Страшно сдохнуть

      Глеб открыл глаза, морщась от острой головной боли; первые секунды всё плыло, однако затем картинка постепенно становилась всё чётче, и он увидел над собой высокий серый потолок. Потом резко подступила тошнота; он рефлекторно перекатился, свесился с кровати, на которой, как оказалось, лежал, и даже успел заметить под собой маленький таз, прежде чем его вырвало. От этого выступили слёзы, сознание потихоньку возвращалось. Сплюнув остаток желчи (большего в его организме, видимо, не нашлось), Глеб лёг обратно, уже чувствуя, как сердце и мозг в панике начинают бить тревогу. Ненадолго зажмурив слезившиеся глаза и несколько раз выдохнув, он наконец с трудом приподнялся на локтях и, рвано дыша, покрутил головой в попытке понять, где находится. Набирающая обороты паника мешала соображать, всё тело била тревога, он всё пытался схватить ртом воздух, но не получалось, всё было мало, мало, мало… Дёргаясь, он вдруг услышал, как в ногах у него что-то звякнуло — правая лодыжка была цепью прикована к кровати. Он дёрнулся ещё раз, металлическое кольцо больно стёрло кожу, и паника захлестнула его с новой силой. Медленно опустившись обратно на кровать, Глеб осторожно обнял себя, поджал ноги, насколько это позволяла ему цепь, и, крупно дрожа, закрыл глаза. Сейчас он проснётся дома, и всё будет хорошо… Спать ему не давала адская боль во всём теле — потихоньку начиналась ломка, и это пугало. Он пролежал так, как ему казалось, бессчётное количество часов, поочерёдно мучаясь то от чудовищного жара, то от такого же чудовищного озноба. И всё же за это время никто его не убил, к немалому своему удивлению, он всё ещё был жив, и со временем это начало успокаивать. Поняв наконец, что ждать бесполезно, Глеб осторожно открыл глаза и уже чуть более спокойно осмотрелся. Он лежал на жёсткой тюремной кровати в огромной комнате, напоминающей склад, и вокруг стояли ещё, наверное, несколько сотен таких же кроватей, и к каждой был привязан человек, явно измученный, больной. Глеб пробежался взглядам по бледным лицам, заметил у всех закрытые тазы под кроватью… Нет, не больные. Наркоманы. Он терпеть не мог себя к ним причислять, хотя и понимал — это честно. Решётчатые окна были открыты, и тем не менее отвратительно пахло рвотой и потом. А рядом с окнами, да и вообще по всему периметру стояли люди в тёмно-синей форме с автоматами; Глеб заметил, как один из них подошёл к пареньку, который в ужасе пытался себя задушить, достал наручники и приковал его запястья к кровати. Он содрогнулся. Было на удивление тихо — почти никто не разговаривал, зато вместо этого слышались чьи-то всхлипы и звяканье цепей. — Эй, — хриплым голосом он окликнул ближайшего к себе охранника. — Где я? — Вам скоро расскажут, — сухо ответил тот, и Глеб вдруг почувствовал яркую вспышку ярости, но ему всё ещё хватало сил себя контролировать. Нельзя умирать. Нельзя. И тут раздался громкий, страшный голос, казалось, что он зазвучал прямо у него в голове, и он сдавлено вскрикнул от ужаса. Орали динамики, расположенные, видимо, повсюду: — Вы здесь для того, чтобы возродить Империю. Неужели вам нравится то, с каким снисхождением они, — голос одарил это слово особым презрением, — относятся к нашему государству? Неужели вас устраивает быть слабыми? Я уверен, что нет. Вы будете тренироваться, и за это будете щедро вознаграждены. Двадцать девятого мая мы захватим этот город, а там с нами уже вынуждены будут считаться. Нас будет становиться всё больше и больше, и когда я наконец сделаю из нас по-настоящему сильную Империю, вы получите в ней высокие должности, вы получите влияние и деньги. Не это ли ваш шанс изменить свою жизнь? Разве вы довольны ей? Оглянитесь вокруг, посмотрите, как нас много! У нас все шансы, не правда ли? Вы — будущие герои Империи. Глеб почувствовал, как тремор стал сильнее. Затем, морщась от боли в мышцах, сел, натянув на себя одеяло, и принялся медленно прокручивать в голове только что сказанное; мозг работал плохо, в нём постепенно накапливались злость и страх, и он должен был успеть хотя бы понять, что происходит, прежде чем сойдёт с ума, и его руки тоже окажутся в наручниках, как у того паренька. Мысли ускользали от него, рассеивались, оставляя слушать быстрый стук сердца, словно всеми силами пытались докричаться: «Дозу». В итоге, единственное, к чему он пришёл, были несколько простых предложений: «Меня устраивает быть слабым, но живым», «Я могу там умереть» и «Не буду никого убивать». После этого его снова вырвало, и Глеб обессилено лёг обратно, уже ни о чём не думая. Очнулся он от сильных судорог в диком ужасе — ему всегда казалось, что именно это происходит с человеком перед смертью; всё тело резко начало сходить с ума, несколько раз он, кажется, сдавлено хныкал, однако собственный голос теперь доносился до него откуда-то со стороны, перед глазами всё поплыло, а внутри была только паника, паника, паника, и он ничего не мог с этим сделать, только сдавлено хныкать от страха, как маленький ребёнок. Когда приступ прошёл, он уже чувствовал на щеках первые слёзы, такие солёные-солёные, как будто последние… — Дай, — громко хватая ртом воздух, попросил Глеб охранника, с которым уже разговаривал. — У меня нет, — также сухо ответил тот. И тут началось. — Дай! — зло прокричал он, вскакивая с кровати и пытаясь дотянуться до него руками. — Отдай! — он дышал так, как будто только что пробежал два километра, глаза его были широко распахнуты, и тем не менее перед ними всё расплывалось, ноги дрожали, и ему пришлось держаться за спинку кровати второй рукой, чтобы не упасть. — Спокойно! — охранник поднял на него автомат, и он, чуть не вскрикнув от страха, упал перед ним на колени: — Дай… Мужчина вытащил наручники и приковал его запястья к кровати. Глеб помнил, что был ещё один приступ судорог, и больше ничего. Кажется, ему что-то вкололи.

* * *

Наверное, прошло несколько дней, прежде чем ему стало немного лучше, он начал понимать, что происходит, начал пытаться контролировать себя. Прошли судороги. Зато очень сильно болела голова, видимо, от препарата. Уже потом он понял, что когда-то ему предлагали такой способ, когда-то он уже слышал о нём, но решительно отказался, узнав, что у него есть маленький шанс летального исхода. Голос из динамиков повторял свою речь каждый день, так что в какой-то момент Глеб уже выучил её наизусть. Два раза дней приносили жёсткое, отвратительное мясо, яйца и помятые, несвежие овощи, однако всё это едва ли успевало перевариваться, потому что его по-прежнему часто рвало, да и есть ничего не хотелось. К слову, никакой формы не было, во всяком случае, пока, и Глеб остался всё в той же синей толстовке и потёртых джинсах. Телефона, конечно, при нём теперь не было, зато остались ключи — видимо, для того, чтобы им было, куда возвращаться, когда… когда исполнится план. Подумать над ним, кстати, теперь у него были и время, и силы, и, в какой-то момент таки отчаявшись и перестав вести себя так, как будто это всего лишь сон (хотя он до сих пор в это верил), Глеб принялся его осмыслять. На первый взгляд, странно было захватывать для такого дела наркоманов, с другой — дай им помучиться от ломки (странно было понимать, что для него это понятие буквально было синонимом смерти, а для них… впрочем, он сам виноват), немного потренируй, и готово, только, в отличие от всех остальных, этот слой общества вряд ли много кто будет искать. Тётя… Господи, как ей, наверное, сейчас страшно… Но надо выбираться. Поняв, видимо, что он успокоился, наручники с него в скором времени сняли, и теперь он остро ощущал потребность с кем-нибудь поговорить, потому что чувствовал себя до странности маленьким и беспомощным. Слева от его кровати сидел грязный рыжий мужчина, однако при первой попытке заговорить с ним Глеб был грубо послан, но это его и не удивило. Справа же лежала очень худая лысая девушка; он никогда не слышал от неё ни слова и даже не видел, чтобы она вставала. — Привет, — мягко обратился он к ней, садясь на пол; охранники не обратили на это внимание — вероятно, считали, что никакой заговор не поможет им выбраться. — Чего? — тускло отозвалась она, поднимая на него свои стеклянные карие глаза. Глебу казалось, что она уже была здесь, когда его привезли, а значит, и у неё ломка уже должна потихоньку сходить на нет. — Можно с тобой поговорить? Я хочу с кем-нибудь поговорить, — голос был хрипловатым с непривычки. — Можно, — она села и накинула одеяло себе на плечи, видимо, её знобило, однако ни тени улыбки не появилось на её бледном и, судя по всему, заплаканном лице. — Меня Саша зовут. — Глеб, — кивнул он, а затем вдруг посмотрел на неё и уверенно произнёс. — Нам надо выбираться отсюда. — Зачем? — Я не хочу умирать. И не хочу убивать. — Ты можешь и не умереть. — Я… боюсь. — Ты наркоман, — грубо фыркнула она; Глеб заметил в её глазах злость и поспешил списать её на ломку. — И ты боишься умереть? Он нахмурился и так же грубо ответил: — Меня подсадили. — Ясно, — Саша помедлила, — Извини. — Тебе плохо? — Как и всем, — нет, ей было хуже, он чувствовал это. Что-то в неё было… печальное. Она словно неживая была, словно что-то случилось… И глаза у неё были печальные. Нет, не так. Скорбящие. Бесконечно-бесконечно скорбящие. Они замолчали; Глеб старательно перебирал в голове темы для разговора, Саша по-прежнему смотрела куда-то в самую глубь пустоты. — Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста, — наконец попросил он. И она рассказала — немного нехотя, но рассказала. Рассказала, что ей девятнадцать, что полгода назад она училась на каком-то очень сложном математическом факультете, потом ушла (почему, Саша не упомянула) и примерно в это же время начала употреблять. В голове у него промелькнула мысль, что, несмотря на это, выглядела она заметно хуже его самого — очень худая, даже почти костлявая, с опухшими, покрасневшими глазами, бледная, как смерть, да и в целом она больше напоминала призрака, чем человека. Однако выбора у него не было, а с ней было всё же лучше, чем в одиночестве, хотя перед глазами ещё долго стояло её искренне удивлённое выражение лица: «И ты боишься умереть?» Ночью, конечно, не спалось, хотя было уже не так больно — может быть, действовала та дрянь, которую ему вкололи. Глеб не мог сказать, что привык к этому месту, нет, ему до сих пор, хотя уже не так сильно, казалось, что всё это нереально, что это не по-настоящему, однако и бывшей паники совершенно точно не было. Казалось, он плыл по какой-то ужасно мутной, грязной реке и при этом ещё никак не мог понять, как долго, куда и почему плывёт. Время стало безвкусной пережёванной жвачкой, день от ночи отличался разве что только выключением света, и делалось это, видимо, просто для приличия, потому что никто всё равно не спал. Может, из-за этого, а, может, из-за чего-то ещё расплывались и беспорядочно мешались мысли, было невозможно сосредоточиться, и оттого ещё больше терялось хоть какое-то представление о времени. Вот и сейчас он сидел на холодном каменном полу, не в силах лечь на кровать, прислонившись к ней спиной, и старательно фокусировал взгляд на одной точке, закрывая и открывая глаза, пытаясь наконец-то прийти в себя, однако получалось плохо, да ещё и вечная тяжёлая тишина медленно сводила с ума. — Ш-ш-ш, всё хорошо, — Глеб вздрогнул от неожиданности, моргнул и резко вздёрнул голову. — Всё в порядке, Алиса. Всё будет хорошо… — он узнал Сашин голос; едва заметно она поглаживала большим пальцем кровать, на которой лежала — ласково, аккуратно, заботливо. Она не спала. На долю секунды это показалось ему чем-то спасительным, выдёргивающим из этого отвратительного неживого состояния, и Глеб с интересом и, пожалуй, несколько неуместной и кривой улыбкой коснулся её руки. Саша вздрогнула и не то удивлённо, не то зло уставилась на него своими тусклыми глазами; в голове проскользнула мысль, что он потревожил человека, только что вернувшегося с кладбища, и от жути слова застряли в горле. — Что? — резко спросила она, убирая руку. Голос дрогнул. — Что случилось? — Ничего. — Пожалуйста, ты ведь можешь мне рассказать. Будет легче, — сложно было сказать, что им двигало: детское любопытство или желание помочь. А может, и то, и другое. — Если за полгода не стало, вряд ли сейчас станет! — вдруг рявкнула Саша, со страшной злобой вцепившись в него взглядом, оскалившись и тяжело, хрипло дыша; глаза её округлились, худые плечи быстро поднимались и опускались, под стать дыханию. Несколько охранников рядом заметно напряглись. От неожиданности Глеб замер, испуганно таращась на неё, не в силах выдавить из себя ни слова. Впрочем, это ему и не понадобилось — Саша опомнилась первой. — Я… Прости, — она выдохнула, на смену безумия пришла привычная усталость и скорбь, на несколько секунд закрыла лицо руками, приходя в себя, а затем наконец снова посмотрела на Глеба. — Прости, я не хотела… не хотела кричать, извини. Просто не хочу об этом… — её взгляд коснулся края кровати, который она поглаживала пару минут назад, а затем Саша прикрыла глаза и легла обратно, скрестив руки на груди и поджав ноги, так что её цепь негромко звякнула, напомнив о себе. — Да я сам виноват, — он поджал губы, кашлянул, осторожно придвинулся ближе и сел у её кровати, обняв колени руками: — Хочешь, расскажу о себе? — Ну? — без особого энтузиазма откликнулась та, однако Глеб верил, что это хоть немного её отвлечёт, да и ему всё же очень хотелось с кем-нибудь поговорить. Может, ещё и убедить в том, что отсюда надо выбираться, получиться… Снова знобило. — Когда мне было девять, маму зарезали двое пьяных военных, — он говорил спокойно, ровным голосом, словно и не про себя вовсе — детская травма давно превратилась в простой факт, давно стала чем-то закономерным, логичным, так что теперь казалось, что по-другому и быть не могло. Давно из детских слёз превратилась в фундамент его позиции, в глубокое — но, надо признать, правдивое — убеждение, что так происходит всегда. — Они были друзьями… — он запнулся, явно не желая называть вещи своими именами, однако наконец переборол себя и с презрением выплюнул — …друзьями отца. Моего биологического отца. За несколько месяцев до моего рождения он ушёл на афганскую войну. Отвратительный человек, — не сдержавшись, добавил Глеб. Затем, немного помолчав, успокоился и продолжил: — С тех пор меня воспитывали тётя с дядей по маминой, Слава Богу, линии; они тогда очень хотели детей, даже вроде уже собирались из детдома взять. Хорошие из них вышли родители. — Мне жаль твою маму, — негромко произнесла Саша, однако по её бесцветному голосу понятно было, что сделала она это только ради приличия. — А я не знаю, жаль мне её или нет, — вдруг ответил он. — Не знаю, может ли быть хорошим человек, который водился с моим отцом. — Так ты пацифист? — Не знаю, — честно признался Глеб. — Я просто считаю безумием рисковать своей жизнью и лишать жизни других, — он прикрыл глаза и устало выдохнул. — Просто считаю безумием. — Ясно. Уголок его губ дёрнулся в попытке усмехнуться — и какая же всё-таки забавная ситуация! Он ещё раз взглянул на Сашу — та смотрела куда-то мимо него, казалось, рассказ её совсем не заинтересовал, только, может, немного отвлёк; он вдруг подумал, что если бы у этого мира со временем в виде пережёванной жвачки были жители, то они бы были именно такими — обессиленными, с потухшими взглядами и медленной, ленивой речью. Вот только, к сожалению или к счастью, сам Глеб таковым не являлся, во всяком случае, не считал себя таковым. Что с ней не так? Или… или что-то не так с ним?..