the new russian kid

в субботу и воскресенье они обмениваются видосами в тиктоке, не будучи уверенными, о чём стоит говорить, а о чём — нет. с утра в понедельник ваня выбирается на улицу слегка помятый — даже клятые холодные патчи за шесть долларов из местного фикс-прайса не помогли должным образом привести себя в порядок, — и изо всех сил пытается вспушить себе вымытые и уложенные волосы таким образом, чтобы было не так позорно. ваня парится о своём внешнем виде исключительно из-за того, что теперь до дурного хочется хорошо выглядеть перед борей; немного отъехав от дома, он вспоминает, что забыл попшикаться духами, и паркуется обратно, чтобы по-быстрому забежать домой и так же быстро выбежать обратно. общую ситуацию это не спасло, но помогло почувствовать себя чуть-чуть лучше. хэнк чувствует себя неловко, когда приходится снова делать ежедневную проходку до кисиной машины; вот, вроде бы, уже сколько времени прошло, а он так и не понял, куда девать свой взгляд, пока он идёт к своему пассажирскому сиденью. вог 20**, на обложке — топ-модель из подмосковья. в том, что уже внутри салона смотреть стоит только на ваню, боря совсем не сомневается. он даже забывает, что нужно что-то говорить помимо скомканного приветствия, просто пялит на его сосредоточенное на дороге лицо. привычная роль диджея оказывается занята, потому что ване в последнее время по каким-то непонятным науке причинам стал нравиться лил пип, и кто хенкин такой, чтобы его переключать? «какой же он красивый», хенкин боится моргнуть лишний раз, только бы не спугнуть это видение на случай, если он уже галлюцинации ловит от тоски по нему. кислов изо всех сил пытается не ёжиться под его нечитаемым взглядом и в конце концов выдыхает на последнем светофоре перед школой: — не пали так. — ты красивый. кисе хочется швырнуть в него что-нибудь, или свернуться в комочек, или научиться уже делать сальто и крутить его в неподходящие для этого моменты. вместо этого он только хмыкает и закатывает глаза, сдерживая смущённую улыбку. — спасибо? хэнк пропускает это мимо ушей, снова подвисая. они теперь встречаются, просто охуеть. вот это нихуя себе, а ведь хэнк был уверен, что умрёт, так и не вкусив неловкости первых подростковых отношений. и какая тут учёба, ещё и в мае? в школу решительно не хочется, ко всему этому хороводу вокруг себя с «how do you like canada?», полуторачасовым пыткам, вони в коридоре и особенно лысым дедам. с каждым метром, который они проезжают, боря всё сильнее готовит себя ко всем этим мукам, в частности, к разлуке с кисой. хочется завалиться с ним к себе домой и смотреть какие-нибудь глупости на хозяйском телевизоре, обсуждая неправдоподобную актёрскую игру главного героя, или поехать в спортцентр поиграть в баскетбол, или погулять по парку, или вообще всё, что угодно, — главное, что с кисой рядом. — а мы реально сейчас в школу собираемся? типа, после всего… вот этого? — будто считав его мысли, спрашивает ваня, когда подъезжает к парковке. вот вроде есть какое-то облегчение от признания, а вроде и неловко до одури. — я не хочу, — по-простому отвечает боря и готовится добавлять «но надо», но кислов делает неопределённый жест рукой и разворачивается, теперь терпеливо выжидая, когда пробка рассосётся, и поток машин выпустит его «отсюда к ебене матери». — пожелания по нашей final destination? — обращается он к хенкину, когда они почти выезжают обратно на шоссе. боря только мотает головой, и на светофоре ваня поворачивается на него, видимо, для того, чтобы он забыл вообще все слова на вообще всех языках. на самом деле, кислов, конечно же, о себе не такого мнения. он только убеждается в том, что хэнк выглядит привычно безупречно, и в том, что его по-прежнему хочется очень долго целовать, — так он убеждается в том, что его любовь долговечна, — а потом отворачивается. нельзя быть идеальным и ехать в этой шмаровозке, особенно, рядом с ваней, — вот, к какому умозаключению он приходит. либо к красивым, либо в кисину шмаровозку, третьего не дано; ему вообще никак не дано, но это не так уж и важно. он не изменяет их традициям и едет в старбакс, — «fuck tim horton’s, мне туда уже, походу, не стесняясь ссут в кружку» — где берёт им по завтраку. боре — чай с шоколадной булочкой, себе — холодный кофе с карамельным сиропом и шёпотом мальчика-гея. бариста сегодня очевидно женщина, поэтому шептать придётся хэнку. затем киса вывозит их в парк с самым, по своему авторитетному мнению, лучшим видом, и наконец позволяет себе повернуться на борю. а то нашёлся тут, умный; может, он тоже попялиться хочет? говорят про что-то отстранённое: сошиалс, погоду у бори в родном городе, баристу в старбаксе, горькость от чайного пакетика, настроение кисиной мамы с утра. хэнк мило краснеет, пока рассказывает про всякие мелочи и потягивает чай, а у кисы красиво развеваются волосы в разные стороны от приоткрытого окна. ваня специально взял себе холодный кофе, чтобы не умереть от перепада температур, потому что у него в планах сегодня захлебнуться в бориных самых голубых в мире глазах. в детстве он себе хотел такие же, а ещё светлые волосы, чтобы быть самым славянским в мире славянином; сейчас понимает, что, отчасти, он их и получил. доев и допив, они выходят пройтись по парку, щурясь от оранжевого солнца и ёжась от утренней прохлады. оба вышли модные и канадские, в толстовочках и тоненьких штанах, только разница в том, что киса уже привык к местным температурам, а вот хэнк — ещё нет. он смешно и красиво снова покрывается лёгким румянцем и прячет ладони в карман толстовки, от чего киса разочарованно вздыхает, потому что он задумывал, вообще-то, идти тут, держась за руки. у кисы в утреннем солнце глаза цвета мёда, ярче самого дорогого янтаря, а боре и без того тяжело формулировать мысли. это у них, типа, такое свидание? нельзя так смотреть и не думать тоже, что это свидание. он шмыгает, не находясь с ответом самому себе, и смотрит на дорогу впереди них. киса не выдерживает, когда вокруг них вырастают деревья, асфальтированная дорога сужается, в воздухе всё больше и больше начинает пахнуть ночной сыростью, а хэнк особенно привлекательно улыбается на какую-то ванину глупую шутку. он останавливается посередине тропинки, не вслушиваясь в чириканье птиц, и, не набравшись должной смелости, настолько выразительно, на сколько способен, смотрит сначала в борины глаза, а затем на его губы. киса ни за что на свете про свои хотелки, особенно такие, ему вслух не скажет — пускай сам догадывается, что он хочет целоваться. хэнк ему за этот взгляд снизу вверх вообще всё, что угодно может сделать, хоть луну достать, хоть на голову встать, пусть и не умеет; тут уже непонятно, это именно потому, что это ванины глаза, или потому, что они у него карие и очень красиво обрамлённые ресницами, и брови у него вообще тоже ничего… — чего? — хенкин улыбается и наклоняет голову в бок. пусть прекращает, иначе кислов тоже прекратит, но только давать предупреждающие намёки, и начнёт делать то, что захочет. он выжидающе молчит, смотря на него, как на дурака. правда не понимает, что ли? — скажи, — полушёпотом просит боря, и ваня смекает, что ему нужно, чтобы он тут снова распинаться начал. ну уж нет, ещё чего. а то, не дай бог, догадается, что ваня его любит, и всё такое. киса делает шаг ближе, берёт хэнка за воротник и притягивает к себе, прижимаясь губами к его губам. он ненарочно тычется носом в его щеку и так же ненарочно вжимается в его толстовку всем телом, точно потому, что холодно; но это только, если кто-нибудь спросит, что маловероятно. боря тянет улыбку прямо в поцелуе, тёплый даже через толстую ткань, неуверенно перекладывает руки на его спину, потому что кису очень хочется трогать, но немного непонятно, где именно можно, и от общей радости он чуть ли не на носочки встаёт; так можно и весь день случайно провести. киса очень вкусно пахнет, кожа да кости под одеждой и копна кудрей на голове, а ещё он его сам, по собственной кисловской инициативе, сейчас целует. ваня, чего уж греха таить, целовался со всякими разными людьми, но конкретно сейчас именно от хэнка оторваться невозможно. наверное, это форма губ такая — и не более того, точно не бесконечное «люблю», которое из кисы во все стороны сочится. или парфюм. или ткань худи. или мягкие светлые волосы под пальцами. ладно, киса об этом попозже подумает, когда у него вообще что-нибудь подумать получится. ебучие подростковые гормоны, это всё их вина. он шатко отстраняется, оставляя ладони на бориных плечах и пытаясь высмотреть в его глазах честную реакцию, но хэнк хмурится и мотает головой. с коротким «нет» тянет кису за талию на себя и снова целует без зазрений совести. ещё чего удумал; если чтобы целоваться с ваней нужно ехать в какой-то лес и прогуливать школу, то от этой поездки нужно брать всё, а не давать три минуты на выгул, две на подумать и одну на поцелуи. ваню вдруг плавит от неожиданного напора, и абсолютно случайно вырывает у него из гортани какой-то сладкий звук, от которого он максимально незаметно старается смутиться. боре так сильно это нравится: красивый-красивый киса в его руках даёт себя целовать и показывает, что ему это нравится. кислов краснеет моментально (наверное, это передаётся через поцелуи), когда хэнк от него отстраняется и впирается взглядом насквозь, пригвождая к земле и впитывая в себя каждую его эмоцию. такой смешной и по-детски перепуганный, будто не потянулся первый. это хэнк ещё не знает, что у кисы дышать нормально не получается не потому, что они только что целовались, — но и поэтому тоже немножечко, конечно, — а потому, что боря так ласково на него смотрит. ваня к себе такой нежности ни у кого не замечал и уже вряд ли заметит, и это просто сносит крышу. так нельзя, это очень опасно, потому что он, киса, в смысле, может случайно поверить в себя и превратиться в человека. обратно они идут, само собой, держась за руки и смотря себе под ноги. весь день они проводят, неловко валяясь в кисиной кровати и не обращая внимания на борин внезапный насморк, а на следующее утро он ловит простуду, и ваня вместо первого урока едет к нему домой с апельсинами и сворачивается клубочком рядом с сердцем, подлечивая его, как и полагается кошачьим.       канадская манера учиться до середины июня и сдавать экзамены вплоть до начала июля бесит. дома боря бы уже закончил эту клятую учёбу и все летние дни коротал с ваней, а вместо этого вынужден тащиться каждый день в школу к восьми утра, чтобы клевать носом на абсолютно бестолковых уроках и изредка чиркать что-то в буклетах для повторения пройденного материала. кисе рядом лишь бы покурить и поцеловаться в туалете; всё остальное время он только строит хэнку глазки и тяжело вздыхает, намекая на то, что надо бы прогулять пару уроков. боря бы с огромной радостью и невероятным удовольствием согласился и на эту ванину авантюру, но если он начнёт прогуливать уроки с такой же непозволительной частотой, какую себе организовал кислов и назвал «свободным посещением», — даже если учитывать, что они ничего в эти полтора часа не делают, а телефонами пользоваться нельзя, — то его попрут из страны. теперь этого нельзя допустить не только из-за того, что это скажется на его учебной репутации, но и из-за того, что упаковать с собой кису в депортационном чемодане решительно не получится, а без него уже никак, получается. всё-таки они с кисой были ещё и друзьями, а такого ценного ныне друга оставлять на другом континенте в одиночку хочется вообще в последнюю очередь. флаги всех в мире ориентаций украшают каждое свободное местечко школьных стен, и хэнк не упускает ни единого, чтобы не пихнуть кису в плечо и не сказать, что «облучение уже началось», и сейчас они превратятся в гетеросексуалов. без поздравления с месяцем прайда не обходятся и райли с хадсоном, которые только синхронизированно закатывают глаза и переглядываются, мол, кто бы говорил. хадсон добавляет, что надо бы как-нибудь летом выбраться своей многострадальной гейской компанией на природу, но они с кисой ничего не обещают и оставляют их с неоднозначным «посмотрим». ранее боря планировал в конце июля поехать обратно в россию на три недели, чтобы увидеться с родными и друзьями, и вернуться к учебному году, но теперь он несколько сомневается. не то, чтобы три недели — это огромный нетерпимый срок, но как будто бы не очень красиво оставлять тут кису одного. ваня упорно настаивает на том, что им хватит июля на то, чтобы побыть вместе, а три недели они вполне себе выдержат. тем более, что ваня уже нашёл себе новую работу смотрителем в спортцентре, куда они раньше ходили на баскетбол, а уж боря в россии не соскучится. — привези мне приколов каких-нибудь, — он лежит на бориной кровати, свесив голову вниз и наблюдая за тем, как хенкин пытается готовиться к финальным экзаменам. такой милый, когда сосредоточенный и ерошит свои волосы свободной от карандаша рукой. — типа, каких? — хэнк сдаётся, откладывает карандаш и поворачивается к нему. почему киса не готовится к своей химии или, например, математике — загадка, на которую ответа не знает даже он сам. либо он тайно готовится к экзаменам по ночам и моментам, когда уходит с уроков, либо будет готовиться за полчаса до самого экзамена; и это если он вообще будет готовиться, а не надеяться, что правильные ответы сами упадут на него с потолка. — не знаю, я давно там не был, — пожимает плечами ваня и переворачивается на живот, поправляя сбившиеся на лицо кудри. у бори вместе с этим половина жизненно важных органов переворачивается от этого жеста и лёгкой полуулыбки; как же легко его заворожить, когда дело касается кисы, — что посчитаешь нужным. сухариков, там, каких-нибудь… киса запускает руку в волосы, вытягивая к подбородку какую-то особенно длинную прядку и о чём-то задумываясь. хэнку так невозможно сильно нравится, когда он играет со своими кудрями, что он снова засматривается и не находится с нужной репликой, теряясь в чужих вихрах. ваня двести процентов будет сегодня ночевать в его кровати. он и без того уже лежит в его одежде, как у себя дома, — хотя это, по факту, и есть его второй дом — и уходить куда-либо не горит желанием. ваня полушутя говорит, что боря — извращенец, потому что ему нравится просто пялиться на то, как он делает вообще всё, что угодно, и хенкину нечем это крыть; пусть так, если киса разрешит на себя попялить, то можно и побыть извращенцем. кису любить оказывается так просто, особенно, когда он вот такой: домашний и очень-очень милый, дует тонкие губы в размышлениях и накручивает волосы на пальцы. боря даже не сразу вспоминает, что, вообще-то, они встречаются, и у него есть полное право беспричинно с ваней лёжа пообниматься. как же это круто, что свыкнуться с этой мыслью не получается уже с месяц. он льнёт к хенкину, тычется пушистой макушкой в подбородок и чуть ли не мурлычет, так и не закончив разговор. какая разница, что ему там хэнк привезёт? пускай сам приезжает — вот и самый главный кисин подарок из россии. как же это хорошо, когда не надо притворяться, что вы друг другу не нравитесь, и бояться сказать что-нибудь лишнее. можно зарыться носом в кисину шевелюру и прижать его покрепче к себе просто потому что; потому что устал от повторения материала и скучных уроков, потому что хочется, потому что любит. ревью может и подождать до завтрашнего тошнотворного дня в школе, а ваня ждать не станет. ревью элементарно вкусным шампунем не пахнет и пальцами по плечам не водит, ну и нахуй оно тогда, спрашивается, надо? — а помнишь, ты мне говорил, что у меня красивая улыбка? когда я тебя в первый раз подвозил, осенью, когда нас в раздевалке закрыли, — бубнит киса, не поднимая лица. — ну? — боря не перестаёт гладить его по спине. — ты правда так думал тогда, или чтобы меня побесить сказал? хэнк улыбается от того, что ваня это до сих пор помнит и задаёт такие глупые вопросы. наверное, у него в голове тоже есть список того, о чём нужно и можно спросить теперь, когда они вместе. например, за что им эта вся за нервотрёпка была. ответ он уже знает: чтоб не расслаблялись, блять. — конечно, я так правда думал. ты ж не улыбался никогда и никому. — они тут все несмешные, нечему улыбаться, — киса скатывается с чужого тела на кровать, укладываясь щекой на плечо хенкина. — меня вообще все бесят, на самом деле, кроме тебя. это ещё одно «люблю» на кисином. — и вообще, я всё равно ashamed за то, что я тебя тогда к стенке приложил. ну и за всё остальное тоже. а это «прости» на том же. — да всё хорошо, я уже даже не помню про это, — старается успокоить его боря. — забей. не то, чтобы это является прямо-таки правдой; помнить-то он помнит, но уже давно не обижается. было и было, ваня за это уже извинялся, и хэнк его моментально простил. он бы вернулся в прошлое и разрешил себя толкнуть ещё пару раз, если бы это помогло им сойтись побыстрее. киса из себя это не выдавливает, — потому что чересчур, — но думает о том, какой же боря, на самом деле, хороший. по-детски наивный и доверчивый, совсем не запятнанный никакими грязными помыслами мальчик, добрый изначально и просто потому что. абсолютно искренне и без задней мысли, потому что если бы ваню кто-нибудь задирал в начале учебного года, а потом стал набиваться в женихи, ни за что на свете он бы не стал этого кого-то прощать и соглашаться на отношения. хэнк совсем не такой; он не видит смысла в конфликтах, и видит некий глубинный смысл в чужих поступках, что для кислова до сих пор непостижимо. какое он там хорошее в нём рассмотрел-то тогда? сейчас, понятное дело, киса не такой дёрганный и злой, особенно с борей, но это он его таким и сделал. получается, он видел не реальность, а возможность поменять ваню под себя, как тренеры видят потенциал в своих учениках? или, типа, как это работает-то? хуйня какая-то, короче. — не хочу я никуда ехать. киса уже почти дремлет, когда ему это слышится. он, в целом, режим сна наладил, но по кошачьей системе исчисления: по шестнадцать часов в сутки, десять из которых это дремание по два часа на хэнке. он где-то читал, — или смотрел в десятисекундном тиктоке, но это уже вообще ни к чему уточнять — что люди так делают, когда сильно-сильно доверяют друг другу. так и с ума сойти недалеко, но у него такое бывает, когда на границе между сном и бодростью ему чудятся голоса или летают перед лицом фигуры. он вздрагивает, промаргиваясь и осаживаясь, и хэнк непонимающе поворачивается на него. — ты чего? — мне показалось, что ты сказал что-то. — это да, дрожишь-то чего? ваня отмахивается, осматривая комнату полусонными глазами. боря садится напротив него, не переставая умиляться его растрепанному виду. — я тебя разбудил, что ли? говорю, что никуда ехать не хочу. — ты про россию? — наконец, догадывается кислов. — да езжай, ты чё хоть. если ты из-за меня… — я просто не очень уже и хочу обратно. мне тут больше нравится, а «приколов» тебе лично оксанка может в посылке прислать. — так ты не на forever ведь, — ваня зевает, — к сентябрю вернёшься. — …на меня ещё и батя наседает, что я с семейного бюджета деньги тяну, а если я тут останусь, то это чуть экономнее будет, — слегка насупившись в своей привычной манере, говорит боря. — поэтому тебя должен обеспечивать я, — киса улыбается, цепляясь глазами за сползший набекрень ворот футболки хенкина, — и все твои штуки покупать должен тоже я, а не «да я сам оплачу, кис». он поправляет его воротник и смотрит совсем немного с укором. они ещё даже не в самых долгих и серьёзных отношениях, но вопрос о деньгах стоял уже, а конкретно на бориной гордости и смущении каждый раз, когда киса прикладывал свою карточку к терминалу. это его язык любви, между прочим: покупать хэнку вообще всё, что угодно, просто потому, что можно. не то, чтобы они по этому поводу ругались, скорее, ваня совершенно не понимает, в чём проблема, если он большую часть своей сознательной жизни проработал и откладывал на загадочное будущее, а теперь всё его будущее и настоящее сошлись в хенкине, и тратить свои средства он на него, как оказывается, не может. «я не умею по-другому» работает плохо, но уходить в «вообще-то, это родительские деньги» тоже не хочется: это почти манипуляция, а ваня и так тут своими мани пуляется налево и направо, как оказывается. но ему совершенно не жалко, потому что «трат на себя» во всём его списке расходов решительно немного, особенно в сравнении с бесконечными покупками хэнку, добрая половина которых составляла сладости и фастфуд. «ты хочешь, чтобы у меня был кариес» тут же крылось «я и за зубы твои заплачу», и боря просто терялся; очевидно, что это кисин язык любви, и это так приятно, хотя и, в то же время, неловко. хэнку кажется, что вечное спонсирование любого его даже неозвученного «хочу» — это что-то очень серьёзное и чересчур заботливое для их очень дурашливых отношений. просто потому, что, по его мнению, ему нечем «платить» в ответ. — ты знаешь моё к этому отношение, кис, — не ради ругачки, а ради напоминания тянет хэнк совсем беззлобно, укладываясь головой на его бёдра. — ты терпишь мои психи, я покупаю тебе еду. по-моему, нечестно, но только за счёт того, что твоё терпение не equalится моим деньгам, — ваня впускает пальцы в его волосы, легонько перебирая и улыбаясь. в семье всё поровну: у него мягкие руки, у бори мягкие волосы. хэнк обнимает его обеими руками за колени и потирается щекой пару раз о свои же штаны на кисе, укладываясь поудобнее. ваня поджимает к себе ноги, двигаясь ближе к кровати, чтобы опереться спиной о стену. — я просто себя очень vulnerable чувствую всегда, — прикрывая глаза, мямлит хэнк. под кисиными ладонями можно раствориться в экстазе, и он даже почти пробует это на практике. всю жизнь бы вот так лежать и только и чувствовать, что чужие пальцы в своих волосах. — а то сейчас ты дохуя powerful, — хихикает ваня, оттягивая поочерёдно по светлой прядке и царапая отросшими ногтями кожу головы. — vulnerable он себя чувствует… — я перед тобой всегда vulnerable, — у кисы вспыхивают щёки от бориного спокойного тона в сочетании с такой фразой; — помнить бы, как оно ещё по-русски… ладно, главное, что мы друг друга понимаем. он тычется лбом в ладони кислова, требуя продолжения ласок, потому что тот подвисает в нежных размышлениях об их отношениях и забывает перебирать чужие волосы. пальцы потом будут точно пахнуть бориным шампунем, и это, наверное, совсем по-фетишистски, но киса не против этого запаха. всяко лучше, чем сигареты, которыми от них обоих вечно пасёт. надо бросать. вот закончат эту пачку — и сразу бросят. — и как вот тебя оставлять тут? — блаженно тянет хэнк, поворачиваясь лицом к кисиному животу. — я ж без тебя загнусь. — за три-то недели, — хмыкает ваня, настойчиво не смотря в борины глаза, потому что это чревато… кое-чем. — за три-то недели, — соглашается он. на его день рождения киса не придумал ничего лучше, кроме как произнести вслух позорное количество шуток про то, что он родился в день защиты детей и первый день месяца прайда, а также протянуть разноцветный пакетик с покупной открыткой, — потому что ваня просто отвратительно рисует и ещё хуже умеет выражать свои мысли — красиво упакованной не им серебряной цепочкой, и несколькими подарочными картами в разные магазины. поездку в соседний город на озеро для прогулки, поедания пиццы на берегу и составления планов типа «вот сюда летом поедем и будем жёстко кайфовать» кислов за подарок не считает; просто потому, что хэнку «ничего не надо», а у кисы хуёвая фантазия и огромное желание выебнуться своей заботой. ваню нельзя тут оставлять ни в коем случае, это точно. их вообще сильно далеко и сильно надолго сейчас нельзя друг от друга убирать, потому что подростковые гормоны и отношения длиной в месяц делают с людьми страшные вещи. попозже они это как-нибудь переживут, а сейчас нет возможности отлипнуть от чужой руки или плеча или колен или, в конце концов, губ. киса привык ненавидеть такие парочки в школьных коридорах: потому что а) бесят, б) противно, в) я тоже, вообще-то, так хочу. теперь он стал тем, кого презирал, но больше сочувствия у него коридорные пары вызывать не стали, особенно гетеросексуальные; наоборот, теперь ваня думает, что пизже их с хэнком пары быть просто не может, и смысла всем остальным нищеёбам друг с другом встречаться тоже нет, уж точно не показушно. конечно, а что им ещё остаётся, жалким и несчастным? вот и встречаются, с кем попало, лишь бы быть на них похожими. но даже брать друг друга за руки на людях они пока что не рискуют. не потому, что осудят, а потому, что хенкин всё-таки стесняется причинять дискомфорт всем остальным своей и без того очевидной влюблённостью. киса ему об этом не скажет, но он тоже немножечко стремается, самую капельку; он ещё, само собой, не пэйтон мурмаеров, загадочный глава мафии и парень т/и, но почему-то очень не хочется, чтобы все вокруг знали наверняка, кто именно ванино слабое место. кислов себе это так объясняет — с должным пафосом и присущей его натуре наглостью, а по факту боря раскрошил в пыль его образ крутого бабника-баскетболиста эйдана, оставив на руинах лишь глупого влюблёныша кису. а он, между прочим, так чувствует себя слишком уязвимым. ещё он знакомится с оксаной, которая, обращаясь к брату, приветствует его не иначе, как «явился не запылился, я уж думала, что никогда твоему колпачку в глаза не посмотрю». боре очень стыдно и неловко перед ваней, но киса сразу смекает, почему именно она к нему так относится, и совсем не обижается. даже по её просьбе предоставляет свой юзернейм в телеграме и тем же вечером тайком от хэнка выслушивает угрозы в свой адрес, где подробно описано, что именно и как долго будет с ним происходить, если он так или иначе посмеет задеть борины чувства. киса всё ещё не злится — он сам бы с собой что-нибудь плохое с удовольствием сделал, если бы был на месте хенкиной. и всё-таки ваня так стремительно меняется, что сам себя порой не узнаёт. ловит себя в моменте на подготовке (!) к финальному экзамену по сошиалс, конечно же, с объяснениями от всезнающего бори; опять же, только потому, что киса готов сутками напролёт слушать его чарующий голос, и всю вот эту историческую заумную хуетень способен вынести только с ним. можно было бы ткнуться головой в его плечо и слушать всё оттуда, но он знает по собственному опыту, что так очень скоро уснёт, поэтому стоическим образом держится в сознании и честно рассматривает предоставленные картинки в распечатках. в какой-то момент он даже запоминает полученную информацию и выстраивает какие-то логические цепочки, связанные с лениным, сталиным и «всей этой шайкой-лейкой», а не просто любуется глазами хенкина, болтает ногами и думает о том, как хочет до опьянения дышать его парфюмом. это чудо господне, не иначе. вот бы оно ещё и случилось с ним прямо на экзамене. киса даже неплохо по своим меркам решает пробники, — на шестьдесят пять процентов по второй части сошиалс и пятьдесят восемь по английскому, то есть, оба на твёрдую тройку по российской системе оценивания, — и безутешно пытается утешить борю, набравшего восемьдесят семь по сошиалс и семьдесят девять по математике. он сокрушается о том, что его так ни в один университет нормальный не возьмут, а ваня решительно не понимает, почему нельзя закатывать вечеринку по поводу того, что боря — непризнанный обществом гений. он даже покупает вина, не самого дешёвого, между прочим, и поит им хэнка, находящегося в крайне расстроенном состоянии. киса не учитывает, что, опьянённый, хенкин только сильнее расстроится и будет грустно обнимать ванины ноги, а также причитать о том, какой он никчёмный, и что его так депортируют послезавтра. у кислова так плохо с поддержкой, что всё, что у него получается из себя в итоге выдавить, это «ну не расстраивайся ты так» и «это же только пробный тест, файнал у тебя лучше получится». утром боре в телеграмме прилетает подарок на полгода премиума с подписью «для мотивации. люблю», и ваня думает, что хуже его методов выражения любви может быть разве что ядерная война. в дни экзаменов они предусмотрительно и очень нетерпеливо не видятся, потому что боря не спит ночами, готовясь к русским контрольным и канадским файналам одновременно, а ваня, как бы сильно ни любил, концентрации решительно не способствовал. киса даже от скуки пытается готовиться к своим экзаменам тоже, но каждый раз неумолимо оказывается в тиктоке, а опоминается лишь в два утра, когда ему попадается эдит с очень пошлым текстом и баскетболистами на фоне. ваня едва ли держится от писков и зацеловывания, когда видит борю на пороге дома, чтобы отвезти их обоих на экзамен по математике. он садится к нему в машину помятый и «я-так-хуёво-выгляжу-извини» очень красивый, киса почти что плавится по сиденью вниз от радости и только тянется через ручник целоваться; хэнк сознаётся, что тоже очень соскучился, и протягивает ване какое-то немыслимое количество кружек и тарелочек с урока керамики, которые им позволили забрать только после окончания учебного года. ваня оценивает каждую с должным восторгом, но особенно любуется объёмным разноцветным глиняным колечком, которое боря, как оказывается, сделал тайком от учительницы, и которое очень символичным образом кисе налезает лишь на безымянный палец. перед каждым экзаменом киса говорит своё коронное «всё ты сдашь» и приводит себя в пример, как полного неудачника и человека без будущего, до которого хэнку далеко падать. боря с таким страхом открывает результаты экзаменов, будто не готовился «до усрачки» ночами напролёт без вани под боком. киса сидит рядом и празднует свои шестьдесят баллов по всем предметами, а хэнк не понимает, как реагировать на девяносто два балла по сошиалс и восемьдесят четыре по математике; в том, что керамику и физкультуру он сдал, сомнений быть не может. кислов, конечно, тут же бросается ему на шею от радости, и обещает устроить праздник по этому поводу. — да это же охуительные результаты, хэнкалина, ты чего хоть?! — не знаю… можно было и лучше, наверное? — боря поводит плечами, бездумно смотря в экран телефона. — так это же «пять» по-русски в обоих случаях! какая разница… — но математика-то на «четыре». киса решительно, решительно его не понимает, потому что сдай он сам что угодно на такой результат, он бы уже двинулся головой от собственного ума. всё встаёт на свои места, когда боре при нём звонит мама по видеосвязи, где ему также передаёт привет оксана и папа, ожидая результатов экзаменов и контрольных, всех написанных на «пять» и «четыре». — ну вот, молодец, можешь же, когда хочешь! — почти безразлично хвалит мама. — но можно было и лучше, — добавляет папа, и боря только поджимает губы, кивая. ваня не видит лиц его родственников, потому что хенкин его отодвинул сидеть перед собой за кухонным столом, но слышит вялый протест от оксаны и видит его лицо, и готов ругаться с ними всеми прямо сейчас, лишь бы больше не видеть его грустным. — я знаю, пап. — давай, чтоб в следующем году был круглым отличником, а то не дело это… киса уже открывает рот для возражений, но хэнк смотрит на него слишком выразительно для того, чтобы продолжить свою мысль, и ваня сдерживается, но только из-за него. поток пассивной агрессии в сторону бори становится невозможно выносить, и в какой-то момент киса просто выхватывает телефон из его рук и отключается. — это ты из-за них… так? блять, да ты себя убиваешь из-за каких-то, нахуй, экзов, получаешь хорошие, просто охуенные оценки, а они тебе вот эту хуйню порют? пусть сами попробуют..! — кис, — осаживает его хэнк, аккуратно взяв за запястье его эмоционально мечущуюся по воздуху руку, — давай не будем. — чтобы ты себя гнобить продолжил? я не хочу… — кис, — боря чуть давит своим голосом и сжимает ванино запястье в своей тёплой ладони, — я сам разберусь. он смотрит с просьбой, почти мольбой не лезть, но ваня думает, что это нечестно. по отношению к хэнку со стороны его же родителей, и по отношению к кисе со стороны хэнка в том числе. — почему мои проблемы я должен с тобой обсуждать, а ты свои со мной — нет? — он хмурится, плавным движениям подтягивая руку к себе и выпутывая её из бориной хватки. — потому что это не проблема? — или потому, что ты боишься, how about that? ваня смотрит пристально, показывает всем своим существом, что от своей цели не отступится, хоть он её ещё не до конца понял. боря отвечает ему тем же, но гораздо более усталым. — я горжусь тобой, борь. если это чё-то для тебя значит, то я пиздец, как горжусь тобой и всеми твоими оценками тоже, потому что я, ну, видел, как ты хардворкаешь и всё такое. я очень тобой горжусь. ваня краснеет, пока выдавливает это из себя, и знает, что вышло вообще не так, как он хотел, — потому что слишком лично и откровенно, но он не жалеет. видит, что боре именно эти слова и нужны, ему вообще любые слова пиздец, как нужны. хенкин просто прижимается макушкой к его плечу в ответ. хэнку так проще: чтобы киса не видел его по-глупому расклеенным, чтобы не знал, что его на самом деле глубоко трогает тема его взаимоотношений с родителями. так проще, потому что таким образом он для вани всё такой же хороший и безупречный, добрый и принимающий, умный и ответственный. это несправедливо, что ваня делится с ним всем, а боря с ним — нет, но раскрывать проще, чем раскрываться, вот и всё. ваня это узнает и выучит, но немного позже. он уже об этом догадывается, но старается не грузиться, потому что тогда нужно будет снова разговаривать о своих проблемах и чувствах, а он эту нервотрёпку просто ненавидит. не из-за бори, из-за себя и того, что не может по-человечески сесть и сказать, что он хочет, а не делать, жалеть о содеянном, и надеяться на всепрощение. ну, то есть, пока что это работает, но надолго ли? да и поддерживать ваня, откровенно говоря, не умеет. неважно, что хочет, просто — не умеет. говорить «всё будет хорошо» это самое хуёвое, что придумало человечество, потому что так-то нихуя не будет хорошо, кого они пытаются наебать? говорить «не плачь/переживай» — ещё хуже. спасибо за совет, теперь можно пойти посоветовать бездомным купить себе дом, и наркоманам перестать колоться. а то че-то они не додумаются никак. а что ещё говорить непонятно, особенно в таких ситуациях. откинув это, киса, в целом, очень даже неплохо справляется со своей новой ролью любящего парня. по меркам хэнка и ритки с мэлом, но всё-таки неплохо. чё-то, цветы таскает, вывозит прогуляться за город и по столице провинции, — потому что больше нихуя в этом помойном городе и нельзя поделать, — водит по ресторанам, даже прихорашивается перед встречами, пусть они и чаще видятся, чем не. школа заканчивается, впереди почти два месяца разгильдяйства, — почти, потому что у вани есть «сраная ебаная» работа — а киса вдруг планирует тысячу и одну вещь. например, умотать в соседний город на пару дней, или на природу в один из туристических парков, где можно снять номер в гостинице, и не париться вообще ни о чём. но конкретно этот план ещё в разработке, и им пока что хватает и сидения плечом к плечу на холме с двумя бутылками пива. закат красивый, но не такой, как ваня в бориных глазах, и боря в ваниных. хорошо, что в канаде можно выпить чуть-чуть пива и сесть за руль, а не то бы пешком домой шли, подозрительно зацелованные и хихикающие. впереди два месяца лета и, кажется, целая жизнь, но киса пока что ограничивается этими двумя месяцами.