Миф о Царе Сизифе

      Сизиф — Царь города-порта Коринфа — жил на земле уже довольно долго. Успел он разжиться и хорошей должностью, и благодатной землёй, и большим поместьем. Женился на хорошей девушке из благовоспитанной семьи, что во всём поддерживала его и помогала во всех начинаниях. Обзавёлся здоровыми и сильными сыновьями, способными продолжить его дело и укрепить позиции своего города. Разве что не было у него дочерей, чьими усилиями и выгодными союзами он мог бы упрочнить связь с другими полисами, но и это уже было ему не важно на старость лет — и без того многого он добился, и без того много союзов заключил.       Но ни одно живое существо не могло просуществовать на свете дольше того срока, что отмерили ему мойры. А срок жизни Сизифа уже давно подходил к своему заветному концу.       Вот потому Танатос и пришёл по его душу одной тихой летней ночью.       Небо тёмное, иссиня-чёрное, словно бархатное полотно. Своим зорким белёсым оком рассматривает засыпающую Элладу Селена в окружении безмолвных созвездий. Где-то там средь немых сияющих звёзд, своих сестёр, прячется и прекрасная Майя…       Танатос скрывается во мгле ночи, его чёрные, подобно водам Стикс, крылья не видны во тьме. Лишь меч его блистает подобно светящим высоко на небосводе звёздам, но тут же его блеск теряется в свете луны.       Бог Смерти спускается в небольшой сад. Низенькие деревца лавра и мирты приветливо машут своими длинными ветвями, будто бы зазывают юношу в свои сети. Но Танатос не обращает на них не малейшего внимания. Его тёмные глаза, словно две глубочайшие бездны, осматривают окружение со свойственным столь древнему бессмертному существу равнодушием.       Ни одна ветка не хрустит под ногой юноши, когда он идёт по мощёной плитами дороге, расположенной меж двух широких аллей. Его просторный чёрный хитон, подпоясанный широким кожаным ремнём с ножнами и закреплённый фибулами на плечах, едва заметно покачивается от дуновения ветерка.       Танатос медленным шагом проходит всю эту аллею и выходит прямо к парадному входу. Его чёрные крылья, до этого сложенные за спиной и выглядящие как широкий тёмный плащ, внезапно развеиваются подобно густой туманной дымке. На лопатках Бога, не прикрытых тканью одежд, остаются лишь маленькие пушистые пёрышки.       Юноша без труда отпирает тяжёлую деревянную дверь и ступает на устланный циновкой пол. Он не смотрит по сторонам, не утруждает себя разглядыванием интерьера. Не занимает Танатоса и громадный мраморный зал, отстроенный на манер зала в храме. Юноша, не замечая, кажется, ничего, идёт по просторным коридорам, вовсе не оглядывая малые комнатки. Останавливается он лишь перед господской комнатой, проём в которой был прикрыт — наверняка дорогой — деревянной дверью.       Через долгое мгновение Бог протягивает руку к железному кольцу на двери и тянет за него. Дверь поддаётся довольно легко, и перед юношей предстаёт довольно просторное помещение, освещённое десятком развешанных по стенам факелов. Пламя в них причудливо колыхается и покрывает красноватым светом всё вокруг: расставленные неровным кругом лежанки, возлежащие на них подушки, стоящие в центре невысокие столики, расположенные на них глиняные кувшины, кубки с вином и чаши фруктов.       На одной из подобных лежанок возлежал довольно взрослый мужчина, одетый в белый хитон, прикрытый ровным полотном голубого гиматия, расшитого по краю золотистой лентой. Русые волосы мужчины уже давно приобрели почтенную седину, как и его борода. Его серые глаза, перенимающие от пламени факелов ораньжеватый оттенок, со всей внимательностью рассматривают представшего перед ним гостя.       — Приветствую, о, великий Проводник Душ, — шепчет Сизиф, даже не потрудившийся подняться со своего ложа.       Танатос не отвечает мужчине, но смотрит так пристально, будто саму душу пытается рассмотреть сквозь плотскую преграду. Юноша с прежней лёгкостью и аккуратностью закрывает отворённую дверь и широким — едва ли не совсем беззвучным — шагом проходит в середину комнаты, останавливаясь лишь перед стоящим в середине столиком.       — Я понадеялся перед кончиной хотя бы поболтать, но, похоже, смерть постигнет меня в тишине, — усмехается Сизиф, приподнимаясь на лежанке и усаживаясь на неё.       Бог вновь не удостаивает мужчину ответом. Он всё так же пристально рассматривает представшего перед ним Царя Коринфа. Бездна его глаз, кажется, поглощает всё вокруг подобно разрастающейся черноте Тартара.       — Что ж, я даже не знаю, как происходят подобные ритуалы, — вновь усмехается Сизиф. — Не могли бы Вы разъяснить хотя бы, что мне нужно делать?       Кажется, и на этот раз юноша не ответит, но внезапно тишину помещения прорезает его тихий спокойный голос:       — От Вас не требуется вовсе ничего, я сделаю всё самостоятельно.       Сизиф на это лишь улыбается шире и тянет руку в складки гиматия, откуда выуживает тонкую золотую цепочку. На конце её сверкает совсем небольшой кулон из синего агата, что в красноватом свете факелов отливает фиолетовым.       Взор Танатоса отчего-то теряет прежнюю холодность. В бездне его глаз не остаётся той гнетущей темени, и в ней проявляется совсем уж незаметная тень беспокойства вперемешку с любопытством.       — Откуда это у Вас? — шепчет Бог Смерти, вовсе не меняясь в лице.       Мужчина на это пожимает плечами и легонько взмахивает рукой — мол, не важно, как цепочка у него оказалась. Глаза его смотрят на юношу всё так же пристально, но теперь в них видится вовсе не прежнее, кажущиеся безрассудным, веселье, а лёгкая хитрая усмешка.       — Разве важно, как именно я её раздобыл? — совсем уж неприкрыто смеётся Сизиф. — Не более ли тебе важно, как получить её обратно?       Юноша едва заметно поджимает губы и хмурит брови. Оттенки эмоций на его лице настолько приглушённые, будто бы размытые чернильными водами мертвенной Стикс.       — И как же тогда я могу забрать эту цепочку у Вас? — шепчет юноша, в недвусмысленном жесте оглаживая пальцами рукоять меча.       Мужчина вновь усмехается, вовсе не пугаясь чужой немой угрозы.       — Разве так заключаются сделки? — спрашивает Сизиф наигранно весело. — Не лучше ли ведь решить всё мирным путём? Тем более, эта цепочка досталась мне в равно заключённой сделке, так почему же отдавать её я должен лишь только за угрозы?       Танатос кивает, кажется, лишь спустя целую вечность и убирает наконец-то руку от гарды своего меча. Юноша устало вздыхает и спокойно повторяет, но уже без былой враждебности:       — Как я могу получить у Вас эту цепочку? Вы хотите её на что-то обменять?       — Я буду согласен обменять эту цепь только на ещё одну неделю своей жизни, — мягко говорит Сизиф, будто бы не он сейчас так нагло ставит условие самому Богу Смерти.       Танатос, кажется, вовсе не удивлён подобной просьбой. Лицо его не выражает ничего кроме былого раздражения.       — Я согласен, — холодно отвечает юноша.       — Подождите, подождите, многоуважаемый Проводник Душ, — весело тянет мужчина, склоняя голову в сторону. — Это ведь ещё не все условия. Эту цепочку Вы можете получить лишь как оковы. И Вы, о, страшнейший Танатос, должны будете остаться в моём доме до тех пор, пока кто-то из Божеств не обратит на Ваше отсутствие свой зоркий взор.       На этот раз во взгляде Сизифа мелькает прикрытая пеленой наигранного бахвальства нерешительность. Он явно не уверен в том, что эта фраза сыграет ему на руку, в том, что Бог Смерти и правда согласится на его условия, но красноречие и мнимая уверенность так редко подводили мужчину в его планах, что он всё равно решается поставить на них.       — Я согласен, — вновь не распыляясь на слова, говорит Танатос.       Сизиф не верит своим ушам и с удивлением осматривает Бога, что так просто принял условия смертного. Наверное, это и есть прекрасное Благословение Гермеса, потому что никак иначе подобную удачу описать нельзя.