Цвета любви

В последнее время в жизни Амрита слишком много красного. Вино, блики на зёрнах граната, темно-бордовые тени в углах слабо освещенной комнаты, пьянящий запах власти и багрянец пролившейся крови. Она проступает на бледном теле, пачкает свежие бинты, окрашивает розовые края раны в багровый, сковывает болезненной пульсацией ребра и лёгкие, спутывает мысли. Глаза напротив смотрят пристально, насмешливо, два сияющих озера красного на синем фоне. Великая Мать… Должно быть страшно, но страха нет, лишь горькие зачатки смеха на губах, которые обрываются, гаснут, рассыпаются в тишине глухим звуком, как драгоценные камни по поверхности бархата. Услужил дядюшка, ничего не скажешь… Хорошо, что он успел наказать предателя, напоил кинжал и серые камни багрянцем, посмотрел в глаза Богине. Они причинили Амале много боли, не пожалели её. А он не пожалел их. Сдержал обещание, пусть и такой ценой. Амала приходила к нему не часто, ходила по поместью быстрой размашистой походкой, смотрела картины, статуи, ценности, вертела в руках, бегала, договаривалась, тратила звонкие монеты на лекарства. Пыталась оттянуть неизбежное. Приходила, садилась возле его изголовья, убирала пряди с его лба во время очередного приступа лихорадки, а он лишь смотрел на неё, смотрел, смотрел, смотрел жадно, смотрел ненасытно, высекал в памяти серо-голубые глаза, изящный нос, опущенные уголки губ. Не захотел, чтобы она стала его женой. Голова победила сердце. Амрит видел едва заметные, тщательно скрываемые искры обиды в её глазах, но они оба понимали, что так будет лучше. Больше всего на свете он не хотел знать, что она в погребальном костре. Отгонял от себя видения пламени, яростно пожирающего её плоть, её длинные кудрявые волосы. И тогда Амрит тихо молился Кали, чтобы она даровала Амале свою милость, чтобы ей не было слишком больно от его ухода, чтобы он остался в её память светлым воспоминанием, а не цвел под ребрами ядовитым плющом, мешая дышать, существовать, жить, двигаться дальше. В окно проступают оттенки рассвета — и снова красный, красный, красный! — и он внезапно понимает, ощущает всем своим естеством — его час наступил. Мать пришла за ним, и он почти готов. Почти. Амрит приподнимается на локтях, переводит дух, наклоняется к Амале и оставляет невесомый поцелуй на её лбу. Она слабо шевелится, но не просыпается. Что ж… Так даже лучше. Не нужно ей смотреть, как из его глаз уходит жизнь. Вот теперь Амрит готов. И в сгущающуюся темноту он смотрит открыто и бесстрашно. Он дождется её в конце пути.