Это кончится слезами

Ни одна птица не летает так же изящно, как каштанового цвета бутылки из-под пива, с рокотом разбиваясь о бедные обшарпанные стены, разметаясь на тысячи мелких осколков, какой куда промчится. Этот урок Джина усвоила, получив одну себе в висок. -Что ты хочешь от меня?! Что ты хочешь?! Убирайся вон! - о, слышал бы только местный церковный хор эти прелестные вопли жуткого вида женщины. Спутанные соломенные волосы, вырывающиеся из ленты на затылке, падали на безумные затуманенные глаза. Еще чуть-чуть и ее височная артерия бы лопнула от той силы, с которой она пыталась сровнять с землей рыдающего ребенка. Несчастная девочка зажимала раскрывшийся в немом крике рот двумя крохотными руками и зажмуривала глаза так сильно, как только могла, будто пытясь очутиться в другом месте. «Я хочу, чтобы сердце перестало биться так громко о ребра, словно оно живое дышащее существо, сидящее рядом со мной в этой комнате» -Я что, не человек?! Я же хочу обычной жизни, без невозможных неугомонных криков! Закрой рот! «Я знаю, что ты не виновата, прости меня. Прости меня, мама, прости меня» -Прости меня, мамочка, прости, - что-то невнятное исходило из уст Джины, сопровождаемое ее резкими рывками головой в разные стороны. Матери и дочери иронично существуют словно жалкие зеркала друг друга: я - все, чем ты могла бы быть, а ты - все, чем могу быть я. В этот очередной нетрезвый вечер Харпер посмотрела на девочку лет десяти и сказала: «Ты не моя дочь». Но это не имело значения. Теперь было слишком поздно для подобных реплик. У Джины был свой язык, и это не был язык ее матери. . . . В этой лачуге Джина жила с самого рождения Риз. Это был скошенный, уже готовый рухнуть, барак, до сих пор стоявший на месте только благодаря стальным ставням, держащим его трухлявые стены. Домик, походящий на сарай - все, что они могли себе позволить, и удивительно, как этот деревянный герой стойко простоял уже пару десятилетий, часть времени из которых отчаянно защищал эту парочку от ужасов техасского климата. С ограблениями банков Джина решительно покончила. Слишком опасно совершать налеты в одиночку, еще и с дитем на руках. Теперь несчастные выживали как могли. За несколько лет Джина в округе переграбила гиблое множество лавок и магазинов, и, как назло, все равно денег не хватало даже на одну из них. Кашель Риз усиливался, больниц для местных в Далламе не было, а идти к частному доктору было слишком рискованно. Их запомнят. И, лишь из осторожности, обе из них тихо ждали пока самая слабая умрет. Почему они до сих пор жили вместе, даже Джина не знала ответа. Она обещала себе, если не сможет позаботиться о дочери, то подбросит ее тем, кто на это будет способен. Стать мамой в истинном смысле этого слова Джина не смогла и даже не пыталась. И все же что-то внутри не позволяло ей разорвать эту невидимую нить, связывающую ее с этой маленькой девочкой. Словно голос внутри шептал ей «А вдруг?», и она внимала этому голосу, но для «вдруг» было уже более чем поздно. Как часто предпринимала она попытки лишить себя этой ответственности, и каждый раз сама себя останавливала, понимая, что даже при сильнейшем желании, даже если от этого будет зависеть ее жизнь, она никогда не сделает того, чего так сильно жаждет. Не потому что не хочет. Потому, что надеется. Надеется, что сможет все исправить и починить. Но эта надежда так глубоко упала на дно ее души, что никто, кроме нее самой, не сможет ее оттуда достать. Чертов гвоздь гнулся в разные стороны, не желая вбиваться в трухлявую ножку табурета. Отчаянные удары молотка сопровождались руганью Джины, а затем прервались громкими стуками в дверь. Джина, словно заметившая жертву пума, мгновенно затихла, замерев с заносящей руку молотком в воздухе. Они могли бы сделать вид, что никого нет дома, но предательски обрушившийся на Риз мучительный приступ кашля решил по-другому, и десткие руки с лязгом выронили на пол изогнутые в разные стороны алюминиевые ложки, служившие игрушками, пытаясь остановить тяготы крошечного тела. Она тихо подбежала к двери, на ходу доставая из кармана револьвер. -Риз, тише. Риз! Она глубоко вдохнула, посмотрев в глазок, и завела курок. Щелчок. -Добрый день. Меня зовут Клиган, я помощник шерифа, патрулирую окрестности Даллама. Подскажите, как ваше имя? - светлые глаза добродушного мужчины в форме решительно изучали ее лицо. Горло пересохло, а дышать витающей в воздухе пылью было тяжело. -Меган, - сказала она совершенно спокойно, - Меган Уэллс. Уголки его губ напряглись, а глаза не сводили четкого прицела с ее лица. -Давно вы здесь живете, мисс Уэллс? - невозмутимо спросил приятный мужской голос, почти незаметно метнув взгляд на безымянный палец левой женской руки и обратно. -Клянусь, не помню, кажется, въехали в тридцать первом. -Вы не одна? -О, я живу с дочерью. -Ясно. Вы не замечали ничего подозрительного в округе за последние дни? Может, машины какие проезжали. -Офицер, здесь голая степь, боюсь, мы тут единственные обреченные, - выпустив смешок, весело сказала Джина. -Понял, - чертовы глаза все еще изучающе разглядывали ее, - Пожалуйста, дайте знать, если вдруг что увидите. -Конечно, хорошего пути, - проследив за уходящей фигурой, коротко кивнувшей на прощанье, Джина медленно закрыла дверь. Он был безобидный. Только устроился на должность и хочет навести в городе порядок. Расследует никому не сдавшиеся дела. У нее могут быть проблемы, если он станет копать глубже. Она стояла с заведенным револьвером, упираясь головой в голубую дверь. Резко исчезать было опасно, так что она решила дать себе несколько дней разобраться с продажей часов и остальным барахлом, а потом, если понадобится, умчаться со всем нужным. Только с нужным. Одной. Весь следующий и после этого дни Джина разбирала вещи, слушая фоном душераздирающий детский кашель. Чувствовала ли она что-то или пыталась заставить себя ничего не чувствовать, было известно только Богу. До темноты она разбирала какие-то бумаги, тряпки и оставшееся краденное добро. Ничего особенного они не имели, но иногда что-то уникальное отрыть было можно. -О, боги, - устало вздыхая, с усмешкой произнесла Джина, обнаружив в дальнем углу под кроватью небольшой кофейного цвета сундук. Джина подняла резную защелку и открыла запыленную деревянную крышку. -Господи, - смеясь, она взяла в руки маленькие декоративные часы, крутя их на пальцах, - что, идут до сих пор? Затем она вытащила из толстой бумажной стопки мятую коричневую фотографию с изображением небольшого водопада. -Канзас, 1929, - улыбнулась она. «Дорогой Джон! Мы уже дома, добрались отлично. Здесь порядком тоскливо, Харпер скучает. Но, я думаю, устроимся, ничего. Земля, конечно, суховата, урожая не посадить, кукурузные поля тоже гиблые. Но работа в городе есть, так что голодать не будем. Ждем нашу дочурку, осталось пару месяцев и в родильный дом. Боязно, конечно, но ничего, я уже приглядел пса, обычная бродяжка, малышке должен понравиться. Буду глядеть в оба за почтой, жду скорого ответа!», гласила небольшая почти порванная записка. Джина почти не помнила отца, но отрывки в ее голове, что запечатлели его, она хранила крепче и ценнее всех. Джина несколько раз перечитала записку, после отложив ее в сторону подле себя. Чуть изучив содержимое деревянной коробки, женские руки нашли на пыльном дне маленькую тетрадь, обозначенную 1924 годом. «Я устала слушать, кем должна быть. Как я могу быть тем, кем не являюсь? Это болезнь, точно. Я была рождена для того, чтобы прожить жизнь умирающего», - молча бегали глаза строка за строкой, переворачивая страницы. «Интересно, как Бог выбирает людей? Кому жить, кому умереть, кому быть в порядке. Кому страдать. Я смотрю на себя и думаю, что мне, похоже, совсем не суждено быть в порядке. Может, мне вообще не суждено быть». «Меня воспитывали без любви? Или я родилась нелюбимой?». Темные глаза впитывали букву за буквой, позволяя всплывающим в памяти воспоминаниям захватить ее с головой. Брови дрожали, а ресницы неспокойно вздрагивали, не давая глазам намочиться. Из ненавистной тетради вдруг выпала сложенная вчетверо бумажка, оказавшаяся письмом. Джина нахмурилась, поднимая тонкими пальцами листок. Увидев неаккуратные, написанные детскими пальцами кривые строки, легкие почему-то перестали дышать, а губы застыли в открытом положении, будто пытаясь что-то произнести. «Дорогая мамочка, Я не знаю, были бы все твои печальные годы другими, если бы ты встретила другого мужчину. Хотя без такой судьбы меня бы здесь не было и я благодарна тебе. Но знай, что я вернула бы тебе свою жизнь, чтобы у тебя была своя. Твоя Джина Верлотт» Она долго молчала. Пальцы мгновенно разжали письмо, уронив на досчатый пол. Пустые глаза смотрели перед собой, а губы плотно сомкнулись. Она вообще была не уверенна, что умела плакать, но чувство, когда хочется разодрать собственную грудь, было хуже любых слез. Она медленно повернула голову в дверной проем, посмотрев на сидящую на кухонном полу девочку, играющую с ложками. Никогда еще ее глаза не наполнялись таким ужасом. Она сидела так пять, десять минут, а потом резко поднялась, стремительно подбежав к дочери, хватая ее на руки. -Идем, скорее, поднимайся!, - панически проговорила Джина распахнутым испуганным глазам, таким же ошеломленным, как и руки выпускающие свои игрушки, чтобы ухватиться за теплое материнское тело. Так неожиданно вкусно пахли мамины волосы, а ее красивые губы еще никогда так нежно не касались детского виска. -Что случилось? - шепотом проговорила Риз, боясь разозлить мать. -Все хорошо, идем, - тихо говорила Джина, обувая ребенка в поношенные сандали и шустро открывая скрипучую дверь в темную жаркую ночь. Что-то определенно было не так. Это была не мама. В наивной ребяческой голове крутилось так много разных мыслей, пугающих и успокаивающих одновременно. Джина посадила дочь в машину, еще раз заскочив в дом и сунув в большую кожаную сумку, все что попадалось под руку. Прежде чем окончательно выйти за порог, Джина взяла оставленный на табурете молоток и с грохотом пробила половицу, доставая оттуда спрятанный блестящий револьвер внушительных размеров и звенящий мешок. Не прошло и секунды, как невысокая материнская фигура оказалась на водительском сиденье, с силой нажимая на газ. Все случилось очень быстро. Зелено-голубой «Крайслер» летел со скоростью фотона, проглатывая милю за милей и лишаясь единственного слоя краски, от порывистого ветра все сильнее обнажавшей ржавый каркас. Промчав роковую границу, соединявшую, словно мертвый, ночной Даллам и голую степь, таящую в себе безграничное поле свободы для женщины, что была за рулем, машина достигла главной площади, объезжая квартал ослепительными желтыми прожекторами в поисках чужих глаз. Убедившись, что улица пуста, Джина впопыхах остановила автомобиль под боком небольшого, но солидного здания, значившегося надписью «Ридженс Бэнк», единственного в округе. Она никогда не совершала опрометчивых, а уж тем более спонтанных поступков. До сих пор она была жива только благодаря рациональному и здравому подходу к своей работе, если ее таковой можно было назвать. Прохожие, будь они здесь, сочли бы ее за сумасшедшую: преступного вида неизвестная личность в грязной куртке и помятой шляпе с прикрытым растрепанной повязкой лицом сидела в полуразвалившемся «Крайслере» десятилетней давности с ребенком на заднем сиденье. Но, сидя здесь, в продуваемой прохладным ночным ветром машине, никогда еще она не была так разумна и возвышенна. Боль, стыд, усталость, смятение, печаль, разочарование - все это было частью ее. Когда она решила перестать бороться? Сделала ли она это, чтобы подтвердить свое тайное желание быть особенной? И почему верила, что только она могла привлечь такое несчастье? Что для всех остальных жизнь легка? Да, горе не кончается. Но также и любовь. Любовь, которую Джин глушила, чтобы затянуть свои раны, но рвущаяся наружу, раздирающая их, заставяляя кровоточить все сильнее. Бесшумно глядя вдаль томными глазами, будто готовясь к чему-то, девушка медленно вбирала легкими затхлый пыльный воздух. Кобальтовое, почти черное небо наблюдало за ней в ответ и подмигивало одним-двумя сверкающими ночными светилами, притягивая своей бездонностью, будто молвя: «Давай. Жми на газ». Спустя мгновение и вовсе перестав дышать, Джина тихо спрятала по карманам пестрые револьверы, глянув в зеркало заднего вида прямо в распахнутые испуганные глаза, ища в них ту девочку, которой когда-то была сама. -Подождешь?