Страшно сдохнуть

— Вы здесь для того, чтобы возродить Империю. Неужели вам нравится то, с каким снисхождением они, — голос одарил это слово особым презрением, — относятся к нашему государству? Неужели вас устраивает быть слабыми? Я уверен, что нет. Вы будете тренироваться, и за это будете щедро вознаграждены. Двадцать девятого мая мы захватим этот город, а там с нами уже вынуждены будут считаться. Нас будет становиться всё больше и больше, и когда я наконец сделаю из нас по-настоящему сильную Империю, вы получите в ней высокие должности, вы получите влияние и деньги. Не это ли ваш шанс изменить свою жизнь? Разве вы довольны ей? Оглянитесь вокруг, посмотрите, как нас много! У нас все шансы, не правда ли? Вы — будущие герои Империи. … в очередной раз повторил голос, и Глеб неприязненно поморщился от вспыхнувшей головной боли. Постепенно становилось лучше, возвращались силы, кажется, он уже даже мог что-то съесть, его реже рвало, реже знобило, да и в целом ему больше не казалось, что каждый день вполне может стать для него последним. А вместе с тем возвращалась и ясность ума, желание выжить превратилось в чёткое желание выбраться, однако даже снять цепь с лодыжки было нереально, охранники упорно отказывались сообщать дату, а в туалетах не было ни окон, ни каких-либо чёрных выходов — вообще ничего. Но ведь они до сих пор не тренируются, а значит, скоро их должны будут забрать, верно? Глеб вновь прикрыл глаза в попытке хоть немного поспать (удивительно, но на днях ему один раз это удалось), и в голове осталась только одна-единственная мысль: «Ждать, ждать, ждать…» — Вставай, — раздался над ним низкий строгий голос, он испуганно вздрогнул и резко сел, встревоженно мотая головой. Рядом стоял высокий охранник, однако, в отличие от остальных, он был в шлеме — видимо, был более важным или что-то вроде того. — Вставай, — настойчивее и громче повторил он, раздражённо ударив автоматом по кровати, отчего та неприятно зазвенела. Глеб медленно повиновался, вновь пробегаясь взглядом по форме — и вновь не находя никаких опознавательных знаков, словно их просто отодрали. Рядом стояли ещё несколько человек, двое из них держали под руки Сашу, — та была всё ещё слишком слаба, чтобы самостоятельно держаться на ногах, однако оставлять её здесь больше, видимо, нельзя было — как только он встал, ещё двое сделали тоже самое и с ним. Их, а следом ещё нескольких теперь уже бывших наркоманов, вывели из комнаты; с непривычки ноги подкашивались и ныли, сложно было идти так долго, бесконечная усталость тянула его вниз… Он наконец-то видел больше, чем свою кровать и туалет — других «заключённых», некоторых из которых, судя по всему, привезли совсем недавно, и выглядели они заметно хуже, а некоторых — уже давно, они неподвижно лежали на кроватях и пустыми глазами смотрели в никуда. Ни первых, ни вторых их импровизированная процессия не интересовала. На мгновение в голове проскользнула мысль, что они ничем не отличаются от животных, и Глеб сам же ей ужаснулся — «они»… это ведь и он тоже. Или нет?.. Охранники отперли огромную железную дверь и вывели их к лестнице — судя по всему, запасной, крутой и грязной; Глеб невольно посмотрел на Сашу, едва переставлявшую ноги, однако ей, казалось, всё происходящее было глубоко безразлично. Он точно знал, что переломным моментом в его жизни стали наркотики — интересно, а в её? Они начали подниматься; к его удивлению, сил было больше, чем казалось вначале, а вот Саша споткнулась на первой же ступени, и её вечное равнодушие на секунду сменилось какой-то безумной болью, хотя она, кажется, даже не ударилась. — Следующие несколько недель вас будут усердно тренировать, — заговорил идущий впереди охранник, как только её подняли на ноги и, хоть и с трудом, но всё же повели по лестнице, — вас научат стрелять и ещё раз каждому, — выделил он, видимо, почувствовав, с какой ненавистью ему в спину смотрел Глеб, — объяснят план. Это шанс каждого из вас наконец-то изменить свою убогую жизнь и сразу занять в новом мире значимое место. — Какое? — с издёвкой выдавил из себя кто-то сзади; обернувшись, Глеб увидел молодого паренька с сильно выделяющимися синяками под глазами и длинной чёлкой, за которой он, судя по всему, ничего не видел и потому время от времени мотал головой, смахивая её. Охранник заметно напрягся, однако ответил спокойно: — Вы станете теми, кто создаст Империю, — последние слова он произнёс чуть ли не с завистью. — Это ли не счастье? «И где только понабрали таких фанатиков?..» — зло пронеслось у него в голове. Хотя… их вроде как было достаточно, если всех хорошо натренировать и наообещать всякого… да нет, не может быть. А если и может, то он точно успеет это предотвратить. Чёрт знает, правда, как, но обязательно, обязательно сможет. Наконец перед ними оказалась небольшая, но явно очень прочная железная дверь; «главный» отпер её, и они вошли в комнату, наверное, раза в два меньше, чем прежняя, кровати здесь были двухярусные и стояли чуть дальше друг от друга; охраны же стало заметно больше, теперь каждый из них был в шлеме, да и в целом выглядел готовым в любую секунду сорваться с места или кого-нибудь пристрелить. Десятки озлобленных, жестоких глаз уставились на вошедших, и Глеб невольно напрягся — на секунду показалось, что, если бы не цепи, что были, кстати, заметно короче, чем в прошлой комнате, и охранники с автоматами, все до единого здесь бы набросились на них… просто чтобы наброситься. Его с Сашей провели к пустой кровати и приковали за лодыжки: его к нижней, её — к верхней, затем к одежде приклеели номера: 4-121 и 4-118. На секунду Глеб задумался, почему этого не сделали раньше, когда их только привезли сюда — неужели допускали мысль, что кто-то всё-таки скончается во время ломки? Или покончит с собой? Он потёр руками лицо, останавливая поступающий ужас; какая разница, если он живой… На следующей день Глеб проснулся от отвратительного, визгливого воя сирены и испуганно вскочил, оглядываясь; кто-то, увидев это, одарил его насмешливой улыбкой, остальные же просто постепенно просыпались, морщась от громкого звука и бранясь. Его даже позабавило, как непривычно было это видеть: «Ого, здесь спят…» Затем дали что-то отдалённо напоминающее кашу, и он вдруг вспомнил, как давно нормально не ел; надо признать, кстати, что, к его удивлению, она была даже довольно съедобная. Видимо, человеческого ресурса у них и вправду немного, раз еду не жалееют… Мужчина в военной форме — Глеб рефлекторно нахмурился, увидев это — подошёл к нему и, не говоря ни слова, сделал из цепи, которой он был прикован к кровати, ему наручники; при этом автомат, болтавшийся у него на поясе, оказался так близко к Глебу, что его руки мелко задрожали. Он не знал, чего было больше: отвращения и злости или просто страха, такого тупого, инстинктивного, почти детского страха. «Убийца»… Однако тот, казалось, этого не замечал. Забрав вместе с ним Сашу и остальных наркоманов с этого ряда кроватей, он вывел их из комнаты, — краем глаза Глеб заметил, как ещё несколько таких «военных» делали тоже самое с другими рядами — провёл по лестнице, и они наконец оказались в небольшом помещении, судя по всему, для тренировок; здесь были постелены маты (правда, выглядевшие так, словно их нашли на свалке, но тем не менее — маты!), некоторое подобие тира: стояли мишени, стойка, на стене висела пара автоматов — точно таких же, какие были и у всей охранны. — Дёрнитесь — буду стрелять, — предупредил он, начиная проходить и по очереди отстёгивать им наручники. Кто-то всё-таки — чисто ради эксперимента — дёрнулся, и мужчина мгновенно схватил автомат и выстретил — правда, только в пол, сделав в нём ещё одно устрашающее отверстие, только чтобы показать — эксперимент не удался. Глеб вздрогнул всем телом. — Отжимайтесь, — приказал он, убирая оружие. — Отжимайтесь! И они правда начали отжиматься. Сначала неуверенно, осторожно пробуя свои силы, а затем всё увереннее и увереннее, всё быстрее и быстрее; мышцы затекли и болели, всё тело ужасно ныло, но страх жестоко гнал его вперёд, и чем дольше, тем дальше. Краем глаза Глеб посмотрел на Сашу — казалось, та готова была чуть ли не заплакать от бессилия. Ею всю пробивала крупная дрожь, каждый раз, когда она пыталась согнуть руки, неизменно падала, затем пыталась снова, снова, снова… Однако, к его удивлению, «тренер» это никак не комментировал. Быть может, понимал, что они слишком боятся его автомата, чтобы специально не слушаться… На следующий день это повторилось. И на следущий тоже. И всю следующую неделю… А потом вместо отжиманий им вдруг вручили автоматы и сказали: «стреляйте или стрелять будут в вас». Глеб осторожно взял в руки оружие, чувствуя, как его всего трясёт от ужаса. Пальцы до боли сильно сжали холодный, страшный кусок стали, он перевёл взгляд на мишень — силуэт человека с нарисованными на нём белыми кругами — и рвано выдохнул; казалось, через дрожащий прицел на него смотрели жалобные, молящие глаза… Рядом кто-то стрельнул, и Глеб вздрогнул от неожиданности, к горлу подкатила тошнота, гонимая ужасом, теперь уже совсем детским, безумным, ослепляющим. — Стреляй, — раздался у него прямо над ухом строгий голос тренера, и он еле удержался от того, чтобы не всхлипнуть, как маленький ребёнок. Затем навёл прицел, закрыл глаза, чтобы не мучил его этот проклятый молящий взгляд, едва слышно выдохнул и нажал на курок. На простреленную голову силуэта поднять глаза потом он так и не решился. Трус. И всё же постепенно люди даже к этому привыкают, хотя есть он не мог ещё долго. От ужаса тошнило желчью, затем становилось немного легче, и всё повторялось — раз за разом, день за днём голову несчастного силуэта простреливали снова и снова, снова и снова… Если бы он мог спать, ему наверняка бы снилось, что стреляют в него, но, слава Богу, непрекращающиеся выстрелы в голове спать ему не давали. Ему всё казалось, что он вот-вот не выдержит, что ещё немного, и он бросит этот проклятый автомат, соглашаясь на смерть. Но нет, страх гнал его всё дальше и дальше, и каждый раз, возвращаясь, Глеб тщетно пытался найти себе хоть какое-нибудь оправдание: не в живого человека стреляет же всё-таки… Сбежит, обязательно сбежит, вот только ещё чуть-чуть, ещё одна тренировка, и он поймёт, обязательно поймёт, как!.. Может, проблема в том, что его одного для этого просто мало?

* * *

— Как ты? — осторожно спросил он, мягко улыбаясь завернувшейся в грязное одеяло Саше. Кажется, её рвало после последней тренировки. — Нормально, — буркнула она, скрещивая руки на груди и подгибая ноги. А затем тихо выдохнула, закрыв глаза: — Всё хорошо, Алиса. — Саша, — Глеб ласково положил ладонь ей на спину. — Послушай. Я сомневаюсь, что если мы попытаемся сбежать, нас убьют — у них слишком мало людей для такой роскоши, они нас и тренируют, и кормят нормально. А мне страшно, Саш. Я не хочу умирать, как… как убийца. Разве тебе не страшно? Внутри что-то ёкнуло, когда он увидел слабую усмешку на её безжизненном лице; Саша медленно покачала головой: -А я не хочу… — она запнулась, так и не сказав «жить». Затем выдохнула и вновь заговорила: — Алиса, она… она уехала тогда, полгода назад. Просто взяла и уехала, — её голос задрожал, и Саша сглотнула быстро поступающий к горлу ком. — Я не хочу… Прости, нет ни сил, ни желания тебе помогать. Прости. — Но ведь Алиса жива, так? — Я даже знаю, что у неё всё хорошо. Но она… как мёртвая для меня, — тихо выдохнула Саша, казалось, сама прекрасно понимая неправильность своих слов. — Я не могу… — её плечи задрожали, она несколько раз равно выдохнула и отвернулась, явно скрывая от него уже текущие по щекам слёзы. Глеб виновато отступил. Он не мог сказать, что презирает Сашу, нет, он ей даже, кажется, сочувствовал, может быть, потому, что считал искалеченной, и поэтому это её обесценивание собственной жизни казалось ему вполне закономерным «отклонением». Впрочем, с этим, наверное, и сама Саша бы не поспорила… — Меня Глеб зовут, — оставив её одну, он повернулся к светловолосому мужчине, сидевшему справа — из всех соседей он казался ему наиболее мирным. — А вы.? — Теодор, — безэмоционально ответил тот, даже не посмотрев в его сторону. Глеб едва удержался от того, чтобы не хмыкнуть, как ребёнок, который услышал смешное слово. Глупо… но имя всё-таки и правда было забавным. — Вы не думаете сбежать? Теодор усмехнулся, сел и уставился на него своими жутковато-проинзительными голубыми глазами: — Если ты знаешь, как — я всегда за. — А если мы… если поднимем на него прицел одновременно? — «Я не выстрелю. Никогда и ни за что. Даже если придётся…» — …то одного из нас он обязательно убьёт, — усмехнулся тот, качая головой. Глеб промолчал, чуть нахмурившись. Ему это смешным не казалось. Незаметно коснувшись взглядом охранника, не обращавшего на них никакого внимания, он продолжил: — Ну смотри. Единственное место, где нет охранников — туалет без окон. А меньше всего их именно на тренировках… -Тебе не кажется странным, что так до сих пор никто не сделал? — вдруг перебил его Теодор. — В смысле? — Ну, почему, по-твоему, никто ещё не застрелил тренера? Глупо это, всё равно дальше идти некуда. Успокойся, время на то, чтобы сбежать, у нас ещё есть. Надо просто спокойно подумать… — он зевнул и лёг обратно, сцепив руки за шеей, словно у него сейчас всё было под контролем, всё шло по плану. Глебу вдруг показалось, что ему, как и Саше, всё равно, жить или умереть, только, в отличие от неё, всё это от будет делать со спокойной довольной улыбкой…

* * *

— Идём, — тихо раздалось откуда-то, казалось, совсем издалека, однако у Глеба, несмотря на то, что уснуть он всё ещё не мог, совершенно не было сил переворачиваться и смотреть, что происходит. Обращались, вроде бы, не к нему. Затем сзади раздался отвратительный звон цепей, от которого в голове тут же проснулась пульсирующая боль; он неприязненно поморщился. Дальше слов Глеб не разобрал; кажется, около его кровати кто-то ходил… Всё повторялось, и повторялось, и повторялось; звуки выстрелов постепенно переставали пугать, на бедный силуэт, испещрённый безумным количеством дыр, становилось всё равно, — он уставал его жалеть, очень старался, но уставал — руки с оружием не дрожали, даже поспать ему удалось, осталось только смиренное «я отвратителен». Нет, ему, конечно, происходящее всё ещё казалось безумием, только теперь силы бороться отбирало ещё и странное внутреннее отложение, хотя Глеб и понимал: его задача — не стать ещё хуже. К слову, им рассказали и про «план», которого, как оказалось, толком и не было — им просто вручат оружие, выпустят и прикажут захватывать мэрию. А ещё чем дольше они тут находились, тем больше рассказывали, как будет хорошо, когда наступит Империя, даже показали несколько проектов… А Глеб всё относился к этому, как к чему-то, чего никогда не произойдёт, как к сказке, как к прогнозу, который совершенно точно никогда не сбудется… В какой-то момент ему даже начало казаться, что так думают все вокруг, хотя, быть может, он слишком верил в людей. Наверное, первом шагом к тому, чтобы эта вера, так упорно выращиваемая им ещё с детства, пошатнулась, как ни странно, стала Саша, потому что помимо того, что время от времени — и чем дальше, тем чаще! — он не мог избавиться от её голоса, всё повторяющего в его голове то страшное «Я не хочу…», Глеб в какой-то момент заметил странные, очень злые, зверские царапины на её совсем тонких запястьях с ярко выраженными сине-зелёными венами. Некоторое время он даже запрещал себе думать об этом; это казалось ему чем-то глубоко нереальным, существовующим где-то очень-очень далеко от него самого, чем-то… пугающим, именно потому, что он никак не мог понять: зачем?.. И всё же Сашу ему было слишком жаль, а ещё было слишком страшно, и потому Глеб каждый день подолгу мог стоять у её кровати, еле заметно поглаживая её по спине и тихо убеждая: «Алиса жива…» — Кстати, — вдруг заговорила она, поднимая на него свои потухшие глаза, — Ты знаешь, что того светловолосого чувака, с которым ты болтаешь, по ночам отстёгивают, и он ходит, рассказывает всем, как будет хорошо в Империи? Сегодня ко мне лез. — Саша помолчала, а затем с усмешкой добавила, — Оратор от Бога, конечно. — Да?.. — как-то неожиданно вяло отозвался Глеб, однако пальцы его напряжённо сжали железную балку кровати, в груди постепенно появлялся уже полузабытый и похоронённый под усталостью гнев, такой чистый и яростный, появляющийся раньше каждый раз, когда он видел глупых, как ему казалось, людей. — Ты уверена? Теодора? — Я уверена. Глеб отступил и повернулся к Теодору, лежащему в привычной позе со сцеплёнными за шеей руками; их диалог он явно не слышал. — Ты правда хочешь, чтобы люди убивали? — слова подбирались уже как-то сами собой, в голосе непроизвольно сочился яд в виде злости, с каждой секундой становившийся всё сильнее и сильнее, всё больше и больше его выбешивало это непоколебимое спокойствие и самоуверенная улыбка напротив… — Что? — тот сделал вид, что не понял, и уставился на Глеба, как на сумасшедшего — на секунду последнему показалось, что он и правда такой, однако эмоции быстро взяли вверх, и он резко повысил голос, так что пара охранников заметно напряглись. — Ты говорил им, — он дёрнул головой, показывая на других заключённых, — что Империя — это хорошо, ты… — Хоть одно доказательство? — издевательски изогнул бровь Теодор, а когда Глеб повернулся к Саше, усмехнулся. — Ты видел её? И ты уверен, что она не сумасшедшая? — Кому ещё он это говорил? — неожиданно громко для себя прокричал тот, оборачиваясь к остальным. Несколько человек, видимо, испугавшись его животной ярости, робко подняли руки. — Ты… — он уже даже не находил слов от злости, всё в голове перемешалось… — ты не понимаешь, что это безумие?! — его гнала даже не какая-то обида от того, что он считал Теодора другом, нет, его гнало безумное желание вновь почувствовать себя адекватным, вновь убедиться в том, что он — это всё ещё он. — Не понимаешь, что жизнь — это самое ценное, что у нас есть?!. — и тут его больно схватили сзади. Запястья тут же оказались в цепях, а нацеленный на него автомат мгновенно привёл в чувства, и теперь Глеб, тяжело дыша, испуганно мотал головой, пытаясь понять, что произошло. — Мне жаль… — услышал он тихий Сашин голос, затем взгляд зацепился за довольные голубые глаза Теодора, а финальным аккордом стало грубое и донёсшееся до него будто бы откуда-то издалека «Выведите его».