В лунном сиянии

      Познать вкус любви не так сложно, как казалось когда-то Кавеху. Может быть, он просто особенный, ведь и братья, и сестры никогда не тосковали по возлюбленным, рожденным на суше. Им привычно морское дно, холодные течения и бледное, почти мертвенное сияние кожи.       Кавеху буйство красок поверхности дороже унылости. Ему так нравятся пестрые ткани, в которые облачаются девицы, причудливые шляпы с перьями, разноцветные паруса кораблей. Как может унылый мрак подводного царства быть приятней, чем вечный праздник на суше?       — Еще ведьму найди, да ноги себе сделай, — однажды сказал ему отец, выбрав самый уничижительный тон, какой только можно себе вообразить. Кавех в обиде на него до сих пор.       Ему нравится, как поблескивает в лучах полуденного солнца нежное золото чешуек. Как они переливаются, как отражается свет на водной глади, ослепляя моряков. Однажды один торговец даже хотел обменять хвост Кавеха на какие-то людские сокровища, но русал быстро опомнился: обманщик лишь плавники над водой увидел, так быстро юноша скрылся в пучине.       Каждый человек, которого встречал принц морских глубин на своем пути, так и норовил выменять ничего не стоящие безделушки на его хвост. Наученный опытом, Кавех лишь смеялся им в лицо. За годы вылазок к побережью Сумеру он, кажется, выучил натуру тамошних людей — жадных, скупых, похотливых засранцев. Лишь играющие в порту детишки да танцовщицы не жаждали получить выгоду от знакомства с необычным существом.       А потом он повстречал аль-Хайтама. Пирату не было никакого дела ни до его хвоста, ни до ожерелья из драгоценных платиновых жемчужин. Он просто курил трубку на корме «Райской птицы», красивой и быстрой шхуны, и задавал ему вопросы о том, чем питаются обитатели морского дна. Ракушки Кавех стал приносить ему сам. Так велико было его желание побыть рядом с пиратом подольше, рассмотреть туго затянутое одеждой тело и услышать спокойный низкий голос, что никого не удивлявшая тяга к поверхности стала беспокоить даже самых безразличных братьев и сестер.       — Они меня отщепенцем считают, — однажды поделился с возлюбленным Кавех, с наслаждением вкушая мякоть переспевшего персика зайтун.       — Почему?       Аль-Хайтам всегда искренне недоумевал подробностям личной жизни русала, которыми он, однако, делился с большой неохотой.       — У меня цвет хвоста обычный. У нас считается, чем ярче окрас, тем выше привлекательность.       — У вашего народа какое-то кошмарное отсутствие вкуса.       С пиратом всегда было удивительно легко. Несмотря на нелюдимость и кажущееся раздражение от обязанностей на судне, тот с исключительной точностью исполняет приказы капитана Сайно, не ввязывается в потасовки и не пьет много рома. Кавех любит наблюдать за его работой, спрятавшись у кромки берега от любопытных глаз команды «Райской птицы». Их разговоры в сиянии луны полны чудачеств и предельной серьезности, а поцелуи и объятия нежны и страстны. Они ужасно скучают друг без друга, когда курс шхуны лежит в дальние края, но их встречи после разлуки пахнут одержимостью и признаниями в привязанности. Обещания не падать в омут с головой разбиваются о нетерпеливые касания и взмахи влажных от бриза ресниц. У них без «навсегда», но с теплой заботой. У них без «любви до гроба», но с горящими глазами.       Мало ли, что там на дне говорят. Если в мире есть человек, которому его улыбка и беседы о вечном дороже осуждения и презрительного шепота, Кавех не станет от него отказываться. Никогда.       — У тебя самый красивый хвост, — уверяет аль-Хайтам. Словно в подтверждение своих слов он наклоняется и касается губами влажных чешуек, наслаждаясь тем, как замирает дыхание русала. — У тебя самый красивый пупок. Глаза. Родинки. Ты не должен никого слушать.       — Кроме тебя?       Кавех игриво взмахивает плавниками, что не ускользает от внимательного взгляда пирата.       — И меня не слушай. Вдруг я тебе вру?       — Ты не посмеешь…       Они сливаются в поцелуе, пронизанном желанием и весельем. Губы аль-Хайтама сухие и чуть шершавые от морской соли, а волосы жесткие, как солома. Его язык ласкает Кавеха до учащенного пульса и звездочек перед глазами, и никто больше во всем мире не сможет сделать это так же, как он.       На расстоянии нескольких недель плавания, когда «Райская птица» заходит в порт Рито и ненадолго останавливается на Ватацуми, Кавех испытывает гнев, злость и обиду. Слишком по-детски, слишком эгоистично, но он знает, что пирату расставаться с ним тоже не хочется. Они не отпускают друг друга до самого отплытия шхуны, пока золотистые чешуйки не высыхают, и жаждут новой встречи как ничего другого. Чем дольше разлука, тем сильнее вожделение. Чем громче мысли в голове, тем невыносимей физическая тяга.       Возвращаясь из длительного путешествия в Инадзуму или Снежную, аль-Хайтам всегда интересуется, как его любовник обходится без их шалостей в полюбившемся обоим гроте. И Кавех каждый раз отвечает одинаково: что руки у него короткие, и пальцы не такие длинные, как у пирата, что настроения нет, что не получается ничего. Что его действий недостаточно для самоудовлетворения, что его тело изнывает от возбуждения прямо сейчас, и как было бы здорово сорвать с юноши одежду и покрывать поцелуями грудь, плечи, спину до тех пор, пока солнце не скроется за горизонтом… Аль-Хайтам всегда обрывает его на полуслове, проникая в податливое местечко русала под ягодицами пальцами, а затем и членом, и не выпускает из жарких объятий до самого рассвета.       Кто бы что ни говорил, кто бы что ни думал. Они — не навсегда, но вместе. На расстоянии тысяч миль. И на расстоянии вдоха.