Это кончится слезами

-Это был просто сон, - рассмеялись нежные губы. Она, правда, искусала их до крови и ноющих ссадин, но это ничего. -Или пророчество… - ответили ей другие. Те были бледны и холодны, словно кровь никогда не приливала к ним, но, на самом деле, она просто слишком сильно их сжимала. Каждый день. Словно те стальные ставни маленького дома, чтобы шторм не проникал внутрь. У нее - наружу. -Что? - все еще улыбаясь, спросила первая, вскидывая брови. -Или пророчество. Она больше не смеялась. Солнце адски горело, будто пытаясь спалить их до основания, вдвоем, не позволив расстаться. -Так значит мы больше не увидимся? -Помолись об этом, - на этот раз смеялась вторая. По крайней мере, давя из своих мертвенных губ улыбку. Два женских силуэта мерцали в августовском зное посреди широкой дороги, окруженной с двух сторон пустотой, прорезаемой лишь желтой пылью и, лишь изредка, горными выступами из красной глины. Корпус новой, льняного цвета машины, словно позвоночник поддерживал их облокотившиеся спины и трещал нехоженными суставами и деталями. Лица обеих смотрели под ноги, а тишина нарушалась лишь глубоким размеренным дыханием. Джина уже не была похожа на бунтарку, разорившую целый город. Пыльные бури уничтожили в Далламе все живое, а пустой банк вряд ли был полезен в оставленном Богом городке на краю штата. Душа этой женщины была такой же уставшей, как и ее помятая лакричная крутка, изнуренно висевшая на таких же обессиленных плечах. С той жаркой июньской ночи она о многом сожалела и смирялась, рвалась назад и возвращалась. Но в конце концов зализывала раны тихой колыбельной, по истине же - кричащей сиреной, разверзающейся внутри нее, которая вопила, прорезая молчаливую ночь, об исповеди, о вине, о родной дочери, будто любившей ее против воли. И эта непрекращающаяся боль, порожденная ей же самой, превратила Джину из кровожадной гончей в испуганного соловья, крылья которого теперь вместо сверкающих револьверов держали горизонт, звонкий смех маленькой девочки и небо цвета оранжевого мороженого. Риз же все ждала, пока туман рассеется и можно будет голыми ногами ступить в нежные объятия матери, не замечая, как сама становилась этим туманом, и, умеревшая в старом амбаре девушка, глядящая в глаза гибели, без видов и целей на жизнь, полная в груди лишь злобы и обиды, переродилась в маленькой девочке, повзрослевшей слишком быстро. Джин не удалось спасти дочь от самой себя, и спустя десяток лет она глядела на свое отражение, смеясь и плача оттого, насколько сильно они были непохожи. -Почему ты не будешь писать мне? Наивные глаза поднялись к материнскому лицу, все жажда увидеть там что-то, похожее, хотя бы, на участие или грусть, но получая в ответ лишь слова, которых никогда не хватало. -Потому что этого будет недостаточно. -Но что мне делать? -С чем? -Со всей любовью к тебе. Куда ее девать? Взгляд Джины впервые поднялся к уже совсем не детскому лицу. Никто из них никогда не говорил о любви, держа немую дистанцию. -Отдай ее себе. Уголки ее губ поднялись, будто она только сейчас поняла, что смотрит на родную дочь. Но она не привыкла. Она никогда не привыкнет. -Может, ты найдешь себе поэта, который будет любить тебя летними ночами и писать тебе сонеты? -Меня? -Да, согласна. Идея дрянь. -Мам… - Риз повторила лицо матери, грустно улыбаясь. -Я имею в виду, ты моя дочь, но ты мне точно не нравишься. -Тебе никто не нравится. -Твой отец был ничего. Джин почти никогда о нем не говорила, и это была странная тишина. Риз словно разрешили говорить о том, что ее звонкий голос больше никогда не произнесет. -Я люблю тебя, - выпалила она. Джине вообще не нравилось сочетание этих букв. -Ты никогда не говорила- -Да, да, так что дай повисеть этому немного в воздухе - создать неприятное напряжение между нами, - смеясь, перебила ее Риз. И снова повторила. -Я люблю тебя. Очень тихо. Желая тишины в ответ. Но она не думала, что слова матери будут звучать набатом в голове всю ее будущую жизнь. -Это пройдет. . . . Удивительно, как люди - существа свободные, способные не только мыслить в невероятных пределах своего разума, но чувствовать еще глубже, непомерно, сами не понимая этих чувств, открывая миру зиящую рану посреди груди, неисцелимую, но лечащую - избрали для себя бременем испуга ночь. Время стелящейся на землю неощутимой, но вдыхаемой темноты, священного мрака, истины, выползающей из-под тени, и души - скрытной, недоверчивой, но готовой прочувствовать эту истину, обмякая и слабея перед величиной ночной тиши. Она страшна, но лишь тем, как могущественна перед людским сопротивлением проникнуть вглубь его естества. Окутывая своими тонкими, такими нежными волосами, она проникает в мысли, чувства, в самую кровь, предательски обманывая, исчезая с восходом солнца, но снова и снова повторяя ритуал лжи и коварства каждые сутки. И со всей своей притворной искренностью, такой невозможной, но истинной, лишь она - спасение для многих, лишь она - последняя нить, удерживающая иссыхающую человеческую душу, последние объятия, такие крепкие, теплые, сжимающие до хруста костей и разгоняющие кровь по жилам еще хотя бы на день. Давая ничего и надежду, она тяжко нависает над головой, открывая глазу лишь луч лунного света; он пробуждает соленую влагу ото сна и обнимает невесомыми ладонями лицо, большими пальцами поглаживая щеки и словно говоря «Я понимаю». На эту самаю луну взирала пара темных глаз, мгновениями ловя льющиеся водопадом сияния крошечных звезд, вращая в голове бесконечный поток мыслей, то и дело поворачивающий в новом направлении. Тонкие ресницы почти недвижно колыхались под дуновением легкого, неощутимого прерийного ветра, гоняющего степную пыль по пустынной дороге. Повзрослевшая девушка сидела на кожаном сиденье все еще зелено-голубого автомобиля, сложив под себя ноги в неаккуратных, потертых джинсах, чем-то напоминающих местами ржавый корпус машины. Голова ее облокотилась на шатающуюся дверь с отсутствующей крышей, утопая в сложенных руках. Риз не с кем было говорить. Ей хотелось разговаривать о науке, смерти, Боге, детстве, страхах и несправедливости. Но все, что она могла - это крикнуть: «Эй, природа! Ты одна?...». Прохладная мгла спасала ее, впитывала все мысли и молчаливые разговоры в голове с самой собой и другими, помогала ей дышать. Жаркие дни техасского простора уже не сменялись временами года, перерезая Риз нить спокойной жизни. Она уже не считала месяцы, а лишь ждала желанной ночи, как только вставало солнце. Дышать было трудно, из-за тронувшей когда-то легкие пневмонии, и временами Риз страдала приступами астмы, захлебываясь техасским воздухом, полным копоти и песка. Но пока она была с матерью, умереть ей никто не давал. Хотя бы из принципа. Юное лицо глядело вокруг потерянным, уставшим взглядом, роняя вес собственного тела, на старый «Крайслер». Обернувшись на спящую фигуру, свернувшуюся клубком на водительском сиденье, с накрытым шляпой лицом, Риз осторожно, насколько она могла, потянулась к бардачку, заставляя древнюю машину под собой скрипеть и ныть, словно старую кошку, на склоне лет не удерживающей собственной тяжести. Девичья рука сложилась было в черпающем жесте, готовясь откинуть маленькую крышку, еле держащуюся на своем месте, как сильная нога в расшитом нитями ирховом сапоге, временами напоминающем древнюю кельтскую башню, заросшую мхом и ипомеей, с грохотом упала на хлипкий бардачок, перекрывая Риз все пути к цели. -Я, честно, только воду взять хотела, от этой жары уснуть невозможно, - испугавшись скорой атаки, Риз начала наступление. Распахнутые большие глаза с опаской наблюдали за скрытым шляпой лицом, загадочно не произносящим ни слова. -Во фляжке ром, - промычала женщина. -А, да? - она была плохая актриса. - Так я не знала. Честное слово. Женщина, на вид лет тридцати пяти, плавным движением руки стянув с себя головной убор, подобно орлу, расправляющему серебристые крылья, уставшими, безучастными глазами взглянула на дочь и, выдержав паузу напряжения и холода, издала тихий смешок, снова прячясь под шляпой. -Ложись спать, - приказала Джина, скорее снисходительно мурлыча. -Не хочу. Я думаю о своем потерянном академическом потенциале. Почему ты не отдала меня в школу? -Я прекрасно справилась сама. Полусонный голос матери не успокаивал. Девочки обычно наивно полагают, что смогут победить своих братьев ради одобрения отца. Риз же слепо боролась со скрытностью матери, тогда как пыталась сломить саму себя, чтобы заслужить пусть не ее тепло, но доверие, прекрасно зная, что та просто привыкла так жить - в невидимой броне; но более всего ей никогда не суждено было завоевать материнской близости, просто потому, что Риз была единственной, безупречно знающей Джин. Она знала слишком много, чтобы получить что-то большее, и тем не менее, привязанность предательски поселилась глубоко внутри ее груди. Она знала, что была жестока к самой себе, но в своем беспросветном одиночестве не могла устоять и проводила целые дни, погружаясь в идиотские фантазии, иногда доходящие до молитвы. Ее мысли были непролазной терновой глушью. Они никогда не прекращались и не уходили. Только лишь становились тише в удачный день. Иронично, что, заглушая их, Риз думала еще больше, утопая в бесконечном потоке ночной ясности и «озарения». Она думала о том, как далека от реального мира, о пределах того, что осязаемо; о том, как тускло, холодно и безжизненно она существует. Но ей не нужны были ответы - она их прекрасно знала. Ей нужны были извинения, которых она никогда не получит. Но каждый раз наступало утро. . . . Безжалостный, но такой приятный ветер, развевал, запутывая в клочья, черные, похожие на летящую воронью стаю, волосы, заставляя такие же нуаровые глаза блестеть от слезинок. «Сигарета в руке-е-е-е!» Автомобиль несся по бесконечному, раскаленному от солнца пути, а девичьи руки взметались каждый раз, как еле исправное радио играло припев Рождера Фахра. «Я держусь изо всех си-и-ил! Ммм..» Насмешливо серьезное лицо подпевало громкой песне, ерзая на переднем месте машины и раззадоривая женщину рядом. Риз пела ужасно. Ужасно. Джину это не на шутку веселило, и ее серьезный вид превращался в потешливую гримасу, еле сдерживающую то ли смех, то ли слезы. Дождавшись рокового момента мелодии, переркрываемой невероятным акапельным сопровождением Риз, Джина выключила приемник, взглянув на тут же повернувшееся к ней недовольное, скорченное лицо дочери и разразилась хохотом. -Что? - усмехнулась она. -Оставь! Мне нравится, - возмутилась Риз с кислым лицом, заставляя мать повиноваться. Поющий автомобиль гнался по дороге, почти один, словно в пустыне. Округа была совершенно безлюдна, а встретить машину парочка считала к счастью. -Ой, смотри! Красный! - хлопая Джину по плечу, Риз снова скорчила уже довольное лицо, - Я же говорила: и двух часов не пройдет, - беспечно и равнодушно вскликнула она, заметив вдалеке пару блестящих от солнечных лучей фар. -Помогите! Помогите! Она похитила меня! - заорала Риз, как их «Крайслер», достиг и стремительно проехал мимо красного пикапа. -Эй! Прекрати! - потянулась к почти высунувшейся из машины дочери Джина, легонько врезав ей по лбу. -Хочешь привлечь к нам внимание? - не слушала она девичьего хохота. -Да, - округлив веки, Риз таращилась на мать. -Нет, не хочешь, - Джина снова приняла равнодушный вид. -Ты прямо как тот коп, - закатывая глаза, девочка лет пятнадцати повернулась на дорогу вперед, - В которого я влюблена! Он так долго пытался нас поймать, почти смог! Я очень по нему скучаю… - изображая притворную грусть, Риз взглянула на мать. -Да ты что… - передразнивала ее Джина. Они молчали какое-то время, исчерпав запас веселья на двоих, и Риз углубилась в свои мысли, хотя снова не сдержалась. -Он говорил обо мне? -Кто? - Джина нахмурила брови, тут же понимая о ком речь и расслабляя лицо. -Забудь, ему больше интересен этот новый мужчина. -Какой? - сердито буркнула Риз. -Убийство в городском совете. -Да ладно! - заорала девочка, - Не может быть, это был он?! - скаля зубы, улыбнулась она, имитруя восторг. -Тот коп много говорил о нем, - подыгрывала ей мать. -И когда же он успел? - снова скорчила лицо эта энергичная, не сидящая на месте девушка. -Я приглашала его на чай. -Вау, как романтично! - трещала Риз от притворных эмоций. - И он не понял, что это ты обчистила полгорода? - вскинула она бровь, в ответ рассматривая загадочный взгляд. -Не ревнуй. -К кому?! К этому загадочному убийце? Автомобиль продолжал лететь, играя любимый припев. -Выключи это дерьмо, - проворчала Риз, еще больше хмурясь от громкого смеха матери. -Нет, мне нравится, - до неистовства довольно возразила Джин. . . . Настоящий, пробирающий до костей ветер, стал любимой памятью Риз о Южной Дакоте, ее Великих Равнинах и «Черных холмах». Было до безумия приятно после пустующих, удушающих просторов иссохшей техасской земли выбраться в царство жизни, дышащее зеленью и проливными дождями. Серые гранитные скалы пронзали перистые, почти прозрачные облака, похожие на стаю несущихся вперед канареек; сухие, необозримые белые сосны нагромождались друг на друга, укрываясь вязким мхом, словно речки льющимся по шероховатым стволам; а мятного цвета трава, только раскинувшаяся из-под снежного покрывала, едва ощутимо щекотала ноги, ослепляя глаза мерцающими капельками росы. Риз и Джина провели там пару месяцев, и для обеих это было блаженным, неповторимым временем их непростых жизней. Маленькие каникулы ненадолго вылечили их души, разрешив любить и говорить об этом. Невысокий холм поддерживал их хрупкие фигуры, словно огромная перина. Джина и Риз лежали на мягкой траве, сомкнувшись головами вместо объятий, и, зевая, глядели на ночное небо, ковыляя сонными глазами среди блеклых звезд. -Кем бы ты стала, если б у тебя была хорошая жизнь? - взирая наверх, промурчала Риз. -У меня хорошая жизнь. -По тебе не видно. -Она стала хорошей, когда я начала ее замечать. У меня есть ты. Мы путешествуем. Много денег. И тачка неплохая, - без смеху размышляла Джин, мучая от нервов свои пальцы острыми ногтями. -Да она сейчас развалится, - искривила дочь губы. -Ты в нее совсем не веришь. Эта машина еще долго проживет. А вообще, думаю, писатель из меня вышел бы ничего. -Писатель? Ты писала? - ахнула Риз от восхищения и легкого шока. -Нет, - нахмурила Джин брови, усмехаясь. - Я даже не читала. Но я много думала. Представь, ты способна творить целые миры в собственной голове. В такой маленькой голове! Ты сама! И сколько таких людей?! А есть и те, кто создают не просто миры, но вселенные, другие реальности! Если так подумать, то на какие вещи способен человек?… Но самое удивительное, что все твои фантазии - другая, лучшая, придуманная тобою реальность, соседствует с мыслями о том, как бы завтра не убить себя за завтраком вилкой в шею. -Я была бы намного счастливее, если бы вообще не думала. -Но в этом и суть! Люди пишут, чтобы вкусить жизнь дважды. Лицо Риз тронула улыбка, и ей так захотелась прильнуть к матери всем телом, но что-то удерживало - Риз давно научитась жить с этим чувством и не сопротивлялась. Наверное, так будет лучше? -А где-то, там, над океаном, светит луна… - произнесла она, вся пропитываясь грустью, стараясь дотянуться до лежавшей рядом матери, которая, казалось, была так далеко. -Хочешь к океану? - повернулась к ней Джин. Их темные и глубокие, как черные дыры, наполненные намного большим, чем кажется на вид, глаза встретились - никогда они не были еще так близки друг к другу. -Да… Было бы славно когда-нибудь его увидеть. Он красивый? Океан. -Не знаю, - вновь взглянула на небо Джина. - Я бы тоже хотела посмотреть. Хочешь, поедем? -Хочу, - рассмеялась Риз. Она знала, что не поедут. -Значит, поедем, - улыбаясь, утвердила мать. -И все-таки, тебе стоит начать писать. Не зря же ты появилась на свет. Раз это то, чего ты долго хотела и, может, хочешь до сих пор, у тебя всего одна жизнь, чтобы начать, - после долгого молчания проговорила Риз, не глядя на мать и будто болтая сама с собой. -Мы вообще появились на свет из огромной династии людей, которые никогда не должны были заводить детей, но все равно завели, - поднимаясь, ответила ей Джина. - Не стоит, - улыбнулась она и решила забыть об этой ночи. Они лежали под открытым, нависающим сверху, небом, все их существо впервые не болело и они надеялись, что, когда-нибудь, смогут сказать, как дороги друг другу. Они могли бы. Просто слишком сложно. Джина, если и была воспитана, то только в том типе христианства, которое основательно поселяет мировоззрение, что вы в корне никчемны, некомпетентны и злы, и не имеет значения, как сильно ваши родители говорят, что любят вас, или гордятся вами, потому что реальность, окружающая вас каждый божий день, до ужаса противна этому. А у Джин не было даже первого. Она училась не принимать похвалу, потому что была убеждена, что не заслуживает ее; слова «молодец» или «я горжусь тобой» несли в себе посыл «но гордиться собой грешно» или «но ты не должна забывать, что по своей сути ты никчемна и зла». Джина позволяла добрым словам отскакивать от нее, как от кирпичной стены, потому что их принятие означало, что она дурна и страстна. Отказ от любви стал своего рода механизмом выживания. «Но твои родители такие милые, такие добрые и отзывчивые. Почему ты так испорчена, почему так ненавидишь себя? Почему ты ведешь себя, как жертва насилия, если тебя никогда не обижали?» Стараясь избавить от этого родную дочь, Джина слишком усердствовала и усердствовала неправильно. Так сильно, что получила прямо противоположный результат. . . . -Куда мы едем? - спросили розовые девичьи губы, жуя зеленое яблоко, несясь против ветра по Межгорному плато. -В Херфорд, - сухо ответила женщина. Черные короткие волосы ее падали на лицо, перекрывая вид на дорогу, а потертая кожаная куртка придавала харизматичный вид, который итак не сходил с женского образа. -Серьезно?… Там же скука смертная. И воровать нечего. Ни банков, ни магазинов. Там даже людей нет. Или мы решили посадить огород на заброшенной Господом-Богом земле? -Мы едем к моей матери. -Чего? - во весь голос захохотала Риз. -Не может быть! Но, я думала, ты появилась на свет из морской раковины на берегу Флорентийского берега! «Рождение Венеры» на яву! - горланя, вытаращила она глаза на мать, сосредоточенно глядя в ее лицо. -Хватит, - Джине было не до смеха. Риз затихла, ерзая на автомобильном сиденье, но не переменила тему, боясь, что вот-вот замкнется от недовольства матери. -Зачем? - спросила она, принимая суровый вид. -Узнать, как у нее дела, - раздражительно кинула Джин, слыша в ответ дразнящую насмешку. -Ха-ха, очень смешно, - обнажила Риз зубы. -Она, кажется, тебя убить пыталась? Как мило с твоей стороны, - повернулась девочка к матери с ласковым лицом. Женщина лишь глубоко вздохнула, и автомобиль стремительнее полетел вперед. . . . -Мам… Мам?! Что с тобой? Это что? -Все нормально, - с сумасшедшими глазами, пытаясь успокоить дочь, Джин приближалась все ближе к ней, стараясь прижать к себе. Кровь, несомненно, одно из самых лучших нарядов. -Что случилось… Что случилось?! - истерически кричала девочка лет тринадцати, пятясь от матери, словно упавшей в чан с алой краской. -Все хорошо, дорогая, все нормально. Так просто получилось. Он пытался убить меня, застал врасплох, у меня не было выбора, - с безумным лицом еле звучно тараторила Джина. -Ты что, кого-то убила? - с таким же безумным лицом глядела на нее Риз, прильнувши к стене. -Да… Да, наверное… Я не хотела… Вся в крови, будто перерезавшая целое дикое племя, женщина со спутанными волосами, напоминавшими птичье гнездо, облитое черной смолой, смотрела в пол, не осознавая где находится и что бормочет. -Тот мужчина, - подняла она глаза на дочь, - Он зашел не вовремя. Выбил у меня револьвер, я… Я не знала… -И что ты… -Он разбил мне об голову какую-то хрень, а потом, а потом, он начал душить меня и я… Я не знаю, я воткнула ему в шею какую штуку… Раз пять… А он упал на меня, и я… Ну, я ушла. -Вот так?! -Да! - возбужденно засмеялась Джина. -Ага, хорошо… Тебе надо в душ, наверное… - не отрывая глаз от матери, шептала Риз. -Да, было бы неплохо, - еще раз взглянув на дочь, женщина глубоко вздохнула и умчалась из комнаты, оставляя за собой шлейф громкой тишины. . . . Пыльный песок, словно золото, хрустел под ногами, накаляясь под лучами полуденного солнца, предваряющего малиновый пылающий закат. Грохочущий «Крайслер», трясясь под собственным весом, остановился на обочине ведущей вдаль дороги. Стройные, но совсем неаккуратные, разваливающиеся серые домики выстроились в ряд, поддерживая друг друга. Места исхудалее в Техасе найти было трудно. Один лишь взор обнимал весь город: кучка медленно рассыпающихся хижин и амбаров, школа, на вид представляющяя собой заброшенную деревянную церковь и пугающие развалины, некогда усыпленные пыльным ураганом. Больше ничего. Вся эта, почему-то еще жилая, кучка местности была окружена лишь безбрежной, безлюдной, оголенной степью - ни рек, ни животных, ни деревьев, ни даже вытянувшихся крепких глиняных скал. Оставшиеся здесь люди, словно сироты и отшельники, не поддерживали жизнь Херфорда; а были ли они? Городок слыл столь бездахынным и оставленным, что палящее солнце не спасало от пробирающего костей холода, навеваемого ужасом видимой картины. Непроглядные, суровые глаза Джины с презрением обвели округу, а ноги с отточенной походкой понесли женскую фигуру четко вперед. Две девушки будто призраки неслись сквозь полуразрушенные дома, выискивая нужный. Обнаружив цель, обе встали на дощатый порог, глубоко вздохнув и переглянувшись. Риз было уже приготовилась с опаской постучать, как вздрогнула, опереженная тяжелой материнской рукой, с размаху влетевшей в дверь, гремя по ней, будто стремясь снести ту с петель. Спустя десяток ударов дверь наконец распахнулась и перед двумя девушками предстала высокая мужская фигура, совсем не соответствовавшая миловидному юному лицу. Светловолосому парню, которому явно не мешало подстричься, на вид было лет семнадцать, но сердитое сосредоточенное лицо портило все впечатление. Джина была не в духе - вся обстановка напрягала ее суть и контролировать себя было нелегко. -Харпер Верлотт здесь живет? - грубо накинулась она на парня. -Здесь. А что вам надо? - все еще ничего не понимая, хмурился молодой человек. -Чего такая рожа недовольная? Ты кто? -А вы? -А ты? -Генри. Помогаю ей с домом. -Подрабатываешь? - допытывая парня, продолжала Джина. Ее раздраженный вид скорее пугал, чем нервировал. -Типа того. Так вы кто? -Ее дочь. Юноша подозрительно обвел Джину сверлящим взглядом и медленно отстранился, пропуская в дом. -Ладно, проходите, - И женщина, «случайно» задев плечом, толкнулась внутрь. Риз подошла ближе, так же грозно оглядывая крепкого парня, вынужденно вытянув голову вверх. -Так кто ты такой, а, Генри? - бросила девушка. -А ты? - презрительно вскинул брови молодой человек. -Ее дочь. -Тоже? -Нет, этой важной дамы, что зашла в дом, - вновь округлила Риз безумные глаза. - Я пройду? - мило улыбнулась она, толкаясь в проход и одаряя Генри еще одним ударом в плечо. Внутри дом был чуть приятнее, чем снаружи, хотя едкий, спертый запах спирта и чего-то хмельного, прочно въевшийся к намертво приклеенным бумажным обоям, жгуче проникал в нос и, наверняка, тут же впитывался в одежду; обсыпавшийся потолок трещал под весом подкованных сапог; нагроможденная повсюду мебель давила голову, а пыльный воздух так безжалостно душил горло, что создавалось ощущение, будто дом давно провалился под землю. Широкоплечая, статная фигура Джины медленно ступала по дощатому полу, изучая наизусть знакомые комнаты, все больше исчезая в глубине дома. Было душно и противно. Каждая мелочь горела в презрительных глазах Джины рыжим неистовым пламенем. Она узнала этот огонь. Так горел этот дом еще два десятка лет назад - она подожгла его. Но сейчас Джин молчала о пожаре - тревога была тиха. Она не подавала виду; может, просто лишилась инстинкта самосохранения. Лишь хотелось спрятаться от самой себя. Джина витала между желанием сгореть в этом огне до основания и выбежать вон - ее постоянная борьба между сердцем и разумом. . . . Мятые, дырявые двери «Крайслера» с лязгом захлопнулись, два женских силуэта впопыхах запрыгнули на переднее сиденье, нагроможденные тяжелыми бесформенными мешками и автомобиль со свистом унесся прочь. -Ты ненормальная! Я сказала тебе сидеть в машине, какого, к черту, хрена ты лезешь, когда я работаю?! Задание было одно: сидеть здесь и не высовываться! А если бы что-то пошло не так?! Если бы я выстрелила?! - кричала вне себя Джина, всеми силами сжимая педаль газа. Взъерошенные волны на голове спутались, в ушах гудело, а глаза не видели ничего, кроме полоски дороги прямо перед собой. -Но ты же не выстрелила… - как ни в чем не бывало возразила дочь. -Скажи спасибо! -Я хотела помочь! Подъехала полицейская машина, что мне нужно было делать?! Сидеть и ждать, пока тебя там будут мирно вязать по рукам?! -Я прекрасно справлялась до этого момента, думаешь, я не контролирую ситуацию?! - чеканя слова, Джина разгоряченно била руль автомобиля. -Прости, прости! Но мы, вроде как, работаем в команде?! Я сделала свою работу! Машина со свистом остановилась посреди дороги, чуть опрокидывая Риз с мешками вперед. Женщина с лицом Эринии, пылая от ярости, медленно повернулась к дочери, искря исступлением и ражем. -Ты моя дочь, а я твоя мать. Мы не команда. И никогда ею не будем. В следующий раз, когда захочешь мне «помочь», вспомни, что я отлично справляюсь одна и кормить лишний рот для меня пустая забота. Они долго молчали, не глядя друг на друга, и машина снова двинулась вперед. Подъехав к дому, всю дорогу проведя в тягостном молчании, Джина вдруг заговорила, разглядывая руль. -Я… В общем… Прости. -Нет, это ты прости, мне не надо было- -Спасибо, - Наконец Джина взглянула на дочь напряженными глазами. Риз ошарашенно молчала, всматриваясь в мать. -Что хочешь на ужин? - безмятежно выдала Джин. -На ужин? -Я могу приготовить нам ужин. -А-а… Спагетти? -Хорошая идея, - судорожно улыбнулась ей мать. -Я подумала, давай уедем во Флориду? Ты видела фотографии? Там невероятно. Мы… найдем там коттедж, нас там никто не потревожит. Мы будем нормальными. А деньги у нас есть. -Ладно… - осторожно кивала Риз. -Скоро станет легче, - обнадеживающе и так тепло улыбнулась Джина, но вдруг достала из-за пояса револьвер, обернувшись на шорох ворон сверху. -Хах, - нервно усмехнулась она, - это птицы, просто птицы… . . . Добравшись мерными шагами до большой, незапертой комнаты, Джина оперлась о дверной косяк, томительно и разочарованно вздыхая. Она смотрела на округленные, удивленные глаза женщины, с изумлением глядящие на нее в ответ, и равнодушно усмехнулась. -Хорошо живешь, я смотрю, - заговорила Джина, осматривая комнату. Ничего не изменилось, и это было чертовски смешно. -Что ты тут делаешь? - растерянно спросила женщина. Соломенные волосы ее еще больше потускнели, нелепо выделяя торчащие в разные стороны седые. Харпер Верлотт сидела на неубранной громоздкой кровати, свесив ноги, словно большой ребенок. -Пришла домой, ты не рада меня видеть? - издевательски нарочито бросила Джина. -Проснулась? Старая усталая женщина молча глядела на дочь в непонимании. -Я думала ты мертва. -Прости, что разочаровала, - состроила Джина грустную гримасу. -Иди вон, - отвращенно плюнула женщина. -Как грубо, - хныкая, дочь поднесла руки к груди, в скорбящем жесте. - Ночевать не буду, прости, надеюсь, ты не сильно будешь плакать. Я заберу, что мне нужно, а потом оставлю тебя в твоем райском уединении с любимыми бутылками и мальчиком-дворником. Она подошла к стене напротив, рассматривая оставшиеся желтые, пыльные фотографии. -Как мне найти отца? - нахмурилась она, не оборачиваясь к матери. -Я сказала иди вон. -Как мне найти отца? - уже громче и требовательнее скомандовала Джина, нежели спросила. -Зачем он тебе? -Хочу? И все? - гримасничала она. - Не твое дело, ясно? Просто скажи, где он. Или где может быть. -Поезжай обратно. Ты зря потратила время, - Харпер оставалась равнодушной. -Слушай, я тебя восемнадцать лет не видела, а ты все такая же жалкая. Невероятно, - пренебрежительно, отвращенно сердилась Джина. -Просто скажи и все, а? Где он раньше жил, где его семья, знакомые? Куда уехал, когда бросил тебя? -И что будет? - надменно подняла брови мать. -Мы с дочерью уедем к нему и продолжим жить нашу чудесную, счастливую жизнь. -С дочерью? -Где отец? -Он умер. -Хах, да. -Лет 10 назад, может больше. Не найдешь ты его. Заболел чахоткой. А может просто спился и откинулся в своей Дакоте. -В Южной Дакоте? -Да, в Южной Дакоте. -Не может быть. Откуда ты знаешь? -Его кузен прислал открытку. Чарли постоянно их присылал. -Где они. -Убирайся отсюда. -Где они? - Джина вплотную подошла к матери, кладя ладонь на боковой карман брюк, мокрыми безумными глазами таращась на седую женщину, больного, исхудалого, измученного вида. Та открыла прикроватную тумбочку и достала сухими руками стопку хаотично сложенных бумаг. Джина выдернула у нее кучку мятых открыток, изучая одну за одной, сдерживая слезы. Нужно было дышать. Джина смотрела в окно запущенной, обшарпанной комнаты пустыми глазами, не обращая внимания на Харпер, и понимала что упустила последнюю надежду. Голова казалась такой тяжелой и сваливающейся с плеч. Она стояла, облокотившись о какой-то деревянный шкаф, запрокинув голову. -Он и тебе отправлял открытки. Твой отец, - собралась с духом женщина, взирая на дочь будто несчастными, но скорее стеклянными глазами. Она достала из-под кровати еще одну бумажную пачку, обернутую бечевкой и дерганно протянула Джине. Весь оставшийся день Джина и Риз провели в машине с видом на техасскую пустыню и разваливающийся ненавистный дом. «Моя маленькая лодочка! Плыви по морю и ничего не бойся! Не дай волнам утащить тебя в глубину, пока не исполнишь свои опасные, полные приключений мечты!» «Прости за все. Дочурка, прости, прости меня. Сейчас о многом жалею. Каждый день хочу вернуться в то время, чтобы остаться там навсегда, с тобой» «Не скучай, заботься о маме. Скоро приеду. Будем лежать с тобой на траве, босиком, смотреть на облака, проплывающие мимо, распускать тысячу одуванчиков по всему лугу и считать падающие листья с деревьев, убегая от пчел» «Солнце мое, я синь, синь как море. Так же несчастен без тебя» «Любовь моя! Скоро тебя заберу из этих ужасных мест! Заживем вместе у тети Мари, ей уже не терпится потрепать тебя за щеки. Потерпи, солнышко, еще немного!» «И не вздумай позволять людям обращаться с тобой, как им заблагорассудится, просто потому что хочешь быть достаточной для них. Помни, что у тебя всегда есть ты сама. И помни обо мне, я всегда, всегда рядом» Той ночью Джина задыхалась не от песка и пыли, а от собственных слез. Она лежала на колючей, обсыпанной камнями и глиной земле, любясь черным небом со столькими звездами и нулем ответов на свои вопросы. Не было надежды, не было веры. Ни перспектив, ни иллюзий. Ни ожиданий. Все умерло. И признавать, что смерть эта наступила давным-давно, было невыносимо больно. Джина была плохой, но очень пыталась стать хорошей. Когда кто-то решает, что ты плохая, так начинают думать все остальные. И мало помалу ты сама начинаешь в это верить. Но больше она не могла себе такого позволить. Теперь их было двое; они были вместе. По-настоящему вместе. Риз подсела к матери, и две темные фигуры не сводили глаз с одинокой луны. -Я в порядке, - еле слышно прошептала Джина. Риз коротко кивнула. -Я знаю. -Я могу о себе позаботиться. -Могла. Можешь и сейчас. И всегда сможешь. Но я тоже в порядке. Так что теперь мы заботимся друг о друге, когда в порядке. И вообще. Они улыбнулись друг другу благодарной, глуповатой улыбкой и продолжили следить за луной - а луна за ними. -Только посмотри на себя, - вдруг нахмурилась Джин. - Утешаешь других словами, которые сама хочешь услышать. Оглушающая тишина повисла между ними, и никто не знал, как ее выключить. Лицо Джины вдруг преобразилось, все еще сверкая под луной от хрустальных слезинок, разрисовавших щеки, и губы расплылись в улыбке. -Хочешь в Южную Дакоту? . . . Только луна знала о том, сколько прошли они вместе и как близки были друг другу, хотя считали наоборот. Все секреты они ведали ей и только под луной им удавалось общаться глазами, понимая друг друга глубже и сильнее, чем на словах. Но сейчас луны не было. Августовское солнце беспощадно ныло, что аж гудела голова. Глаза отказывались смотреть вперед, а невыносимая жара пробирала кожу до холода в костях. Несколько недель назад штатная полиция Хьюстона сменила управление после череды убийств по южной линии страны; города тщательно расчищали, а границы закрывали. Джин и Риз в попытках пересечь рубеж штата, сами не поняли как заперли себя в Брекенридже, где обосновались на пару дней. Денег не было, путей к отступлению тоже, а имя «Джина Монтрой» как одной из опаснейших преступниц уже несколько лет висело на стенах техасских полицейских участков, в их безутешной надежде наконец выстрелить в заветную цель. Риз и Джин стояли на голой проселочной дороге, окруженные одиночеством и ожиданием скорого конца, с медовыми глазами, отражающими только золотую пустыню. Оставшиеся деньги полетели на новый автомобиль, предназначенный везти Риз в новую жизнь - то, чего они всегда хотели. -Я люблю тебя, - выпалила Риз. Джине вообще не нравилось сочетание этих букв. -Ты никогда не говорила- -Да, да, так что дай повисеть этому немного в воздухе - создать неприятное напряжение между нами, - смеясь, перебила ее Риз. И снова повторила. -Я люблю тебя. Очень тихо. Желая тишины в ответ. Но она не думала, что слова матери будут звучать набатом в голове всю ее будущую жизнь. -Это пройдет. Джина взяла послушную руку дочери, без слов поглаживая ее большим пальцем, словно те самые лучи лунного света, обнимающие в ночной тиши. Они стояли так полчаса, час. Так ли это было важно? Вдвоем, замеревши на пути, ведущим в никуда, они изобрели нечеловеческие стадии горя, которых еще никто никогда не знал. В момент, когда пришлось отпустить, казалось, что руки срослись друг с другом, и, будто можно было притвориться, что так и есть, но у них больше не было сил. Это больше не было похоже на старую боль, от невыносимости которой хотелось кричать и рвать на себе кожу, но, по крайней мере, та была знакома и находилась под контролем. Сейчас не осталось ни голоса для криков, ни кожи, чтобы рвать. Джина просто ушла к старому «Крайслеру», сдала назад и, зажимая педаль газа, развернулась и помчалась в обратном направлении. В голове Риз было слишком громко. «Так вот какой он, этот конец?» Но «Крайслер» вдруг остановился, выпуская в летний зной трясущуюся женщину. Джина подбежала к дочери и, прижав к себе ее всем телом, поглаживая кучерявые волосы, оказывается, такие родные, утыкаясь в них лицом, не дыша, прошептала: «Я тоже. Я тоже тебя люблю». И убежала прочь. Старый зелено-голубой автомобиль уехал, оставляя Риз одну, посреди степи на произвол судьбы. Она их получила - заветные слова. Но в груди почему-то было пусто и что-то мучительно кололо. Внутри все сжалось, а воздух исчез. «Она сказала, что любит меня, так почему до сих пор больно?», говорила она самой себе, и в зеркало новой машины смотрела на девушку, которая, улыбается незнакомцам, слушает истории людей, танцует на публике и считает лепестки на каждом сорванном цветке, как будто не понимала, что она и есть та самая любовь, которую ищет. Джина же ехала совсем одна в скрипучем автомобиле, не понимая, почему так ныло все ее тело. Может, вместе с объятьями она оставила позади часть себя? Тогда это была слишком большая часть. Скорее она вся. Она знала, что ее всегда не было достаточно. Знала, что нуждалась в дочери больше, чем Риз нуждалась в ней. Было жаль лишь об одном: у них было столько времени, но только сейчас Джин осознала, насколько сильно любила дочь. Она всегда будет любить ее. Даже если та обхватит ее горло руками, или особенно тогда. 26 августа Джина Монтрой была повешена в Хьюстоне по обвинениям в убийстве, многочисленных грабежах в особо крупных размерах, сообщничество и сокрытие Перри Монтроя и много чего еще. А Риз исполнилось восемнадцать.