the new russian kid

— ну это всё, я теперь самый богатый в мире человек, — говорит киса, улыбаясь в камеру бориного телефона. он снимает «факинг анпакинг» посылки специально для вани от оксаны — хэнку одна уже пришла, — ей же в личные сообщения, потому что ей жуть, как хотелось увидеть его реакцию на её (не)аккуратно запакованное добро. — нажрусь сухариков и умру молодым и счастливым, — мечтательно добавляет ваня, перебирая шуршащие упаковки. — спасибо, оксанка! — кружочек кончился, — предупреждает боря. — и моё терпение тоже, — киса разрывает одну из упаковок, закидывая себе в рот пару сухариков и падая на пол спиной, чтобы показать уровень восторга. — как же давно я не пробовал холодца с хреном, хэнкалина-а-а. боря улыбается, включая новый кружочек и запечатляя в красках то, как ваня на радостях давится сухариками и заходится кашлем. в посылке обнаруживается ещё парочка смешных футболок с надписями типа «роисся вперде» с медведями в ушанках и триколором, — «вам с борькой парные», как гласит записка от хенкиной, — а также несколько специальных почти контрабандных пакетов с мерчем, который киса получил по схеме «ты закажи вот это и отправь мне, а я тебе деньги скину за то и сё и за доставку», поскольку не все его любимые певцы ртом имеют доставку по всему миру. он ещё раз сердечно благодарит оксану и уже без камер примеряет всё присланное, не забывая доесть свои сухарики. хэнк не может перестать смеяться, киса не может перестать закатывать глаза на его смех. — много ли ты понимаешь, — говорит он, улыбаясь уголком губ медведям на неприлично русской футболке. — поживёшь с моё abroad, и не по сухарикам заскучаешь. — ты просто такой смешной в… вот этом, — боря улыбается и озвучивает это без капли злобы, искренне умиляясь кисе. — ржака-смеяка, сразу видно русского человека. пошли маме похвастаемся. ваня выходит на кухню, крутясь перед улыбающейся ларисой, которая тоже отмечает, что киса крайне смешон в подобной одежде. на дворе август, а жара так и не дала о себе знать. лето выдалось(-ётся, хочется сказать боре, но если смотреть на ситуацию объективно, то стоит признать, что уже почти и кончилось-то оно, лето это) поистине холодным, очень дождливым и ветреным, что было нетипично для их региона. с одной стороны, грустно: у кисы отняли возможность попялиться на полуголого хэнка в общественных местах. с другой стороны, очень даже всё в порядке: даже летом можно спокойно спать в обнимку без страха склеиться от пота. это очень удобно, между прочим. но грозы ваня совершенно точно ненавидит, у них с молниями с детства заруба. к новому статусу друг друга оказалось так невероятно легко привыкнуть, что им обоим до сих пор в это плохо верится. как будто можно уснуть вместе, а проснуться на разных континентах и долго думать о том, какой же дурацкий это был сон. они не ссорятся, не скучают друг с другом и даже почти не расходятся во взглядах на жизнь. чудеса да и только. боря ни разу не жалеет, что остался на лето в канаде, а не поехал домой; несмотря на то, что константин анатольевич относится скептично к такому решению, — «что у тебя есть там, чего здесь-то нет?» — его, вроде как, дома всё равно ждут в следующем году. у кисы впереди финальный, двенадцатый год школы, который должен, по идее, быть самым ответственным и важным, но хэнк почему-то за его выпускной переживает больше, чем он сам. ну, то есть, не потому, что боится, что он не выпустится, а потому, что это же очень классно: выпуститься из канадской, блин, школы. в крутом американизированном красном балахоне с этой квадратной шляпой с кисточкой, и всё такое. не то, чтобы ваня не разделял его радости, — школа его порядком заебала, откровенно говоря, — просто это значит, что дальше — взрослая жизнь, ответственность, работа, сезонные обострения, много работы, какие-то пока ещё неизвестные планы и цели, очень много работы. и хэнк, который непременно вернётся домой. кислов ему не говорит, но его бросает в холодный пот, сопровождающийся учащённым сердцебиением, каждый раз, когда он думает об этом. это так подло и слабо, но киса уже к хенкину привык и полагается на него, и привыкать обратно жить без него в будущей новой тревожной жизни для вани, к сожалению, абсолютно ничем не отличается от едущего на него грузового поезда на полной скорости.       учебный год начинается второго, сука, сентября, в двенадцать, мать его, ноль пять. ни одна важная дата в этом блядском учебном заведении ещё ни разу на кисиной памяти не началась в какое-нибудь адекватное время. вот вам и прогрессивный запад, думайте. у вани расписание на первое полугодие насчитывает аж два окна, удобно оба поставленные на полдень, что означало, что в обычные школьные дни он может позволить себе вполне легальную роскошь приходить к половине девятого, а уходить в обед, и никто ему ничего не скажет за прогулы, ведь прогуливать-то он точно-точно не будет. однако, во втором полугодии у него стоит лишь одно окно, и то — после первого урока и перед обедом. то есть, он, как бы, будет свободным человеком на два часа, но потом надо будет вернуться на оставшиеся два урока, а соблазн в таком случае не вернуться вообще очень и очень велик. не зря же у него один из любимых стикеров в телеграме это картинка с белой машиной и подписью «отпросился на уроке в туалет, уехал в дагестан». это всё можно потерпеть, потому что второй урок у кисы в первом семестре глупый и смешной, зато с борей. “foods 10”, значится у них обоих в расписании. — повар спрашивает у повара… — начинает ваня нашёптывать во время первого ознакомительного урока, пока борю и так разрывает от смеха, и сдерживается он из последних сил. благо, что учительнице по барабану, и она не торопится делать им замечаний. в целом, всё совершенно неплохо. киса находит себе новую работу, устроившись официантом в риткином ресторане, — ну, не прям риткином, но смысл понятен, — а потому отказывается играть в грядущем баскетбольном сезоне, и по одному ему и ритке понятным причинам заваливает борю букетами, чтоб не расслаблялся. на этом, в целом, и растёт один-единственный более-менее серьёзный их конфликт. — нет, а что ты мне предлагаешь? — полушутя закатывает ваня глаза, пока ведёт машину к дому хенкина, ведь «то, что у меня только два утренних урока, не значит, что домой ты будешь ездить на автобусе» (и киса очень злится, когда его ставят работать в то время, что ему следовало бы отвозить хэнка домой или на баскетбол). — ну ты и так меня возишь везде, кофе всегда покупаешь, платишь везде сам, а тут ещё цветы эти, — смущённо-возмущённо отвечает хэнк, держа у себя на коленях очередной шуршащий букет, на этот раз розовых тюльпанов. — о! — вдруг осеняет кису, — а хочешь, я тебе ещё за спотик платить буду? если тебе букеты мои не нравятся. — да нравятся, кис, мне очень приятно, спасибо, — боря отводит взгляд, рассматривая соседский дом; ваня уже припарковался возле его дома, — и платить мне ни за что не нужно, просто, ну… я себя содержанкой какой-то чувствую. киса чешет подбородок и хмыкает. — и что же тут плохого? — что я тебе ответить ничем подобным не могу, — да, тут не поспоришь, родители его карманными совершенно не балуют, а разрешения на работу у него здесь нет. — это нечестно же. — ты ж меня не заставляешь, я сам хочу. я по-другому не могу. — тебе на работу пора, — хэнк бросает взгляд на электронные часы в машине. — борь. он в ответ только переводит свой взгляд с часов к кисиному. ваня смотрит ласково, но хэнк догадывается, что ему неприятно, может, даже обидно, что не умеет принимать его подарки как данное. — ты снова overcomplication делаешь. мне достаточно, что ты меня любишь, а я так care о тебе делаю, всё. вечером заеду? — заедь? ваня фыркает, улыбаясь и уводя взгляд в сторону. боря целует его в щёку и выходит из машины с тяжелейшим чувством недоговорённости на душе. тоже уже, вон чего придумал. хэнка, вообще-то, не так воспитывали, и подарки дарили только по праздникам, и то — не прям ценные. он же не избалованный там какой-нибудь. а кису это гложет, на минуточку. мозгом он причины бориного отрицалова понимает, но тем же мозгом смекает, что не может выразить свою к нему любовь другим способом, а хочет очень-очень. хэнк только за то, что его депрессуху перетерпел и принял заслуживает ещё хотя бы пару тысяч роз. и за то, что любит его, тоже очень много чего заслуживает, и по ваниному мнению его за это признательность нельзя выразить так, как это сделает куча подарков. короче, много ли он понимает в колбасных обрезках, этот хэнк. в серьёзное выяснение отношений этот разговор никогда не перерастает, но вылезает в самые неподходящие для этого моменты. боря почему-то не стремится напомнить, что дорожит, холит и лелеет больше кисино «люблю», чем ту же серебряную день-рожденную цепочку на своей шее, а ваня не объясняет, что торопится потратить на него столько денег, сколько сможет, пока у него половина не начнёт уходить на всякие коммуналки и тому подобное. не стоит разжёвывать, что киса до дурного боится взрослеть и не понимает, к чему трепать языком, если гораздо эффективнее хэнку показать, что он не стремается тратить на него три четверти зарплаты. в сентябре всё находится в безупречном балансе: они пачкают друг друга в муке, когда вместе готовят на уроке кулинарии, киса играет на гитаре на кровати хэнка, пока тот доделывает домашку из русской школы, боря играет в баскетбол, который стал скучнее без кислова, и, конечно, ваня работает на износ собственных коленей. в октябре в их общую рутину добавляется сидеть в машине на парковке в лесу поздно вечером под дождём и целоваться, и боря почему-то видит ханну, о которой давным-давно позабыл, всё чаще в школьном коридоре, в ноябре ваня считает дни до депрессивного эпизода и всё-таки учится признаваться в любви через слова и даже не в переписке, а в декабре беда приходит, откуда не ждали. ваня знал, что рано или поздно в их отношениях что-то пойдёт не так, кто-нибудь от кого-нибудь отдалится, но не мог и предположить, что помимо злобной работы их разлучит ещё и коварная учёба, преимущественно борина. сначала он целую неделю не может вытащить его хотя бы покататься по городу, потому что хэнку нужно делать домашку из обеих школ, и на это уходят целые вечера, затем хэнк что-то дописывает и доделывает даже на переменах, а потом киса, наконец, выбивает свободный вечерок почти в преддверии католического рождества, бронирует стол в ресторане — не в том, котором работает, конечно же; его от одного интерьера уже тошнит, — приезжает весь такой умытый и надухаренный к бориному дому и ждёт его полчаса, обрывая трубки. недовольно стучит по рулю, сигналит и нервно дёргает ногой, а потом психует, хлопает дверью собственной машины и идёт разбираться непременно к нему в комнату. даже розы на пассажирском на всякий случай немного увядают от негатива, накопившегося в воздухе маленького салона. это издевательство какое-то, ну в конце-то концов; ваня, что, зря ему писал, когда выезжает и подъезжает, чтобы ещё и ждать? а он ещё и не читает, и звонки поднимать не торопится. две недели толком друг друга не видели, киса, между прочим, ждал, что они друг другу на шею бросятся от радости при встрече. ещё и погода премерзкая, как назло; всё не слава богу, короче. дверь ему открывает мама семьи, немного удивлённая его визитом, но пропускает его внутрь. кисе тут всегда если не рады, то хотя бы не против его присутствия. хэнк находится в лежачем состоянии на своём столе, кремовый цвет которого больше неразличим за невообразимым количеством распечаток, ручек, карандашей, текстовыделителей и учебников; в углу стоит перегревшийся ноутбук с открытым семинаром и тревожно срочным уведомлением с требованием о подключении зарядки. постельное бельё мятое и вряд ли свежее, белое одеяло непривычно скомкано и сползло наполовину на пол, а на освободившемся месте на простыне лежит домашняя одежда, кинутая наизнанку, будто боря просто торопился или что-то спешно искал и побросал её, не глядя. но кисе так обидно, что он ничего из этого не замечает, потому что не стучится и распахивает дверь его комнаты с мгновенной претензией, от чего боря вздрагивает и отрывается от своего недоделанного конспекта, оборачиваясь на ваню и хлопая покрасневшими заспанными глазами. — тебе телефон на что нужен? — начинает ваня, скрещивая руки на груди и закрывая дверь за собой с хлопком. даже мэл в другом крыле дома наверняка это слышал. — а я… — хэнк сглатывает першение в горле, — я его на беззвучку поставил, чтоб не мешал. — я заметил, — язвительно говорит он. — а что? — боря прокручивается на кресле и всматривается в дату и время на ноутбуке. — а мы… а… — а, бэ, мэ! борь, ну я полчаса тебя ждал, думал, может, ты собираешься или ещё чего, а ты и не помнишь! ну я же ещё неделю назад сегодняшний вечер нам забил, а ты… — он садится на край кровати, только сейчас обращая внимание на непривычный хаос вокруг. это не прям бардак, — уж в чём-чём, а в бардаках киса эксперт, и это точно не он, — но это и не борина извечная организованность. даже развалиться по-человечески нельзя: одеяло мешает. что-то тут не так. — прости меня, кис, — хэнк растирает глаза запястьями, будто пытаясь проснуться, — я забегался, и… так получилось. я сейчас переоденусь, и мы поедем. — да поздно уже, — отмахивается ваня. вечер не удался, — я отменю reservation. как-нибудь… в другой раз, значит. — кис, правда, прости меня, я не специально. он сидит в полоборота к кислову, сгорбившись и не поднимая на ваню взгляда. на него не нужно смотреть, чтобы понять что он очень и очень расстроен, можно даже сказать разочарован. а боря больше всего на свете боится быть чьим-либо разочарованием, особенно — ваниным. лучше бы он на него наорал. — мне очень жаль, — продолжает хэнк. — да проехали уже, — мотает головой киса. — бывает. хенкин лепечет ещё извинения вполне разборчиво, но у вани только сейчас хватает ума оторвать глаза от уголочка одеяла и заметить, как боря плачет, невероятным образом сохраняя ровность голоса. киса так не умеет, но он попозже этому поудивляется, потому что в данный момент подрывается с места и тут же принимается обнимать его за шею в попытке успокоить. стоит между его коленей и прижимает его голову к своей груди, поглаживая по спине и убеждая в том, что всё в порядке, и ничего катастрофичного не произошло. в самом-то деле, ваня правда драма квин какая-то: подумаешь, свиданка сорвалась. у них тех свиданок ещё тыща будет, если киса переживёт борины слёзы, конечно же. он говорит ване прямо в сердце свои извинения, смешивая их с жалобами на бесконечную усталость и недосып, пока киса теряется, пытаясь понять, что именно делать в такой ситуации. ему и в голову-то прийти не могло, что хэнк, его хэнк, вообще может расплакаться из-за такой глупости. не то, чтобы ему нельзя — просто это очень неожиданно. — да ты чего, — говорит ваня так мягко и ласково, как только может, — это ты меня прости, что не noticed, как ты устаёшь. я знаю, что ты не специально, борь; я придурок. потом совсем неслышно добавляет: — совсем себя не бережёшь. киса целует его в висок и макушку, гладя по спине и шее; хэнк жмётся к нему, обнимая за талию, и продолжает говорить ровным голосом, хотя ваня чувствует, как свитшот мокнет на груди. — извини, у меня башка грязная. — так похуй, — пожимает плечами ваня, сгорбившись и уложившись щекой на его голову. ну да, сальноватая, ну и чего? это ж боря, роднее него у кисы разве что мать, и то — не факт. его хочется целиком закутать в себя как в одеяло, чтобы укрыть от всего того, что вынудило его устать, или хотя бы остановить время, чтобы хэнку хватило на все свои дела. но у вани не получается ни то, ни другое, как бы ему ни хотелось. поэтому он чуть-чуть отлипает от бори и сползает, садясь перед ним на корточки и вытирая длинными объёмными рукавами ему щёки. хэнк смотрит на него глазами побитой собаки; очень измученной, уставшей и, скорее всего, бездомной побитой собаки, но киса улыбается уголком губ, потому что он его такого любит ничуть не меньше, чем обычного. — пошли, я тебе голову помою, м? — вдруг предлагает кислов, смотря на него снизу вверх. тянет левую руку, переплетая свои пальцы с бориными, и пальцами правой невесомо проводит по его щеке. — пошли. кисе нормально и с хэнком, у которого голова не очень мытая, разумеется, но вместе с шампунем в слив может уйти и беспокойство, он знает. боря очевидно против, но не сопротивляется, отдавая себя в ванины руки на растерзание — или подлечивание. он больше ничего не говорит и не спрашивает, только сидит в ванной босиком и без джинс, с подкатанными рукавами свитшота, когда мылит светлую голову хенкина, сидящего на полу и опирающегося спиной о бортик ванной. наносит кондиционер и целует в лоб перед тем, как выключить воду. — прости, что я так… разревелся, — зачем-то произносит вслух боря. — глупостей не говори, — киса подкладывает ему под голову полотенце, о которое же вытирает руки. — сам же говорил, что хорошо выплакаться, если тебе поможет. — мне не помогло, — признаётся хэнк, смотря на ваню вверх тормашками. — а что поможет? киса намеренно нависает над его лицом, гладит по щекам кончиками пальцев и пристально всматривается в борины глаза. в таком положении — полураздетый и очень уставший, с запрокинутой на бортик головой, — он совершенно точно не может никуда деться, пусть и пытается увести взгляд куда-нибудь в сторону, например, зеркала. но это не очень удобно, потому что так можно случайно увидеть собственные щёки изнутри, поэтому хенкину приходится держать зрительный контакт. как давно он вообще боится смотреть ване в глаза? — доделать уже всё это, — прочистив горло, вздыхает он. — и каникулы. ваня кивает, поджав губы, и убирает полотенце из-под его шеи, после чего включает воду обратно и смывает с хэнка кондиционер. как же они оба забегались, что киса даже не заметил борины синяки под глазами. бля, рукава намочил. он вытирает борины волосы тем же полотенцем и тянет его пересаживаться на крышку унитаза, чтобы подключить фен к розетке возле зеркала. сушит совсем недолго — волосы хэнка почему-то слушаются и не выёбываются, как кисины. всё это время хэнк больше не роняет ни слова, втыкая в коврик на полу. в башке пусто как в торговом центре ночью, и навязчивые мысли об учёбе уже не жужжат пчелиным роем, норовя выползти из всех доступных черепных отверстий. наверное, они ютятся у кисы, пока он рядом. у вани к боре именно сейчас непривычная необычная неожиданная необъяснимая нежность, будто если не гладить непрерывно хоть какую-нибудь часть его тела или отвернуться от него хоть на мгновение, он ссыпется на пол тысячью осколками, или растворится в воздухе, или ещё чего похуже. рассуждая рационально, это из-за того, что кисе никогда ранее не доводилось видеть хэнка таким вымотанным. иррационально (и правильно): киса прав, и с хэнка нельзя спускать глаз и рук. боря возвращается в сознание только, когда ваня, уложив его в кровать, подключает ноутбук к зарядке и собирается гасить настольную лампу. всё такой же насупленный и ещё более потешный в одном мокром свитшоте. — ой, кис, не надо, — он потирает голову так, будто ушибся, — мне ещё кучу всего доделывать нужно… — хуйни не неси и ложись спать. — кис, я серьёзно, — боря встаёт с постели и тут же встречается нос к носу с недовольным кисой, — у меня сроки по проекту горят, а мне ещё по химии и русскому… — ложись спать, — требует ваня, скрещивая руки на груди. хенкин набирает воздуха, чтобы возразить, но киса приподнимает брови и смотрит так выразительно, что он случайно забывает, что хотел сказать. кислов сажает его обратно на кровать и гладит по плечам, прижав к себе. это ж надо таким глупым быть. — я просто боюсь не успеть. — всё ты успеешь. выспишься и доделаешь, никуда твоя домашка от тебя не денется. на кисе так тепло и мягко и очень тянет в сон, что боря не помнит, что именно возражает, хотя смутное воспоминание о том, что он что-то говорил, у него присутствует. это несправедливая психологическая манипуляция: запах вани у хэнка вызывает приятные ассоциации, которые, в свою очередь, вынуждают его расслабиться и уснуть, полностью ему доверяясь. — я тебя тоже люблю, — шепчет киса ему в висок, укладывая его голову на подушку. по-хорошему, надо бы и в том числе сменить ему постельное, ну ничего, завтра он со всем обязательно разберётся и, может быть, будет даже мышкой-постирушкой.       киса просыпается на бориной кровати от шорохов и причитаний под нос; разлепляет глаза и обнаруживает хэнка мечущимся туда-сюда по комнате в попытке наспех одеться. — ты чё? — зевает он, приподнимаясь на локтях и не успевая отслеживать глазами местоположение хенкина. — я будильник проспал, сука, — копаясь в шкафу, цедит он. ваня ещё вчера обратил внимание на то, что у хэнка и там беспорядок, но решил отложить уборку там до лучшего момента, то есть, до утра. — это я его отключил, — он тянется через всю кровать к своему телефону и включает его, проверяя время. 9:48, только-только первый урок кончился. — зачем? — боря поворачивается на него с глазами по два пятака, не поднимаясь с корточек. — чтоб ты выспался, что значит «зачем?», тоже уже. я отпросил тебя из школы, ложись давай обратно. хенкин заминается, прекращая копаться в своей одежде. поднимается, чуть нахмурившись, разминает шею и пожимает плечами, принимая свой внезапный выходной. — я тогда проект доделаю, — он разворачивается к письменному столу, сразу же замечая, что все его записи лежат не в том порядке, в каком он их оставлял вчера. — я доделал, ло-жись, — киса улыбается и вытягивает руки, ожидая, когда боря, наконец-то, блять, послушается и ляжет. но он только бестолково хлопает глазами. — проект закончен, но я его не сдавал, так что можешь там наэдитить чего-нибудь. русский мы с риткой сделали, химию я тебе решил, по истории конспект напечатал, тебе только переписать его нужно. математику решим вместе, у нас всё равно целый день впереди. ложись, пока я добрый. хэнк теряется, смотря то на бардак на столе, то на помятого кису, распластавшегося по его кровати. он потирает глаза, чувствуя, как в который раз к горлу подступает ком в сопровождении слёз, на этот раз, облегчения. он послушно снимает с себя парадно-выходную одежду и ложится ване в руки, тычась носом и приговаривая, какой он у него хороший. кислов цокает, говорит, что ему нетрудно и всё в порядке и «переставай уже плакать, спи», но улыбается и целует борю в макушку. его мягкие волосы приятно путаются между пальцев, и киса даже не жалеет, что больше не хочет спать. зато можно тихонько навести порядок у хэнка в шкафу и на столе, пока он спит. ах, как кисе нравится быть маленькой феей.       киса старается быть хорошим парнем, правда. в декабре они справляют рождество и новый год в кругу приёмных бориных родителей и мэла с ритой, не забывая говорить друг другу на ухо бесконечные шутки об их прошлом совместном новом годе. в январе киса ругается с учительницей по кулинарии за то, что поставила хэнку необъективно низкую оценку, и сразу же падает в задержавшийся на два месяца недельный депрессивный эпизод, прошедший куда легче, чем любой другой предыдущий; в феврале на их долю выпадают девятидневные каникулы и удивительно ясные снежные дни, а потому компанией из четырёх человек они кооперируются и выезжают в горы на три дня. хэнк пытается научить кису кататься на лыжах, рита не может перестать смеяться с зимней куртки мэла, и этого достаточно для того, чтобы посчитать зиму не потерянным сезоном. ваня даже плакал за неё всего раз, и то — потому что увидел грустное видео в тиктоке, так что это не считается. в марте он покупает бордовый свитер и не снимает его на протяжении двух недель, поскольку боря говорит, что красный — его цвет, и очень однозначно не спускает с него глаз; вновь начинается сезон аллергий и цветения, и киса таскает ему домой букеты в два раза больше предыдущих, улыбаясь от уха до уха каждый раз. рита вешается от количества домашки в колледже и грубых посетителей в ресторане, но продолжает делать с ваней ставки на то, кто из них сколько заработает чаевых за день. их не увольняют лишь потому, что «больше некому работать в этом блядском тараканопритоне». в апреле киса громче всех кричит с трибун в поддержку своей команды и начинает тайком пить успокоительные, потому что приближается страшная дата двадцать первого июня, когда хэнк улетает домой. рита с мэлом заканчивают второй курс колледжа и теперь оба работают, только рита всё ещё официанткой, а мэл — барменом в том же ресторане, и ваня очень рад, что их всё чаще ставят всех троих на одни и те же смены, поскольку пусть они и пиздят друг с другом, не затыкаясь, но гости не жалуются, а даже наоборот — очень хвалят их трио. в мае он теряется в предвыпускной суматохе, пытаясь совмещать работу и дурацкие репетиции выдачи бумажки о том, что он не зря мучался в этой блядской старшей школе аж четыре года. хэнк, в свою очередь, делает домашку и, по возможности, не выёбывается. по привычным ощущениям учёба должна кончиться вот прям сейчас, вот прям ещё чуть-чуть, а по факту терпеть это безобразие придётся целый месяц. не сказать, что боря забыл, что с окончанием учёбы он будет должен вернуться в россию — просто старается не зацикливаться на этом. этим в их паре занимается киса, который если не спит, то напоминает хэнку, что любит его и не хочет, чтобы он уезжал. конец мая подкрадывается незаметно, и вот боря стоит перед зеркалом в школьном туалете в своей парадной школьной форме, которая ему наконец-то пригодилась — в первый и последний раз за два-то года. киса рядом красуется в своей красно-белой мантии, которая чудом не волочится за ним по полу, и квадратной шляпе, которая у него на голове держится, в целом, тоже — чудом. — рано приехали, сказал же. ещё час моего выхода ждать точно, — говорит ваня, колупая пальцем какую-то ворсинку на воротнике бориной рубашки. — но тебе идёт вот это… всё. — тебе тоже, — улыбается боря на его оценивающий с ног до головы взгляд. — конечно, — киса тоже улыбается и крутится, чтобы мантия развевалась в разные стороны. — так и не скажешь, что всю школу курил и целовался. — чуть-чуть уважения можно? я и в баскетбол играл. — точно, извини, — хенкин смеётся и наклоняется, чтобы аккуратно поцеловать кису. — и в баскетбол играл. все выпускающиеся должны сидеть в алфавитном порядке на первых рядах, что значительно упрощает процесс всей церемонии, но усложняет ванину и без того нелёгкую жизнь. нет бы дать ему посидеть с хэнком, или хотя бы каким-нибудь не совсем неприятным ему знакомым человеком! а так даже не с кем разделить возмущение о том, что у половины выпускниц просто отстойные укладки, а у половины выпускников рожи стрёмные, а когда всё кончится, то он всё, нахуй, позабывает, чем хотел повозмущаться! и вообще, мероприятие — хуйня, дайте ему уже его бумажку, перекиньте кисточку на шляпе с одной стороны на другую и отпустите с миром отмечать. в общем-то, дотерпеть до своего выхода помогает не чудо, а бог; киса спотыкается на лестнице, когда поднимается на сцену, но не падает, улыбается и слышит, как добрая четверть зала заливается свистом вперемешку с аплодисментами. не зря он себе нажил целую фангруппу за годы обучения, хоть есть, кто будет хлопать на выдаче аттестата. конечно, он смотрит только в тот уголок, где сидит хэнк, рита с мэлом, и его мама. ещё если б не зрение это дурацкое и такое же дурацкое софитовое освещение, он бы точно их всех рассмотрел в деталях и даже зацепился за что-нибудь кроме двух белых рядов бориных зубов. потом его цитата, детская фотка с прифотошопленными смурфиками, признательность директора за то, что представлял их школу на всяких играх, какие-то грамоты, рукопожатия, ещё пара бумажек впридачу к аттестату, поздравление с окончанием учебного года, перекидывание кисточки справа налево, — или слева направо? — бла-бла-бла, бле-бле-бле, блю-блю-блю. киса и не помнит половину, чё ему там наговорили; уж слишком софиты слепят. ну ничего, ему мама потом покажет — она уж точно его снимала. затем торжественное подбрасывание шляп и аттестатов, и толкучка, толкучка, толкучка. среди менее пёстрой, но разноцветной толпы гостей киса сперва цепляется взглядом за мамины волосы, которые она вчера сама себе подкрашивала перед зеркалом в ванной, а затем пальцами за рубашку хенкина. они всей компанией проталкиваются на выход со стадиона, где вместо того, чтобы на двух машинах сначала кружиться по парковке, а затем стоять в пробке, решают зачем-то заобнимать кису, которому и так нечем дышать. он глупо улыбается, потому что не понимает, как правильно реагировать: всё-таки с ним нечасто такое приключается. ему дают переодеться в машине в брюки и рубашку, которую мама почти наколдовала на одной из самых дальних полок самого пыльного шкафа. «не зря на вырост брали». кису душит воротник, и он расстёгивает две верхние пуговицы, не забыв у себя в голове отметить шустрый борин взгляд. видимо, ему тоже идут рубашки. затем впятером — рита уговаривает ларису, что никто не будет против её присутствия, всё-таки её сын выпускается, — на двух машинах они едут в центр, в ресторан с, конечно же, заранее забронированным столом на пятерых. так-то можно было с лёгкостью уместиться всем в ритину машину, или с некоторыми сложностями в кисину, но ни рита, ни киса не нанимались быть таксистами, а ларисе и так неловко ехать в компании двух очевидно влюблённых друг в друга подростков, а тут бы их было аж в два раза больше. ну или они просто об этом не подумали, неважно, короче; доехали и слава богу, в конце-то концов. потом затянувшиеся посиделки до самого вечера и мамино «я, наверное, поеду. я только на полдня отпросилась» где-то посередине их застолья, вследствие чего она уезжает домой на такси. ване чуть-чуть совестно, что он не может по-человечески ни один праздник провести с матерью, но он откладывает это на потом, ведь боря уходит в туалет и оттуда отправляет сообщение в телеграме, подтверждающее, что ему идёт рубашка. гадёныш он, в общем-то. рита пьёт безалкогольную маргариту и никак не может перестать придираться к работе незнакомых официанток, мэл доедает её пасту, и киса смеётся над ритиными шутками, пока нащупывает под столом борино колено. диалог вяжется сам собой, пока в конце концов не связывается в «а не пора ли нам по домам, время-то недетское». хэнк не задаёт вопросов, когда киса вместо дома рулит в тёмный парк и лезет целоваться.       зато у кисы находится дохуя вопросов к системе образования, которая так безжалостно наёбывает своих учеников при помощи выпускного за месяц до окончания учёбы. бессмыслица на бессмыслице, он только-только к неадекватному расписанию привык, а уже… уже пора отвыкать. первое июня ваня встречает в трепетном ужасе из-за приближающейся даты бориного отъезда, его же дня рождения и момента, когда больше не придётся ходить в школу, зато выбираться в какое-то подобие взрослой, блять, жизни. это всё так его взволновывает, что после полуночного поздравления хэнка под его окном он плачет у него на плече и только и может, что нечленораздельно выть о том, как заранее скучает. все следующие двадцать ночей — конечно же, ваня их считает, — он проводит исключительно у бори в кровати, большую часть времени рассматривая его и аккуратно поглаживая. это ему наказание за всё его блядство и ужасное поведение, не иначе. хэнка же совсем-совсем нельзя у него отбирать, точно не сейчас, когда всё только-только наладилось. — ты так себя ведёшь, будто я на смертном одре, — шепчет боря, улыбаясь в ванину ладонь. ластится под его руки и не возражает, когда киса перемещает их на его спину, прижимаясь целиком. — а тебе всё хи-хи ха-ха. уезжаешь, бросаешь меня тут на произвол судьбы… — ничего я не бросаю, мы же не расстаёмся. — откуда мне знать, что у тебя там никого нет? — улыбается ваня ему в шею, и боря тут же щипает его за пятую точку. — ай! — дурак, у меня кроме тебя никого нет и никогда не было. — а мне всё равно грустно. — мне тоже, кис. хэнк целует его в макушку и приглаживает пушистые волосы. не хочется делиться с кисой тем, что ему тоже до дурного плохо от мысли о том, что придётся возвращаться домой без него; это не о том, что он станет как-то по-другому выглядеть в его глазах, это о том, что если он будет выражать свою печаль так же, как киса, то они превратятся в одну большую лужу слёз и вместе впитаются в матрас. а так нельзя. это не очень удобно. киса кое-как справляется с финальными экзаменами, хэнк с ними справляется на ура, и оставшиеся четыре дня до отъезда ваня проводит в бесконечном мандраже и мыслях о том, как же непоправимо хуёво ему станет, едва только он отправит борю в аэропорт. он всем подряд говорит, что сам пока не до конца понимает, что улетает, пока ваня нелепо стоит рядом, не в силах отлипнуть хоть на минуту. потому что его и впрямь только отпусти — он растворится в воздухе, как не было. киса успевает пожалеть вообще обо всём в своей грешной жизни: о том, что отправился вместе с мамой в канаду, о том, что пошёл именно в эту школу вслед за мэлом, о том, что стал заниматься баскетболом, о том, что не смог спустить глаз с новенького белобрысого русского, о том, что не смог в нужный момент «сойти с дистанции» и превратить борину жизнь в кошмар, а вместо этого поддался его очарованию, и вот он здесь. нытик. ваня так думает, но понимает, что это бы лишило его не только тягучей боли внутри, но и бесконечного неизведанного счастья, которое боря принёс вместе с собой. киса его, блять, ненавидит так же сильно, как любит. прощание с учителями и баскетбольной командой, прощание со знакомыми и такими же студентами по обмену; чужие руки на плечах и росписи чёрным маркером на канадском метровом флаге, который он будет должен забрать с собой и повесить дома над кроватью. хэнк бы, честно говоря, вырвал из него добротную такую часть, оставив лишь красный кленовый листик с сердечком от кисы. прощание с приёмной семьёй отпечатывается в бориной памяти почему-то гораздо хуже, чем запах ночного воздуха, собственный запылившийся чемодан, который они с кисой собирали вместе накануне, и свет задних фар. ритины объятия он позабыл с два часа назад, мэловы ещё не успели выветриться с его свитшота, а на ванины у него безлимит, пока он ещё в его машине. киса ведёт её до аэропорта в столице молча и несобранно, даром, что они не попадают в дтп. его холодный кофе нагревается, борин горячий — остывает; музыка не спасает, поэтому всё, что у бори есть, это возможность впитать в себя окружающую обстановку. кто б знал, что одним из его последних чётких воспоминаний о канаде станет освещённое фарами шоссе, запах сигарет и песня, мать его, салуки. киса красиво курит в окно, у хэнка почему-то неприятно сводит что-то внутри, вынуждая вырваться наружу скупую, но не очень мужскую слезу. — ты можешь мне кое-что пообещать? — спрашивает ваня, припарковав машину возле аэропорта. в салоне звенящая тишина, которую при большом желании можно разорвать, дёрнувшись не так. — могу, — киса на него не смотрит, но боря взгляда от него оторвать не может, такого милого, но серьёзного. — если вдруг ты там поймёшь, что это всё было ошибкой… — ки-са… — не перебивай. если ты поймёшь, что это всё было ошибкой, или ты найдёшь кого-нибудь ещё, или я начну слишком сильно тебе надоедать, или на расстоянии нам будет слишком сложно, и ты захочешь это всё закончить, ты скажешь мне об этом. обещай. — обещаю. но я не… — борь, — ваня поднимает на него уставшие, переполненные слезами глаза, — ты не понимаешь, сколько ты для меня mean. я знаю, что ты не. i trust you. но ещё я хочу знать, что если что-то пойдёт не так, я узнаю об этом первым. обещаешь? — обещаю. у кисы по щеке скатывается крупная слеза, поблескивающая в свете аэропорта. хэнк не замечает, как сам непозволительно громко всхлипывает. полчаса до начала регистрации на самолёт проходят очень незаметно и на заднем сидении в обнимку. ваня не может перестать кутаться в борины руки, боря не может перестать гладить ванины волосы и вести дурацкий монолог о том, что его же «не в тюрьму сажают, в конце-то концов», и он не умирает, и они обязательно когда-нибудь увидятся, а пока будут переписываться и созваниваться. могло быть и хуже. киса провожает его до стойки регистрации и стоит, обняв себя руками и нелепо скорчившись, будто закинувшись чем-нибудь. отслеживает борины действия глазами и поджимает губы, чтобы снова не расплакаться, когда он машет ему рукой оттуда, где ваня ещё может его видеть. он набирает что-то в своём телефоне и указывает подбородком на него.

сегодня

я тоже на грани чтоб снова зареветь 00:37

в ответ муж 2 (русский)

я тоже на грани чтоб снова зареветь

кто сказал что я собирался реветь

00:37

никто 00:37 мы стобой связаны и я это чувствую 00:38

минетная связь

00:38

)))))

00:38

в ответ муж 1 (канадос) минетная связь дурак 00:39 езжай домой 00:39 киса улыбается, шмыгнув носом, и поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с хэнком вдалеке. мотает головой и шмыгает ещё раз, когда боря фыркает.

мое домой уезжает с тобой

00:40

будешь меня караулить тут? 00:41 не лучшая твоя идея 00:41

шатап

00:41

сам такой 00:42 люблю тебя 00:43

я тебя тоже

00:43

ваня показывает боре пальцами сердечко и машет в ответ перед тем, как тот скроется за каким-то углом. сами того не зная, они синхронно прижимаются к ближайшей стене и пускают пару горьких слёз, чтоб глаза щипало неимоверно. или несправедливо. или ещё какое-нибудь не.       хэнк смотрит на ярко освещённую дорогу и здание аэропорта через соседское окно и поджимает губы, думая о том, как оставляет своё самое дорогое канадское воспоминание здесь. теребит в руках серебряную цепочку, снятую с шеи в целях детального рассматривания, и рукав кисиного мягкого и вкусно пахнущего свитера между пальцев. стюардесса велит пристегнуться и объясняет, что делать в экстренных ситуациях. у бори не получается отвлечься на неё и её объяснения. наверное, именно поэтому студентам по обмену нельзя заводить отношения.