Грех

Церковь душит своими исписанными мраморными стенами, и если Достоевский к ним не привык, то точно уже сливается с ними, ничем не выделяясь на фоне остальных, которые заходили сюда ради исповедования. Люди тянутся где-то на потолке к почти выгоревшей лампочке, держащаяся исключительно на том самом божьем слове, совершенно не понимая, что слепы. Вот как это выглядит. За пределами церкви жизнь кажется еще скучнее: вокруг тусклые взгляды из всех углов, замершие лишь в попытке удушить своим отчаяньем и тревожностью. Вокруг все напоминает сплошной религиозный сюжет, выжженный зияющими стигматами на дланях. Федор своей бледной рукой с выступающими черничными венами вновь берет свечу. Затем выученными движениями подносит фитиль к дрожащему огню, оплавливает противоположный кончик, ставит свечу ближе к середине. Везде замогильная тишина, даже задыхающиеся голоса людей звучат абсолютно безжизненно. Достоевский не успевает отстраниться от подсвечника, как быстрые движения человека подле, — который с явной непривычки обжигает побелевшие костяшки пальцев и подпаливает рукава, — разгорают пламя интереса. Человек не выглядел знакомо: даже со спины Достоевский бы точно узнал в нем кого бы то ни было, однако тот был другим. Намного живее. И при этом еще более мертвым. Бледная, но не прозрачная кожа контрастировала с выразительными глазами будто из патоки: вязкой, темной и затягивающей. Юноша невозмутимо одергивает пригоревший рукав, едва заметно морщась от боли в фалангах. Капли воска стекают по рукам, но его это не волнует... Или так, по крайней мере, кажется. Затем тишину разрезал достаточно громкий шепот Федора: — За что поставил свечку? Юноша напротив лишь напускно удивленно поднял брови, словно не замечал Достоевского раньше. — За свою смерть, — слегка улыбается незнакомец, но все так же притворно, что противно до треска в ребрах. — Пытаешься вымолить у Господа разрешение совершить грех? Вопрос, скорее всего, был больше риторическим, но на него все же ответили: — Да, — взгляд резко поменялся: пронзительно холодные глаза напротив прожгли насквозь Федора, не оставив от прошлой скуки и пустоты и следа. Впечатляло. Оба хотели сказать больше. Однако оба этого не сделают. Последнее, что он услышал чуть менее равнодушным тоном было: — Дазай Осаму. А затем Дазай поспешил удалиться.

***

Каково же было удивление, когда через три дня Достоевский наткнется на статью про некого Дазая Осаму, что вспорол себе вены, забрызгав своей кровью всю улицу, на которой он предположительно и жил. Похоже, Осаму удалось свершить грех. И, должно быть, это многим ему обошлось.