Страшно сдохнуть

Он шёл, не соображая, почти пьяно переставляя ноги и часто с испугом оглядываясь на ставящуюся с каждой секундой всё дальше и дальше дверь, из которой его вывели. В голове всё перемешалось, на место гнева быстро пришёл страх, ему всё казалось, что его ведут на убой, хотя он и понимал: если бы они хотели убить, убили бы там. Однако Глеб отчего-то не был собой доволен, хотя именно ради этого и позволил себе закричать, напротив, от того, с какой грубостью с ним обходились охранники, от того, насколько неожиданно и отрезвляюще его забрали, казалось, что он сказал какую-то глупость, что он определённо был неправ, хотя, прокрутив в голове всё произошедшее, Глеб остался уверен: он сказал то, что хотел, что было нужно. Или всё-таки нет?.. Новая комната была маленькая, здесь было до дрожи холодно, пахло сыростью, единственная занятая кровать стояла в дальнем углу, а человек на ней никак не отреагировал на их приход, словно и вовсе был мёртв. Глеба провели, видимо, как можно дальше от него, руки снова оказались в ледяных, жёстких цепях, и каждый их звон эхом отдавался от стен комнаты, наводя на него дикий ужас. Два охранника в шлемах неподвижно, словно статуи, стояли у стены. Остальные вышли, и он тихо, стараясь не нарушать царящую здесь тишину, забрался под одеяло и лёг, поджав ноги и скрестив руки на груди. Однако она быстро начала его сводить с ума; без привычного постоянного лязга цепей казалось, что он остался наедине сам с собой, что весь мир сейчас смотрит на то, что происходит у него в голове — а у него в голове стреляли. Стреляли оглушительно громко, настойчиво, жестко, беспощадно. Стреляли так, что о чём-либо другом думать было невозможно. Оттого, насколько неподвижно стояли охранники, неслышно лежал второй заключенный и какими пустыми были окружающие его кровати, казалось, будто это сон, будто время для него остановили — специально для него одного, потому что… потому что с ним что-то не так? Потому что ему надо подумать? Над чем?! А может, потому что он уже мёртв, и всё это — просто больной предсмертный бред? Было слышно собственное дыхание и стук сердца, такой на удивление размеренный, мелодичный: «Тук. Тук. Тук.» Он жив. Всё хорошо. Он жив. Надолго ли?.. По щеке скатилось что-то солёное и мокрое, и Глеб кончиком языка слизнул его; было до безумия страшно, словно он вот-вот, с секунды на секунду должен был умереть, хотелось кричать от странной боли внутри, но не получалось, он слишком боялся разбить эту тишину, казалось, что всё это должно было остаться только внутри него, будто весь мир и так всё видит, и незачем этому вылезать в другой мир. Глеб уже даже тело чувствовать перестал, потому что вся борьба, — между чем? За что? — всё интересное творилось внутри, все попытки выжить были внутри. Вспомнились бесконечные равнодушные, безжизненные взгляды, особенно в первой комнате — что было у них в голове? Они люди, настоящие, неподделанные? Что с ними не так?! И почему странными были они, а здесь, в этом страшном, сводящем с ума месте в итоге оказался он? Их было много — он один. Глеб осторожно осмотрел своё тело, пару раз ущипнул, затем оглянулся, пытаясь заставить сознание работать — тщетно. Да что с ним не так?! Он не мог спать, просто физически не мог, словно эту функцию просто взяли и отключили. Стреляли, в голове постоянно стреляли, почти всё время в горле стоял комок, подгоняемый бесконечными полупрозрачными картинками, постоянно мелькающими перед глазами. На тренировку его не забирали, как будто специально, чтобы он думал, думал, думал… На ночь отключили свет, визгливой сирены, которая, может, хоть как-то привела бы его в чувства, не было. Счёт времени очень быстро потерялся в этом его внутреннем покалеченном мире, за которым все с таким интересом наблюдали — бесконечно, бесконечно наблюдали. Наверное, он целыми днями сидел у изголовья кровати, обняв руками коленки, прямо как самый карикатурный псих. Часто плакал. И стреляли, стреляли, стреляли… Вскоре Глеб понял ещё одну вещь, которую раньше перекрывал сиюсекундный безумный страх — ему отсюда не выбраться. Теперь уже вообще никак. Только через смерть, только убивая и умирая самому. Казалось, что внутри одновременно было безумное количество мыслей, желаний, страхов, и не было ничего. Пус-то-та. Обречённость. Господи, неужели всё закончится вот так?.. Зеркала нигде не было, — видимо, чтобы никто не разбил его и не зарезался — и вскоре Глебу показалось, что он совершенно не помнит, как выглядит. И кто он вообще такой — скот, который очень скоро отправят в мясорубку? Его жизнь… «…самое дорогое, что у меня есть», — повторял он каждый день у себя в голове и в какой-то момент устал. Устал бороться, устал пытаться перестать слышать выстрелы, устал чувствовать чёрт знает что. В этом безумном мире даже ценностей не было… А потом в какой-то момент стало заметно хуже — настолько заметно, что Глеб почувствовал это несмотря на то, что о том, что у него есть тело, уже даже почти забыл. Ужасно, невыносимо болела голова, снова знобило, словно он промёрз изнутри, и ничего не укрывало от этого жуткого вечного холода, спать хотелось всё сильнее, сил едва хватало на то, чтобы сесть. Сто раз он прикладывал потную ладонь ко лбу, но никак не мог понять, что чувствует, всё смешалось в одну большую бесконечную боль, и в этом монотонном шуме всё так же раздавалось громкое: «Бах. Бах. Бах…» Когда охранник в очередной раз отстегнул его цепь, чтобы сводить в туалет, Глеб, смотря на него стеклянными, покрасневшими глазами, осторожно, покачиваясь и лихорадочно хватаясь за него рукой, поднялся, сделал пару неуверенных шагов, а затем картинка снова — прямо как тогда, в самом начале, только он не успел об этом подумать — потемнела, и он без сознания упал на пол.

* * *

Яркий, ослепительно белый свет больно резанул по глазам, когда он, щурясь, наконец открыл их; «Рай?..» — мимолётно пронеслось в голове, однако уже через несколько секунд раздалось привычное: «Бах. Бах. Бах», и стало ясно, что он, несмотря ни что, жив. Хорошо ли это?.. «Да», — незамедлительно одёрнул себя Глеб и, моргая, медленно повернул голову. Вокруг была белая-белая комната, он лежал на такой же белой кровати, и всё остальное тоже было такое белое-белое… Это больница? Их спасли? Всё хорошо? Но яркая вспышка надежды исчезла так же быстро, как и появилась — стоило ему только слабо повести рукой и услышать последующей за этим знакомый лязг цепей. Значит, это местный медпункт… Глеб выдохнул, закрыл глаза и даже с некоторым интересом постарался прислушаться к себе — холодно не было, только в голове всё ещё неприятно пульсировало, и силы ещё не вернулись. Господи, его тело, словно игрушка — сначала отравлялось наркотой, потом от этого же мучилось, потом стало лучше, потом снова отвратительно, и вот его опять старательно возвращали к жизни. Он будет жить, всё хорошо, всё в порядке… Впервые за долго время наконец удалось поспать, и если бы не непрекращающаяся стрельба в голове, Глеб, может, даже чувствовал бы себя здоровым. С усилием приподнявшись на локтях, он, моргая, осмотрелся; это была совсем маленькая комнатка, кроме него здесь стояло ещё три кровати: на двух то ли лежали без сознания, то ли спали незнакомые ему мужчины, а на третьей… — Саша?.. — удивлённо прохрипел Глеб, щурясь. Она медленно повернула голову, и он замер от ужаса; лицо её было абсолютно белое, даже какое-то синеватое, оно ещё больше исказилось из-за чудовищной худобы, в карих глазах уже не было ни проблеска жизни. — Я… хотела… к Алисе… — едва слышно выдавила она и попыталась улыбнуться, но губы её не слушались. Глеб со страхом перевёл взгляд на руки — левое запястье было перевязано бинтами, испачканными в зелёнке. Она всё-таки добилась своего. — Алиса жива, Саш, — в который раз напомнил он ей, параллельно вытаскивая руку из цепи, пока в комнате не было никого из персонала. — Я знаю… — выдохнула она и прикрыла глаза — теперь уже навсегда. — Саша, — Глеб всё ещё был слишком слаб, и потому ноги его подкосились, как только он самонадеянно вскочил с кровати. — Саша, нет, — шептал он, подползая к ней ближе и проверяя пульс на похолодевшем теле — его не было. — Саша… — Глеб опустился на колени, растерянно смотря на её мёртвое лицо. Это была вторая смерть, которую он видел в своей жизни? Вот и достаточно, с него хватит! Злость неожиданно перекрыла в нём скорбь, тяжело дыша, Глеб поднялся на чуть подрагивающих ногах, подошёл к окну, ещё раз огляделся, убеждаясь, что его никто не видит, и, с силой повернув ручку (и, судя по хрусту, сломав её), открыл его. Территория была огорожена невысокой проволокой, по периметру стояла охрана, однако то ли от злости, то ли просто из желания выжить, ему показалось, что обязательно повезёт, обязательно проскочит. Бежать было недалеко. Да и больше некуда. Глеб осторожно вылез из окна и, поняв, что прятаться было решительно негде, а отступать уже слишком поздно, до крови закусил нижнюю губу, чтобы болью перебить громко стучащее в груди сердце, и ринулся к выходу со всем безумием, с которым только мог. До выхода ему было ближе, чем охранникам до него, и потому они лишь стреляли, а он даже толком не отличал эти выстрели от тех, что раздавались в голове. Одна пуля попала в бок, другая — в плечо, дыхание перехватило от страха, он сплюнул кровь, но надо было бежать… Чуть ли не до мяса изодрав руки, Глеб наконец вскарабкался наверх, спрыгнул и вновь побежал, оставляя здание позади. Тело снова отделилось от сознания, он не ощущал боли, только страшно становилось при виде такого количества крови, но он пока не слабел, пока безумие брало вверх. Впереди показался город, и Глеб заворожённо выдохнул, переходя на шаг. Его город… Это не сон? Он правда жив и правда свободен? Однако качели слишком быстро качнулись в другую сторону, и поступающая радость утонула в бездне страха, хотя бояться уже было нечего. Боль прожигала тело, ноги задрожали, он несколько раз нервно кашлянул кровью, а значит, первая пуля вошла в лёгкое… Господи, да он сдохнет от потери крови раньше, чем доберётся до дома! И всё же надо было идти, домой, не в больницу, туда, где безопасно, где его больше никто не тронет, а дальше уже разберётся. Стояло раннее утро, Глеб, зажимая рукой кровоточащий бок, покачиваясь, словно пьяный, брёл домой, изредка встречая других людей. Однако хорошо отчего-то не было совсем, страх пробивал его до дрожи, в голове только «Бах. Бах. Бах…», он чувствовал себя каким-то… больным, что ли, словно что-то с ним было не так, словно он был неадекватным. Когда кто-то проходил мимо, перед глазами моментально появлялась мишень-силуэт, казалось, словно в его руках опять этот проклятый автомат, в нём просыпалась какая-то странная, неизвестно, откуда взявшаяся злость, хотелось… отомстить? За что? Перестаньте стрелять! И вот ему уже мерещился простреленный череп, и он в ужасе отшатывался от человека, не в силах выдавить из себя ни слова… К его удивлению, замок на двери, хотя его и явно взламывали, остался цел, а саму дверь ещё не успели опечатать, и потому Глеб, покопавшись в карманах, достал оттуда ключи, просто отпер её, ввалился внутрь, крепко заперся и обессиленно упал на пол, тяжело дыша. Дом, дом, дом… Пролежав так несколько минут, он встал, и пока ещё сумасшествие не захватило его полностью, как-то бессознательно взял случайную тряпку и дрожащими руками перевязал ей живот и плечо. Всё хорошо… Затем зашёл в свою комнату; маленькие пустые пакетики по-прежнему были разбросаны по всему полу, но… они это видели, когда взламывали квартиру. Всё видели… Плевать! Сейчас было не до этого. Глеб опустился на пол, крупно дрожа, сам не зная, отчего. «Бах. Бах. Бах…» Дыхание участилось, сердце громко застучало внутри, картинка перед глазами поплыла. Страшно… Страшно… Издав странный стон, он медленно лёг, обняв руками коленки. Страшно… Страшно… «Я живой!..» — пронеслось в голове, а следом: «Бах. Бах. Бах…» и силуэт, испещрённый сотнями дырок, и простреленный череп, и мама, мама… Глеб пролежал так долго, пока не понял, что страх не проходит, что с каждой секундой становится только хуже, что он сейчас не выдержит и что-нибудь с собой сделает, если это не прекратится! Еле-еле дополз до шкафа, уже не соображая, что творит, просто было так плохо, так невыносимо плохо… Оказалось, его старые заначки они не нашли, и в дрожащих руках очень быстро оказался спасительный пакетик. «Нет!..» — слабо попыталось противиться что-то внутри, он тяжело закашлялся, сплёвывая кровь прямо на пол и морщась от давящей боли в груди. И вдруг за окном — так громко в голове стрелять не могли — раздался первый выстрел. Затем ещё, ещё, ещё, в ужасе закричали люди, Глеб, крепко сжимая наркотик, в испуге отполз к стене и сел, прижавшись к ней спиной и поджав под себя ноги, словно старался сделаться как можно более незаметным. Он обещал не допустить этого… Это из-за него, из-за того, что после того, как сбежал, он так и ничего не сделал? Конечно, из-за него, а очень скоро и его пристрелят тоже… Не выдержав, Глеб положил в рот маленький, но такой спасительный кристаллик. Ну же, давай, работай… Волна энергии прокатилась по телу и ударила в голову, окончательно сводя с ума. «Страшно… Страшно…» вдруг оборвалось, и осталось только тело, измученное и изувеченное, обессиленное тело, жизнь в котором всё ещё не угасала только по вине наркотиков, тело, полностью им отданное. Начали ломиться в дверь, ударяя по ней то автоматом, то просто кулаками. — Глеб?! Я знаю, что ты там! — если бы Глеб всё ещё был там, он бы узнал голос Теодора. — А знаешь что? Брат обещал меня сделать вторым человек в Империи, если я убью тебя, под-о-нок, — весело орал тот, пока Глеб, а точнее, его тело, шатаясь, поднималось на ноги. — Ты глупый, неужели не захотел денег и хорошей работы на всю оставшуюся жизнь? Наркоман, поднявшись, стеклянными глазами окинул комнату. Его колотило от страха, который не доставал до опьянённого сознания. Надо было уходить… Глеб медленно подошёл к окну, распахнул его, посмотрел вниз — там было девять этажей, Теодор всё ещё орал из-за двери. «Бах. Бах. Бах…» — донеслось откуда-то совсем издалека, а затем он услышал и тихое: «Страшно… Страшно…» «Всё будет хорошо», — настойчиво твердили наркотики, и он вылез, а потом ещё не зажившие после проволоки пальцы его не выдержали, Глеб сорвался и полетел вниз. «Бах. Бах. Бах…», «Страшно… Страшно…» Ударился о землю и разбился насмерть.