пояснять. На этом вопросе он постоянно замолкал.       Я сам для себя пришел к выводу, что доверять ему — странно, а не доверять — страшно. Его честные напуганные глаза не могли врать. Я чувствовал это. Это все еще был мой Дмитрий, которого я любил больше жизни, но в то же время это был кто-то другой. Кто-то, помутившийся рассудком, но страстно верующий в то, что говорит чистую правду. Я разрывался внутри буквально на мелкие кусочки, у меня сжималось сердце, но каждый раз я говорил. — С тобой. Я уеду только с тобой. Если будет нужно, то мы это сделаем, — твердо обещал я ему, коснулся его лица ладонями и приблизился, чтобы от бессилия прижаться лбом к его лбу. — Я обещаю, что буду беречь нас обоих, — шептал он и прикрыл глаза. — Я просто не могу поступить иначе, потому что знаю. Все знаю. Я не могу это изменить, но могу постараться избежать. Будет трудно, Владимир, мы будем одни, и мы будем обычными людьми. От наших чинов останется лишь воспоминание. Ты просто должен это принять, пока есть время. Отказаться от всего. Сможешь ли ты?       Он не спрашивал, его голос умолял меня, и я это прекрасно понимал. Я закивал и коснулся губами кончика его носа. Я смогу. — Мы сможем, — шепотом ответил я, нисколько не сомневаясь в своих словах.