Миф о Царе Сизифе

      — Смехотворно, — сквозь зубы цедит Арес, размеренным шагом ступая по ровной глади мраморных плит.       Мимо высокого широкоплечего мужчины пробегают служанки и придворные — юные рабыни, одетые лишь в бежевые хитоны, подвязанные плетёными верёвками. Они несут в руках грязные одежды Господ, чаши с фруктами, блюда с едой, корзины с подношениями и будто бы даже не замечают высокую массивную фигуру, планомерно продвигающуюся по длинной зале, что в отсутствии гостей превращалась лишь в незатейливый коридор для прислуги.       Свет зажжённых факелов освещает огромное помещение, бликами оседая на гладком мраморе высоких колонн, тенями и отсветами играя на расставленных вдоль стен скульптурах и плафонах. «Тёплый» свет свечей золотит желтоватый металл пластин доспеха, что тихонько позвякивает при каждом шаге мужчины, и блистает на красной ткани гиматия, накинутого поверх доспеха.       Золотистые отсветы оседают на тёмно-коричневых волосах воина, кидают блики на его карие глаза.       — Неужто Танатос, и правда, сам не выберется отсюда без моей помощи? — вновь с заметным раздражением высказывает свою мысль Арес, уже ступая в новый более узкий коридор.       На него по-прежнему никто не обращает внимания, хотя облик мужчины так и кричит — пред Вами стоит Божество! Но ни один раб или слуга из прислуги Сизифа не может разглядеть его сквозь непроглядные чары.       — Может, Сизиф нашёл цепи, способные удержать в плену саму Смерть? — вновь шепчет Арес, шагая по тёмной лестнице, уходящей в самую глубь дворца Сизифа.       Ступени из неотёсанного камня с неприятным скрипом встречаются с подошвами кожаных сандалей. Полутьма кутает причудливый коридорчик в своё непроглядное пуховое одеяло так, что дверь, которою оканчивается узенькая лестница, нельзя было рассмотреть.       Арес тихонько фыркает и щурит глаза.       — Неужто всё так просто? — заметно хмурясь и недоверчиво осматривая дверь, шепчет мужчина, прежде чем потянуть за обветшалое деревянное кольцо, что заменяло двери ручку.       Тьма всё сильнее сгущается, становится почти что непроглядной. И Богу требуется несколько долгих мгновений, чтобы привыкнуть ко мраку и рассмотреть совсем уж незаметную фигуру в самом углу небольшой, но довольно длинной тёмной комнаты, что являлась то ли кладовой, расположенной в глубине невысокого холма, то ли складом для домашней утвари, то ли винным погребом. Прямо напротив лестницы ровным рядом располагались тяжёлые деревянные двери, закрытые на засовы — ну точно погреб.       Мужчина ступает в самую глубь помещения. Фигура, что представала перед ним лишь своими нечёткими очертаниями, теперь складывается во вполне ясный силуэт прекрасного юноши, сидящего в самом углу комнатки.       — Танатос? — едва слышно зовёт Арес — кричать не было смысла, Бог Смерти в любом случае услышит его.       Крепкий стан юноши не был лишён угловатости и отроческой стройности, но вся эта юность была лишь обманкой — Танатос уступал Аресу в росте лишь на полголовы, не более. Тёмные, словно непроглядная гладь ночи, волосы ниспадают на его глаза, застилая взор. На чужой оклик он, кажется, и вовсе не обращает внимание.       Юноша сидит слишком уж расслабленно, спиной прислоняясь к неровной поверхности каменной стены. Чёрный хитон прикрывает его бёдра, он подвязан лишь широким кожаным ремнём с ножнами на поясе и закреплён фибулами на плечах. Кажется, будто бы Танатос просто присел отдохнуть после долгого изнурительного дня, вот только тонкая золотистая цепь, сковавшая запястья юноши, слишком уж красноречиво демонстрировала его статус пленника.       Арес присаживается перед заточённым на колено и старается рассмотреть его ещё внимательнее.       Привычные чёрные крылья со своими жёсткими длинными перьями не были сложены за спиной Танатоса. Стальной ровный меч, что обычно покоился в ножнах, подвешенных на поясе юноши, теперь лежал близ его ног — клинок его блистал во тьме странным блеском.       — Приветствую, братец, — усмехается, Арес.       Его карие глаза со всей присущей воину внимательностью осматривают прекрасного пленника. Танатос не шевелится, не дрожит и даже не поднимает на освободителя взор.       — Нужна ли тебе моя помощь? Или сам сможешь выбраться? — Арес вовсе не хочет упускать момент, чтобы немного посмеяться над кем-то — его самовлюблённая натура требует потешить себя просьбами и мольбами.       Но юноша вновь был невозмутим — впрочем, как и всегда. Но теперь Танатос хотя бы соизволил пошевелиться — он протягивает вперёд связанные золотистой цепочкой руки и вновь замирает, но взгляда так и поднимает.       Арес лишь качает головой — Танатос никогда не отличался разговорчивостью, да и на эмоции он обычно был слишком уж скуп. Мужчина тянется к ножу, что закреплён на ремне за пазухой, чтобы перерезать острым лезвием золотые «оковы» — от меча Танатоса всё равно проку не будет.       Бог уже потянул было клинок к чужим запястьям, вот только юноша внезапно отдёргивает руки. Арес поднимает на юношу удивлённый взор и встречается со взглядом Танатоса — тот наконец-то соизволил поднять свою голову.       Глаза юноши были тёмными, словно бескрайний Тартар, коим так часто грозит Аиду Зевс. Взор Танатоса, обрамлённый веером длинных и пушистых ресниц, одновременно хранил в себе и необычайную структуру гранита, и мягкий отблеск обсидиана, и причудливый отсвет озарённого светом луны аметиста. Темень и мрак всего мира затаились во взоре Смерти…       — Не режь цепи, — глухо шепчет юноша. — Прошу, распутай их со всей аккуратностью.       Голос Танатоса, тихий и бархатистый, был уж слишком глух и до странного ровен.       Арес заторможено кивает и с прежним усердием вглядывается в лицо юноши — отчего-то поведение неуклюжего пленника казалось мужчине странным. Но, не найдя никаких признаков чужого недовольства или смятения, Бог принимается развязывать столь ценные путы.       Цепочка поддавалась с трудом. Крупные мозолистые пальцы уже бывалого воина плохо справлялись с мелкой и кропотливой работой, но Арес старается со всем усердием и старательностью, так ему не свойственным. Золотые звенья тихо позвякивают в руках, по одному мягко оседают на выложенный каменными плитами пол.       А Танатос так и не отводит взора своих прекрасных обсидиановых глаз, всё смотрит и смотрит, разглядывая что-то совершенно непонятное на лице и во взгляде Ареса, сосредоточенного на крепко скованной цепи.       — Как попался-то? — интересуется мужчина дабы как-то разбавить тишину, повисшую в тёмном помещении.       Юноша отвечает не сразу. Он еще несколько долгих мгновений задумчиво рассматривает склонившегося перед ним воина, прежде чем, наконец, ответить.       — Сизифу удалось раздобыть эти золотые цепи, — слишком уж кратко и лаконично поясняет Танатос.       Арес вновь устремляет на неудавшегося пленника свой взор и принимается выискивать на чужом совершенно беспристрастном лице хоть какой-нибудь признак еле заметной эмоции. Но вскоре мужчина решает бросить это гиблое дело, ведь лицо Танатоса, кажется, и вовсе не может выражать оттенки его настроения.       — А откуда он их раздобыл? — понадеявшись на удачу и хорошее расположение духа юноши, спрашивает Арес.       Танатос молчит, то ли не желая раскрывать этой сокровенной тайны, то ли вовсе не зная ответа на этот вопрос. А потому в комнатушке вновь повисает гнетущая тишина, нарушаемая лишь звяканьем почти развязанной золотой цепочки, что сплелась в какой-то очень уж замысловатый узел.       Мужчина с прежним усердием принимается за распутывание чужих «оков», которые намного легче было бы просто перерезать кинжалом, и те рухнули бы на пол, лишь тихонько позвякивая своими золотыми звеньями, но это — лишь мечта, фантазия, которой не суждено было исполниться. Сейчас же Арес, не отвлекаясь на рассматривание чужого лица, аккуратно и старательно развязывает цепь, которая теперь почему-то казалась Богу слишком уж знакомой. Особенно небольшой кулон с синим агатом, что завершал один из концов цепочки.       Аполлону с Дионисом уж точно не нужны такие тонкие и мелкие цепочки, как, впрочем, и большинству других Высших Богов. Может, это одно из украшений Афродиты? Нет, нет, она редко носит простые тонкие цепочки, не украшенные хоть какими-нибудь драгоценными камнями, хотя золото Богине Любви всё же к лицу. Гера с Артемидой вообще не носят цепочки, ведь одной надевать подобные украшения мешают слишком закрытые одежды, а другой свисающие драгоценности мешают на охоте. Гея и Деметра вовсе не желают носить украшения — уж слишком близки они к самому Началу, к самой Мгле, и потому не видят смысла в ношении подобных вычурных уборов.       Может, обладательница цепочки — Афина Паллада? Кажется, уже близко. Богиня Мудрости не любит совсем уж громоздких украшений — тоненькая золотая цепь ей, явно, больше понравится. Вот только в цепочках Арес её никогда не видел. На поле боя она никогда не выходила в драгоценностях — ей хватало своего гоплона и копья, Афина даже доспеха не носила — разве что только свой неизменный коринфский шлем. Да и великому стратегу ни к чему были украшения золотые, медные или серебряные; великие победы и удачные союзы с другими полисами — вот главные украшения Богини Мудрости.       За этими мыслями Арес даже не успевает заметить, что цепь наконец-то развязалась — её золотые звенья с характерным звоном и тихим бряканьем упали на пол. Сама цепочка была довольно длинной — её можно было несколько раз обвязать вокруг талии и использовать как пояс для хитона.       — Благодарю, Арес, — так же бесстрастно говорит Танатос, выводя мужчину из некого подобия транса.       Бог Войны поднимает на юношу рассеянный взор и ещё несколько долгих мгновений смотрит в обсидиановую бездну чужих глаз, прежде чем «отмирает».       — Не стоит никаких благодарностей, я сам у тебя в ещё большем долгу, братец, — шепчет воин, качая головой и стараясь отогнать нахлынувшее на него наваждение. — Ты, главное, больше не попадайся, а то я не всегда замечаю всякие мелочи. Это просто в этот раз те души на поле боя так нещадно визжали, что я не мог не заподозрить неладного.       Танатос как-то слишком уж явно усмехается — кривит губы в лёгкой едва заметной ухмылке, но глаза его по-прежнему выражают лишь холод и беспристрастность.       — Ты тоже не попадайся, Арес, — шепчет юноша всё так же спокойно и, заметив лёгкое недоумение на чужом лице, поясняет: — Афина бдит за своими изобретениями денно и нощно, и даже чары её разузнать не так легко. Да и воров в своих владениях она не жалует, лишь Гермесу удаётся после своих выходок не вызвать её гнева.       Танатос больше ничего не говорит. Юноша подбирает и аккуратно сворачивает золотую цепочку, подхватывает за рукоять свой меч и со всей элегантностью убирает клинок в ножны, притороченные к ремню на его поясе. Он легко поднимается со своего места — Бога и впрямь ничего здесь не держало. Юноша лишь едва заметно кивает Аресу, выражая своё почтение, и проходит по тёмной комнате.       На спине Танатоса, чуть ближе к лопаткам, не прикрытым плотной тканью хитона, виднелись мелкие пушистые пёрышки — едва заметный признак его огромных чёрных крыльев, что, по словам людей, могут покрыть едва ли не весь небосвод и затмить само солнце.       Бог Войны устремляет вслед юноше удивлённый взгляд — даже Афина не распознала своих чар, а Танатос смог едва ли не с первого взгляда. Но Проводнику Душ, вроде как, и положено быть наблюдательным.       Вот только как именно Сизифу удалось связать Танатоса, да ещё и используя столь тонкую и хрупкую цепочку? Как смог Царь Коринфа обойти наблюдательность и осмотрительность Бога? Помогал ли ему кто-то в его свершениях или Сизиф сам смог додуматься до столь грандиозного плана?       Мужчина качает головой. Не ему раздумывать над этими загадками — уж лучше с этими теориями справится Афина Паллада. Бог Войны поднимается со своего места и направляется вслед за юношей, который уже успел выйти в просторный широкий зал.