Страшно сдохнуть

Ослабевшая рука безвольно опустилась, и маленький пустой пакетик, зажатый между тонкими пальцами, забавно спланировал вниз, в кучу других таких же маленьких пустых пакетиков. Глеб устало откинулся назад, прикрыв глаза и наконец-то ощущая прилив новых сил; сердце застучало чаще, пальцы начали чуть подрагивать, изо рта вырвался короткий нервный смешок. Сейчас не хотелось в чём-то себя упрекать, не хотелось вновь заниматься самобичеванием, нет, он хотел просто наслаждаться этим… Наслаждаться ненормально колотившемся сердцем, накатившей на него лёгкостью и кайфом, кайфом, кайфом… Последняя мысль о том, какой же всё-таки чёртов идиот, тускло вспыхнула в опьянённом сознании и погасла, оставляя его наедине с долгожданным счастьем. Неестественная, яркая, сильная энергия внутри, как всегда, отчаянно рвалась наружу, и оттого тело его казалось каким-то совсем лёгким, почти невесомым, но одновременно с этим и невероятно сильным, способным вообще на всё и сразу. Снова перед закрытыми глазами вместо чёрной пустоты прыгали весёлые цветные пятнышки, снова было ужасно жарко, а воображение, как и собственные возможности, казалось безграничным, однако он с трудом заставил себя не вставать, потому что очень не хотелось натворить чего-нибудь лишнего, да и, наверное, только так, без какого-либо контакта с внешним миром, можно было ощутить весь этот фантастический спектр чувств. Волны тёплой энергии медленно прокатывались по теперь уже совершенно безвольному телу, заставляя его мелко дрожать от напряжения, а уголки губ — чуть приподниматься в бессознательной улыбке. Спустя какое-то время (это понятие безвозвратно терялось в таком состоянии), когда волны уже стали понемногу ослабевать, а в сознание вновь возвращались привычные мысли, Глеб с неохотой приоткрыл один глаз; на невыносимо ярком экране ноутбука прыгали разноцветные буквы, всё его сознание тут же запротестовало против такого ужаса, и он закрыл глаз. Теперь перед ним, казалось, запускали какой-то невероятно красивый и сложный фейерверк, только каждая его вспышка была размером с четверть всего пространства, и потому они постоянно перекрывали друг друга, словно борясь за право быть им увиденными. Да кому он кроме них нужен… Глеб немного подался вперёд, готовясь прийти в себя, потёр лицо руками, пару раз рвано вздохнул и, наконец, открыл глаза. В комнате не было включено ни единой лампочки, а за окном небо было затянуто тёмно-сероватыми облаками, и тем не менее свет заставил его неприязненно поморщиться и тихо захныкать — реальный мир нравился ему куда меньше. — Когда-нибудь тебя убьёт… — Это? Да разве мне было плохо? — Убьёт… Боже, опять… Весёлый, нервно хихикающий голос, пьяно растягивающий слова, всё пытался заглушить вновь появившиеся привычные страхи. Глеб перевёл взгляд на время — прошло почти четыре часа. Ещё немного, и… Он закрыл лицо руками и рвано выдохнул. Ещё немного, и заглушать всё это будет некому. Несколько минут он тщетно пытался хоть как-то восстановить дыхание, — кайф уже почти спал, а вот тахикардия уходить всё никак не собиралась — а затем вернулся к работе — оставалось проверить ещё несколько страниц. Интересно, как скоро на работе догадаются, что с ним что-то не так? Или уже догадались? В офис Глеб ездил редко за ненадобностью, а когда ездил, делал всё, что там были уверены — это всё тот же милый молодой филолог, который когда-то пришёл к ним на собеседование, только, может, чуть-чуть помятый, и вовсе ничего не сломалось в нём год назад, совсем-совсем ничего… Наверное, самое обидное в этой всей истории было то, что он сам-то ничего не ломал, ему просто не повезло оказаться в том злосчастном переулке той ночью, не повезло не отбиться от тех подонков, не повезло не успеть выплюнуть эти идиотские кристаллики, не повезло, что после кайфа качели слишком сильно полетели назад. И стало просто до ужаса плохо. В голову с невероятным упорством лезли суицидальные мысли, одна за другой перед глазами невольно мелькали эти картинки, и в какой-то момент его безумная паника взяла своё — он позвонил. Затем они встретились, последний раз лично. И только когда неестественная энергия во второй раз начала отступать, он вдруг понял, что натворил… Впрочем, наверное, не стоило это вспоминать. Хотя, пожалуй, за исключением здоровья, которое, конечно, невероятно быстро ухудшилось с того дня, Глеб бы не сказал, что изменилось многое, по крайне мере, с виду; да, денег стало гораздо меньше, однако их до сих пор вполне хватало, и волноваться об этом ему, слава Богу, не приходилось. Он почти ни с кем не общался вживую (так уж сложились обстоятельства), а для тёти и немногочисленных друзей быстро научился придумывать отмазки, хотя, наверное, первая всё же догадывалась, что что-то не так. Сыграло и то, что он был человеком, любившем часто и громко заявлять о своей позиции (в частности, он делал это каждый раз, когда на его глазах пили или закуривали), хотя она всё же больше походила на какой-то детский страх, и потому им бы и в голову не пришло, что он мог начать употреблять. Да даже он сам никогда бы в это не поверил! К слову, они бы поняли, какой это был страх, если бы знали, как он пытался бросить. И ведь каждый раз всё шло по одному и тому же сценарию: сначала убеждался в неоспоримой необходимости это сделать и всё никак не понимал, почему же не удалось в прошлый раз. Затем убирал наркотики. А потом обычно даже не мог вспомнить, что происходило, потому что всё адекватное мышление мгновенно отключалось, как только появлялся страх. Он срывался даже не столько из-за ломки, сколь бы болезненной она не была, сколько оттого, что раз за разом был убеждён, что вот-вот умрёт, и никто не мог доказать ему обратного. В последний раз всё закончилось тем, что нарколог отдал ему метамфетамин после того, как Глеб, несмотря на всю свою тогдашнюю слабость, чуть не убил его. Потом этот неудачливый говорил, что в тот момент он был похож на абсолютно безумного, дикого зверя — глаза у него были стеклянные и красные, он крупно дрожал, бесконечные слёзы от страха и рвоты смешивались с потом, словом, выглядел он жалко и одновременно очень пугающе. Сам же Глеб этого не помнил. Он считал всех наркоманов идиотами, и это было не лицемерие — идиотом он считал и себя. И как же это было отвратительно — каждый день делать то, что он презирал больше всего на свете — рисковать жизнью. Просто до дрожи отвратительно. Что-то написала тётя. Она спрашивала, всё ли у него хорошо — в последнее время она делала это чаще, наверное, стало заметно, как сильно он похудел. Просто есть вечно не хотелось… Глеб коротко ответил: «Да». Он не хотел, чтобы появился ещё кто-то, кого он чуть не убил в своём безумии и не хотел испытывать его ещё раз, а если бы тётя узнала об этом, она бы вряд ли поверила, что он настолько этого боялся. Да и все остальные не поверили бы, кроме того неудачливого нарколога. Закончив с работой, он несколько секунд сидел, нетерпеливо дёргая ногой, и смотрел в одну точку, думая одновременно обо всём и ни о чём сразу. Так можно было только под кайфом. В такие моменты собственный дом казался ему просто безумно скучным — он выглядел так, как будто сюда только что заехали после ремонта и ещё совсем ничего не успели обустроить… ну, или как будто здесь жил наркоман. Проблема была даже не в деньгах, ему просто ничего не хотелось, по-человечески ничего не хотелось, и потому в маленькой комнате были только раскладная кровать, стул, стол с ноутбуком и много-много разбросанных повсюду пустых пакетиков, а на кухне стоял такой же пустой-пустой холодильник. Затем снова открыл ноутбук, упрекая себя за то, насколько быстро после приёма он снова полез искать новую дозу; впрочем, лучше было сделать это сейчас, чем когда эффект окончательно спадёт, и он, сонный и адекватный, будет копаться там, ненавидя себя за каждое нажатие кнопки. Всё было как обычно. Глеб делал всё машинально: машинально написал дилеру, машинально перевёл ему денег, машинально посмотрел, далеко ли ему придётся ехать, и хотя наркотик обеспечивал ему невероятную концентрацию, он не хотел думать о том, что творит. Ехать было далеко. Если честно, Глеб выходил на улицу только за этим, ну и иногда навещал тётю с дядей, хотя старался делать это как можно реже, потому что чем дольше он жил, тем чаще бывал в состоянии, в котором им не следовало его видеть. Он не любил улицу; ему всё казалось, что все там смотрят на него с презрением, что все там знают, куда он идёт и зачем, хотя понимал, что в целом выглядит не так плохо и карикатурно, как они представляют наркоманов. На координатах, которые ему прислали, оказалась заброшенная стройка чуть ли не на другом конце города, в бедном криминальном районе, где он жил до убийства матери, и хотя он вполне мог позволить себе соскочить и найти дилера с другими координатами, просто выкинув эти жалкие несколько тысяч, сейчас, в этом состоянии, ему не было страшно туда ехать. Ему плохо спалось этой ночью. Точнее, вообще не спалось. Как, впрочем, и во все предыдущие ночи, и потому он вновь чересчур много думал о жизни. Он странно жил; так, словно жизнь была ценна для него просто как факт, словно двух слов — «я живу» — было достаточно, и плевать, как, зачем, почему. Больше всего на свете он боялся смерти, но при этом, если бы не ненависть к себе из-за наркотиков, фразы «я живу» было бы достаточно, чтобы он был счастлив. Интересно, а так? Наверное, тоже. Глеб закрыл глаза и увидел темноту; в голове копошилось очень много мыслей: Я живу… Я идиот. Я живу… Я идиот. Я… *** Полная апатия накатила на него только под утро, однако было уже поздно — дилер написал, что оставил наркотик между кирпичами рядом с большой железной балкой, значит, надо было ехать, забирать. Но он, как всегда, медлил; с одной стороны, очень не хотелось, чтобы было плохо, с другой, так глупо было нарочно приближать собственную смерть, да и сил не было никаких. Ничего не хотелось, и с каждой секундой он становился в своих глазах всё хуже и хуже. Но Глеб знал, что будет дальше: он снова попытается бросить, снова у него не получиться, снова будет только больно и страшно. Только плохо, плохо, плохо… Одев первое, что попалось ему под руку, он долго умывал лицо холодной водой, пытаясь заставить голову перестать кружиться, однако вышло так себе, и он всё равно чуть не упал на лестнице. К слову, кожа у него была, как у подростка, который никогда не знал о понятии гигиены, только вместо прыщей были бесконечные язвы чёрт знает из-за чего; наверное, потому что ему вспоминать о таком понятии просто не хотелось. Кому-то этого и его уже нездоровой худобы хватало, чтобы смотреть на него с презрением, кому-то плевать было даже тогда, когда ему казалось, что всё уже очевидно, и хотя последних совершенно точно было большинство, Глеб всё равно гораздо больше любил появляться на улице именно в это время — когда рассвет только-только наступил, людей ещё было совсем мало, однако никакой опасности, как поздно ночью, он не чувствовал. А ещё его загнанное в угол, но до неприличия развитое чувство прекрасного в такие моменты осторожно выглядывало наружу и шептало ему на ухо: «Красиво». Глеб ехал долго, но абсолютно бессознательно. Метро, как и улицы, пустовало. Несмотря на уже испортившееся после кайфа настроение, усталости не было, — в этом плане метамфетамин работал долго, даже, пожалуй, слишком — он не спал, но и ни о чём не думал, потому что запрещал себе этого. Его покрасневшие карие глаза смотрели даже не в одну точку, они смотрели в никуда, и он время от времени ненадолго прикрывал их, тщетно пытаясь остановить головокружение. Под конец Глеб даже почти забыл, куда едет; если бы ему дали возможность сделать это навсегда, он бы, наверное, согласился — в конце концов, он и так прекрасно помнил, что люди, которые рискуют жизнью — самые глупые, и детские воспоминания ему для этого были не нужны. Глеб поднялся наверх и, выдохнув, всё же не удержался и обвёл взглядом район, в котором когда-то жил. Он почти не бывал здесь — казалось, что этим местом управляет какая-то своя, закрытая компания дилеров и прочих криминалистов, и потому никто посторонний здесь обычно ничего не прятал, однако сегодняшний день, видимо, был исключением. Он не хотел думать, почему так — хотел только наконец получить дозу и вернуться домой. Стройку эту забросили не так уж и давно, может, пять лет назад, может, чуть больше, во всяком случае, он отчётливо помнил, как в детстве здесь ещё всё работало, что-то ещё пытались сделать. Делали, делали, а теперь место умерло, и приближало к смерти других, а сегодня и его самого. Глеб едва заметно нахмурился, оглядываясь вокруг — а ведь и правда могло получиться что-то… красивое. Но умерло. Заметив нужную ему железную балку и груду кирпичей рядом, он слегка наклонился, затем разобрал несколько кирпичей… что-то тяжелое сильно ударило его в висок; в глазах мгновенно потемнело, и он без сознания упал на землю.