Это кончится слезами

1936. «Мать и дочь - какое ужасное сочетание чувств, смятения и разрушения. Всё делается во имя любви и заботы или их жалких попыток. Травмы матери передаются дочери, разочарования матери оплачиваются дочерью, несчастье матери становится несчастьем дочери. Как будто пуповина , соединяющая обеих, никогда не перерезалась». Сверкающий револьвер был направлен прямо под седьмую букву витрины «Аллен’с монтр», выведенную чересчур дешевым нитроализарином, определенно противоречащим навороченному и дорогому наполнению магазина. Стальные, золотые, серебряные карманные и наручные часы и совсем новые - механические от Girard-Perregaux ярко переливались на солнце через закалённое стекло, по непревзойденной осмотрительности Аллена Мартина установленного исключительно внутри прилавка, пусть оно и обеспечивало безопасность товара всего на пару процентов выше. Крепкая рука сжимала оружие, выжидая момента дернуть указательным пальцем за курок. Последние три месяца Дáллам так и жил: постоянные ограбления стали частью ежедневной рутины, а воры и налетчики заявлялись в лавки и счетные кассы как самые жалуемые гости. По величине номинала «Аллен’с монтр» превосходили только контора Джона, занимавшегося ставками на лошадей, и городской банк. Согнувшаяся в спине фигура пряталась под крышей зелено-голубого «Крайслера». Ровно в полдень четверга Аллен Мартин выходил в трактир на соседней улице забрать расчет у арендатора, забегая к Джону за очередной порцией прогноза на недельный сезон скачек. В эти 20 минут за часовой коллекцией не наблюдало ни души, не считая местного малолетнего оборванца, время от времени слонявшегося из квартала в квартал. Высчитав еще секунд 30, рука, скрытая под темно-коричневой перчаткой из оленьей кожи, дернула за курок блестящей рукоятки и револьвер проревел: «Бум!». Яркие блики, секунду назад окрашивавшие стеклянную витрину, в миг разбежались на тысячи мелких кусочков по пыльной дороге пустынной улицы, а закаленное стекло, скрывавшее под собой дорогие циферблаты, предательски лопнуло, открыв немалое поле изобилия для чужих рук. Ржавая зелено-голубая дверь «Крайслера» тут же распахнулась, выпустив невысокую фигуру в кожаной темно-коричневой куртке, такого же цвета дешевых «денимах» и завершающей образ шляпе с низкой тульей - классическом «стетсоне» за 20 баксов. Сгрести все в мешок не составило большого труда: наученные опытом пальцы хватали все, что попало, без разбора - на черном рынке брали, что придется - и справились меньше, чем за минуту. Обчистив кассу, гибкий силуэт выбежал из дыры, что раньше была витриной, и проскользнул в машину, унося за собой шлейф пыли. Выехав за поворот в двух ярдах от разграбленного «Аллен’с монтр», автомобиль, негромко проигрывающий “Hurdy Gurdy Man” с редкими перебоями по радио, двигался еще 15 миль по запыленной желтой дороге, окруженной гранитными куполами и скалами, плавно переходящими в карьеры и каньоны. Даллам был сердцем Техаса, несмотря на то что находился на самой его окраине: огромные просторы, покрытые степными травами с изредка встречающимися деревьями, переходили на северо-западе в безбрежную полупустыню. Израсходовав полбака, машина круто остановилась рядом с разбитым пошатанным крошечным домиком, некогда бывшим зерновым амбаром, совершенно одиноким на радиус десяти фурлонгов степи. Мягкое черное покрытие из алкидной краски служило вместо крыши, но своей задачи почти не выполняло. Потрескавшиеся куски один за другим обрывались, не способные проивостоять суровому мощному ветру, треплясь словно маленькие флажочки, обнажая всё больше дыр внутрь дома. В штормовые дни дыры приходилось заделывать жестяной листовой сталью из-под консервных банок, но это не особо помогало, поэтому в тяжелых случаях спасал маленький погреб, спрятанный под кухонным столом. Маленький подпол или кладовая имелись в каждом доме на случай пыльных бурь. Последние шесть лет Даллам стал сущим адом. Будучи самым пылким и глубочайшим сердцем штата Одинокой звезды, он принял на себя судьбу беспощаднее и свирепее других городов. Август 1930 стал началом гибели тысяч семей из-за обрушившегося на степные земли катастрофического урагана. Сухой удушающий ветер, дующий из пустыни в прилегающие к ней территории, налетел и на Даллам. Днем горячий, а ночью холодный, он превратился в сильный и разрушительный вихрь. Солнце скрылось за пылью, а небо приобрело свинцовую окраску. Люди страдали от удушья, задыхаясь в комьях желтой пыли и погибали, закопанные под песчаной насыпью. Сотни людей ударились в бега после первой же бури, потеряв своих близких и родные дома. Но для оседлых поселенцев, корнями души проросших в эту землю, отрекшихся от идеи ее покинуть, такая картина стала закономерной частью жизни маленького городка, теперь представлявшего собой замеревший, спящий уголок, усохнувший и поредевший настолько, что будучи некогда одним из крупных центров штата, теперь насчитывал не более 6 тысяч жителей. И тем не менее, тут было, что ловить. Звучно хлопнув дверью ржавого автомобиля, фигура, лицо которой было скрыто под шейным платком с изображением флага Северной Дакоты, бесшумно подбежав к дому, постучала локтем по голубой облезшей двери, удерживая левой рукой звенящий серый мешок, а правой - револьвер. Выждав мгновение, сильная нога пнула и без того разваливающийся кусок дерева, и две пары глаз по обе стороны порога встретились, в упор направив друг на друга готовые взреветь револьверы. Сняв с лица повязку, девушка с острыми чертами лица и черными короткими вьющимися локонами не длиннее подбородка ювелирно нацепила шляпу на еле держащийся настенный крючок и стучащими каблуками ковбойских сапог, украшенных узорной строчкой, равнодушно перешагнула ступеньку, проигнорировав нацеленное на нее оружие. Открыв дверцу хлипкого голубого кухонного шкафчика, девушка схватила банку консервов и поставила на обеденный стол. -Ешь. Джина Монтрой всю жизнь была сдержанна и едва ли безэмоциональна, а после рождения Риз ее невозмутимый вид было почти невозможно сломать. Она смирилась с тем, что была плохим человеком, но не была готова стать плохой матерью. В конце концов, Джина вообще не планировала становиться матерью. Она прекрасно знала это дочернее чувство, когда хотелось винить собственную мать за то, какой ты выросла, за то, что унаследовала ее боль и разочарование. Джин никогда не тосковала по дому, потому что не было места, которое она могла бы так назвать. Ее дом был руинами. Так громко возненавидев за это саму себя, Джина решила, что должна опередить всех. Будто, исполнившись ненависти к себе сильнее остальных, никто бы ее не обидел. Она затыкала уши руками, закрывала глаза и зажмуривалась, желая никогда не испытывать ни злобы людей, ни их любви. Маленькая девочка заглушила в себе все так лихо, что больше никогда бы не смогла снова отыскать саму себя в своем теле. Всю жизнь ей нужно было убивать в себе что-то живое, находясь в невыносимом зуде ожидания, каждый день, каждый час, чтобы что-нибудь - что угодно - началось. Джин могла бы быть любящей и справедливой. Она была такой - долго это не продлилось: все дочери превращаются в кровожадных гончих после долгих лет зализывания собственных ран и прикусывания языка.