Полевой цветок

— Что ж, поздравляю, Бартемиус, ты превзошел все наши ожидания! — воскликнула Чаррис Крауч, поднимая бокал за сына. — Как-раз таки ожидания были ровно такими, каким вышел результат, — настойчиво возразил Каспар Крауч. — Он сдал все экзамены СОВ на превосходно! — впервые женщина не поддалась тому настроению, что диктовал ей муж. — Барти, дорогой, ты молодец! Бартемиус не сдержал смущенной улыбки. Давно матушка не называла его так ласково, потому что отец не позволял — его эта излишняя милость раздражала. Обычно все подчинялись его требованиям, но сегодня другой день. Сегодня Бартемиус краснел от удовольствия и впитывал все из той похвалы, о которой мог только мечтать всю свою жизнь. Его даже не мучило чувство вины. Он растворялся в словах матери, когда она называла его молодцом. — Сдача всех двенадцати экзаменов СОВ на высшие баллы, конечно, хорошо отразится на статусе нашего рода, — важно начал мистер Крауч. Его тяжелый голос сдавливал атмосферу, заставляя любые внешние звуки померкнуть. — И в школе посмертно запомнят нашу фамилию. Но кто-то попытается повторить этот успех, и когда-то это случится. Можно подумать, если в будущем результат будет обесценен следующими идентичными результатами, то стоит упиваться собой сейчас, пока имеешь право, но я напомню, что школа — начальный этап жизни, неприметная подготовка к тому, чтобы стать кем-то более важным, чем просто учеником Хогвартса. Только избранные способны на это. — Каспар не сводил оценивающего взгляда со своего сына. — А познаются они в практике, а не в школьных экзаменационных бумажках. Войти в историю Хогвартса не то же самое, что войти в историю магического мира. — Да, сэр, — кивает Бартемиус. Он испытывает что-то вроде разочарования. Отец вбивал ему в голову важность сдачи всех экзаменов СОВ, и хотя у него не было существенных аргументов, как бы это помогло состояться и без того целеустремленному и начитанному Барти по жизни, он все равно как одержимый повторял, что ему просто необходимо стать тем, кто мог бы превзойти всех учеников, которые когда-то учились, учатся и будут учиться в Хогвартсе, и не только в нем, но и в других школах, где так же действовала система сдачи экзаменов СОВ. У него была какая-то маниакальная идея, которую должен был выполнить его сын, и он ее выполнил. Только теперь, когда цель достигнута, отец пытается убедить его в том, что на самом деле это не так значимо, как было изначально. Бартемиус вспоминал, что когда Хогвартс-экспресс прибыл на вокзал «Кингс-Кросс», он провожал дорогую Берту до ее семьи — любезных людей, которые не переставали обнимать и хвалить дочь, узнав о том, что в ее аттестате у каждого предмета стоят отметки «Превосходно», «Выше ожидаемого» и даже одна «Слабо». Когда отец Берты заявил, что устроит ей праздничный ужин по случаю окончания пятого курса, Бартемиус даже не поверил, посчитав это за сарказм. Если бы его годовые были испорчены одной оценкой ниже «Превосходно», то отец не просто забыл бы о его существовании — он запер бы его на все лето в поместье, или сделал что-то похуже. — Бартемиус, как отреагировали однокурсники? — спросил Каспар, и впервые в его голосе промелькнула увлеченность. — Они аплодировали, — ответил Барти, стараясь отвечать ровно, не выдавая волнения. — А профессора? Они вызывали тебя к преподавательским столам? На секунду парень растерялся и запнулся; Каспар ненавидел, когда у кого-то скакала речь. Бартемиус сжался всем телом. Его каменные плечи и спина по-прежнему сохраняли осанку, но тело начало ныть от напряжения. — Профессор Слизнорт объявил имя, и мне аплодировали — на этом все. — Профессор Слизнорт? А разве не сам Альбус Дамблдор должен выделять лучших учеников? Бартемиус хотел сказать только то, что никогда не слышал о том, чтобы Дамблдор провозглашал лучших учеников в Большом зале в конце учебного года; предполагать же это было бы неправильно. Но он подумал, что отец мог бы расценить его слова как попытку поспорить, поэтому попридержал язык и заговорил по-другому. — Дамблдор говорил уже после заключительных слов профессора. Полагаю, он собирался заговорить обо мне, но декан опередил его на своей минуте. — Так Дамблдор говорил о тебе? — Немного. Бартемиус чувствовал тяжелый ком подступающий к горлу. Он очень хотел прочистить горло, но это вызвало бы раздражение у отца. Некрасиво было делать это за столом. Спина невыносимо ныла. Когда он начал резать бифштекс на тарелке, заметил, что его руки дрожат. — Что он говорил? — не унимался отец. — Я не смог бы пересказать дословно. В моменте меня так сильно захлестнули смущение и самокритика, что его слова не в полной мере доходили до моего разума. — Интересно, — произнес Каспар, безотрывно глядя на сына и совсем не прикасаясь к тарелке.— Что может быть хуже того работника в Министерстве, который так легко поддается стеснению? Будет ли это приемлемо? — Каспар, вы слишком строги к нему… — тихо промолвила Чаррис; она все это время сидела сдавленная столь холодными разговорами. — Я веду диалог с человеком, который собирается проложить себе путь в многообещающее будущее, и для которого «строгость» должна являться процессом воспитания сильной личности. Я не растил слабака. — Каспар, он сдал все экзамены так же хорошо, как вы и просили… Мужчина поднял ладонь в ее сторону — это был беспрекословный знак замолчать. Миссис Крауч так и сделала: низко склонив голову над тарелкой продолжала есть и пить отделенная от всех. Не то чтобы она когда-то защищала Бартемиуса; нет — это было слишком большим испытанием перед своим мужем, на которое она никогда не могла решиться. Но сегодня ее задевало почти до слез то, насколько семейный ужин был холоден — прямо как все остальные ужины без какого-либо празднования. — Бартемиус, ты, предположу, крайне горд за себя. Каспар любил задавать столь каверзные вопросов, на которые не существовало правильных ответов. Их оставалось выискивать в сложном лабиринте своего разума, выбирать самые подходящие, чтобы избежать нападения. — Впереди еще много работы, — ответил Бартемиус вполне уверено. — Но нынешний этап, считаю, я прошел достойно, и впитал в себя лучшее, что только мог. Я старался, и мои старания в рамках заданного были награждены высшими баллами. Ответ не вызвал у Каспара никакой реакции, так что Бартемиус не знал, правильными ли оказались его слова. Повисло молчание. Оно всегда было крайне тяжелым, но после голоса мистера Крауча ощущалось почти расслабляющим. Бартемиус принялся за еду. Скрежет и звук пережевывания резали слух в такой тишине. Скоро в обеденный зал вошла Винки, которая доносила закуски и забирала пустые тарелки. На этот раз ей не нашлось, что забрать, но под ногами Крауча-младшего скатался ковер, и она опустилась к его ногам, чтобы подправить его. К этому времени парень заметил, что взгляд отца прикован к нему. Он не сводил с него глаз. Бартемиус не мог взглянуть на него в ответ: это было выше его сил — выдержать на себе столь жестокие глаза. Со лба стекала капля пота, и руки уже с трудом удерживали вилку с ножом. Тогда Винки коснулась его рукава и посмотрела на него из-под стола своими добрыми глазами. Так она говорила ему: «Вы молодец, кто бы что ни говорил». Сердце его сжалось, и ему стоило труда сдержать искреннюю улыбку. — А знаешь… — вдруг голос Каспара прорезал тишину. Он встал, и стул слегка проскрипел. Бартемиус вздрогнул, чуть не выронив приборы. — Тебе прислали поздравительное письмо, в котором профессора выражают гордость за тебя и поздравляют с учебными достижениями. Почти что грамота. — Правда? Бартемиус сидел как окаменевшая статуя и едва вспоминал о том, что ему нужно дышать. Отец подошел к нему совсем близко и встал за спиной. У него замерло сердце. Он опустил руки на колени — они начали трястись. Он понятия не имел, о чем говорил отец и что за грамота, ведь единственное, что сейчас было важно — это то, что мужчина стоял прямо за ним. — Знаешь, Бартемиус, я все-таки осмелюсь сказать, что тоже горжусь тобой, — произнес он, но слова звучали холодно и бездушно. — Вся магическая Британия гордится тобой. Мистер Крауч швырнул что-то на стол перед сыном, но тот не сразу взглянул на это — даже глаза его боялись менять обзор. Мужчина наклонился так близко, что Бартемиус почти мог ощущать чужое дыхание на своей коже. Сердце его бешено колотилось, воздуха не осталось. Время замерло. Палец отца начал постукивать по чему-то на столе, с каждым ударом звук становился громче и отдавался в ушах почти эхом. Бартемиус взглянул на то, по чему бил палец. Перед ним лежал дубликат его настоящего аттестата, в котором были вписаны лишь десять экзаменов СОВ, а напротив магловедения чертилась отметка «Выше ожидаемого»… Бартемиус тут же подорвался с места, и рука отца пролетела у его лица, не успев ударить. — Я не воспитывал лжеца!!! — с яростью заорал Каспар, и в ту же секунду на пол полетело все, что лежало на столе со стороны сына. — Я… Я могу все объяснить! — Бартемиус быстрым шагом отходил назад, ноги подкашивались. Он чувствовал себя загнанным в клетку. — Как можно было получить такую унизительную отметку по самому элементарному предмету?! И как ты мог не сдать полеты на метлах и прорицание?! — Но я никогда не изучал магловедение и прорицание! Ты говорил, оно не требуется для высших должностей в Министерстве! — Обращайся ко мне уважительно, Бартемиус Крауч!!! — Вы сами презирали изучение этих предметов! — слабый голос Чаррис Крауч вступил в борьбу. Каспар схватил тарелку и кинул в ее сторону — та разбилась прямо у ее головы, осколки отлетели ей в лицо. Она вскрикнула и прикрыла голову руками, упав на колени. — Выведи эту женщины подальше отсюда, Винки!!! — приказал Каспар. — Сегодня она совсем позабыла свое положение в семье!!! — и снова он переключился на сына, что прижался к стене так сильно, будто мог бы в ней раствориться. — Что тебе мешало зазубрить программу?! Что может быть легче, чем сдать эти жалкие предметы?! Что с остальными экзаменами?! Почему ты так унизил меня?!!! — М-мне было плохо… Я… Я не мог сдать полеты… — язык заплетался, тело его трясло от страха. — А прорицание… магловедение… Вы были против… Против того, чтобы я изучал их предыдущие годы… А за год… Там… Слишком… Сложная программа… В… В которой главное усердная практика, но не теория… Я бы не смог… Но я пытался! Каспар ускоряет шаг, и еще немного — он схватит его. Бартемиус снова отступает и забегает за стол, а когда отец ступает за ним, тот опускается и переползает под столом опять на другую сторону. Каспар разъярен, потому что Бартемиус никогда прежде не сопротивлялся, только если не чувствовал, какие истязания последуют за его крупный проступок, и не мог осознанно согласиться с тем, что это случится. — Хозяин! Хозяин! — восклицает Винки жалобным голоском. — Осколок попал в глаз хозяйки, хозяин! — Выведи ее уже отсюда!!! Ему плевать на все. Пелена гнева затмила разум, и сила в его кулаках требует выхода. Он все равно сделает свое дело. Бартемиус это знает. Его сопротивление делает лишь хуже, и за ним последует что-то более жесткое, может, даже то, чего он еще не испытывал. Но он не может сдаться, потому что каждое существо хочет жить и не хочет чувствовать боль; даже если выхода нет, оно будет отчаянно и интуитивно бороться, не осознавая до конца тщетность своих действий. Вдруг в обеденный зал залетает громовещатель. «Срочное послание для руководителя Британским филиалом Международной конфедерации магов!!!» — громким возгласом донеслось из него. Это было то, от чего Каспар не мог отмахнуться, как бы не хотел. Выругавшись, он принялся вскрывать громовещатель, потому что это было что-то важное с работы, а важнее работы ничего не могло быть. В это время Бартемиус быстро проскочил мимо и выбежал из обеденного зала. Только тогда он смог вздохнуть полной грудью и почувствовать, как сильно он задыхался от нехватки воздуха там. Его трясло, как от лихорадки. Он не знал, куда ему идти. Идти было некуда. Окна и двери захлопывались на замки каждый раз, когда Каспар испытывал ярость, что исходило интуитивно из магии, вызванной его чувствами — желанием, чтобы тот, на кого была направлена его ярость, не смог убежать. А ярость его обрушивалась лишь на одного человека в этой семье — на Бартемиуса. Чаррис Крауч и его две сестры отец не трогал: ему было плевать на всех женщин в этой семье. Никто кроме Бартемиуса для него существенно не существовал, только на него он мог обрушивать весь свой «правильный воспитательный процесс», чтобы сделать из него человека достойного. Бартемиус зашел в одну из ванных комнат поместья и запер за собой дверь. Он стоял там совершенно не зная, что ему делать. Он прошел к раковине и включил воду. Стал полоскать трясущиеся от тремора руки. Умыл потное лицо и судорожно запустил пальцы в волосы. Грудь его вздымалась неравномерно и часто, сердце колотилось словно сумасшедшее. Не нужно было врать… стоило рассказать правду — может быть, отделался бы легче. А сейчас отец его убьет. Да, точно: убьет! И он не будет использовать ни магию, ни плети или ремни. Он любит так, по-простому, как происходит обычно у школьников в коридорах Хогвартса, вот только силы были неравномерны: во-первых… а во-вторых… Бартемиус сопротивляться не посмеет. Казалось бы, должен был уже привыкнуть. Верил, что привыкнет… Но с каждым разом становилось лишь больнее. Без магии намного больнее. Дверь в ванную комнату задрожала, кто-то слабо дергал ручку. Затем послышался высокий голосок Винки: «Х-хозяин… он… здесь…». Бартемиус ее не винил, ведь ей тоже, бывало, доставалось, да и ничем она бы ему не помогла. Удар по двери заставил Бартемиус вздрогнуть, прикрыть уши и пасть на колени. Приступ паники накрыл его с головой, и он только и думал, что должен дышать, чтобы успокоиться. Тем временем отец стучал в дверь, разрывая горло: «Открой сейчас же, иначе я убью тебя!!! Открой!!! Я считаю до десяти, и если ты не откроешь, то я убью тебя!!! Раз, два…». Конечно, он откроет. Ему некуда деваться. Только пусть подождет. Пусть даст ему за это короткое время отдышаться. Ему непривычно испытывать эмоции ярко, ведь отец никогда не позволял им быть достаточно сильными, но вот страх перед ним… не смог бы померкнуть никогда. «Ни за что не заведу детей…» — подумал Барти. — «Не хочу становиться ИМ».        ***        Шла вторая неделя летних каникул после окончания пятого курса. За это время семья Берты стала ощущать приближение некоторой утомленности от ежедневных празднований и выездок, которые они так любили. Но грех было не пользоваться поводом и не растрачивать энергию на вечеринки. Ее семья праздновала каждый ее выпуск, а в этот год еще и почти успешную сдачу экзаменов СОВ. Берта была младшей из трех сестер, которые уже вышли замуж и были заняты своими семьями, так что родители одаривали ее такой любовью, какой хватило бы еще на десяток детей. Родители Берты не требовали от нее многого, поэтому оценки в школе были для них чем-то далеким, во что они не хотели влезать строго и навязчиво. Единственное, чего они хотели, так это того, чтобы Берта оставалась такой же жизнерадостной и доброй, чтобы ей восхищались, любили и уважали. Ей желали, чтобы судьба не посылала ей тяжелых испытаний, и чтобы жизнь ее проходила легко и плавно, без лишних волнений и неудач. Они горячо желали Берте счастья, а каким оно будет — решать ей самой. Если бы она сказала, что все свои силы пустит на образование и карьеру, и никогда не выйдет замуж, решив остаться успешной старой девой, родители бы поддержали ее, так же, как если бы в ее самых заветных мечтах было удачно выйти замуж, стать домохозяйкой и растить детишек в заботе и ласке. Второй вариант принадлежал ей. Берта чувствовала в этом свое предназначение — быть любящей женой и любящей матерью, которая будет заниматься хозяйством, пока муж на работе, а потом вместе с ним ходить на светские мероприятия и обзаводиться подружками, носить дорогие платья и веселиться. Она могла бы завести свое маленькое дело, которое может и не будет приносить большой доход, но обрадует ее, как, например, обустройство собственного сада, или создание букетов. В общем, в свое будущее она глядела уверенно и любяще, потому что в ней было столько любви к себе и близким, что страха даже не существовало. Единственное переживание, которое не покидало Берту в это время, было связано с тем, что она оказалась лишена своей некогда лучшей подруги Помоны. Из-за отношений она совсем не уделяла ей время в школьный период, чем серьезно обидела ее. Берта надеялась, что в письме, которое она отправила в первый день пребывания дома, сможет донести ей свои чувства и вернуть дружбу, но Помона не отвечала. У Берты было много и других приятелей, но ни с кем из них она не была так близка, и когда она ездила на встречи или пересекалась с кем-то из знакомых на вечеринках, никто не радовал ее душу так сильно, как близкая подруга, которой она была лишена. Берта была огорчена такому несчастью, но старалась как можно меньше думать об этом, ведь главное, что у нее был Бартемиус, который любил ее всем сердцем и которого любила она. С Барти было связано еще одно легкое волнение, а именно с его предстоящим визитом — знакомством с ее родителями. Они встречались меньше года, но оба были уверены, что готовы к этому важному шагу. Мысли о том, как пройдет встреча, не давали покоя. Берта никогда прежде не знакомила своих парней с родителями, потому что обычно отношения заканчивались быстрее, чем кончалось полугодие. Но теперь все было как никогда серьезнее, и Бартемиус без сомнения был ее будущим мужем, а значит должен был показать себя достойно и важно. Представляя себе, как Бартемиус может выглядеть в глазах родителей, ей становилось боязно. Она знала, что он не из тех, кто легко открывается, и его молчаливость иногда могла восприниматься как холодность. Это смущение и краснота, которые она так любила в нем, могли сыграть злую шутку в этот важный момент, и оставить у ее родителей неправильное впечатление о нем. В день встречи Берта тщательно подготовилась: выбрала красивый наряд, что был достаточно скромным для встречи с родителями, и в то же время притягательный для взгляда ее парня. Она провела несколько часов перед зеркалом, пытаясь успокоить свои нервы и убедить себя в том, что все пройдет хорошо. Бартемиус прибыл раньше назначенного времени, сопровождаемый слугами, в величественной карете, парящей в воздухе. Эта роскошная повозка, с которой он сошел, оставила у родителей Берты неизгладимое впечатление — она была очень статной и дорогой. Когда Бартемиус вышел из кареты и уверенно зашагал к поместью Берты, он держал голову высоко поднятой, плечи были расправлены, придавая его осанке идеальные пропорции. Он выглядел так же безупречно, как всегда: его элегантный костюм подчеркивал статус, а глаза светились важностью момента. Эта уверенность, исходившая от него, ощущалась даже на расстоянии и мгновенно покорила родителей Берты. Внутри девушки зародилось чувство облегчения — страхи начали рассеиваться. Она поняла, что ей нечего бояться. Словно поддавшись порыву сердца, Берта бросилась навстречу ему. Позабыв о внешней важности, она прокричала его имя на весь участок и с широко распахнутыми руками бежала к нему через весь двор. Бартемиус остановился на полпути и замер растерянно. В обеих его руках были чемоданы, так что он не знал, куда себя деть. Он еле устоял на ногах, когда Берта прыгнула на его шею и обвила ногами талию. Все повалилось с его рук, и он обнял ее. — Барти, дорогой, я так скучала! — воскликнула она со всей любовью. — Берта, твои родители смотрят, — сказал он напряженно, глядя на взрослых через ее плечо. — И это все, что ты скажешь после того, как не видел меня целых две недели?! Он не ответил, но одарил ее щедрыми поцелуями. Она слезла с него и под руку повела к своим родителям. Его вещи, оставленные на дороге, было приказано подобрать домашним эльфам. — Ты готов? — спросила она его по пути с легкой улыбкой. — Да… надеюсь на лучшее, — ответила он со вздохом. Мама с доброй улыбкой и папа с серьезным взглядом — таким образом они всегда встречали гостей. Берта сделала шаг вперед и представила Бартемиуса своим родителям. — Мамочка, папа… это Бартемиус Каспар Крауч-младший. Родители изумленно обменялись взглядами, когда Бартемиус, приговаривая, какая честь для него увидеться с ними, поцеловал ладонь матери Берты. Это были манеры настоящего аристократа. В ответ женщина одарила его легким поцелуем в щеку. — Мы так рады тебя видеть, Бартемиус! Берта много говорила о тебе, — произнесла она с невероятной любезностью в голосе. Он ей определенно понравился. Бартемиус уверенно ответил: — Надеюсь не разочаровать вас сегодня. — Перестань, достаточно просто быть собой, — ответил отец Берты, приглядываясь к нему оценивающими глазами. Он не мог позволить быть рядом с Бертой тому, кто предпочитал формальности больше настоящим чувствам. — Чувствуй себя как дома, а не как на деловой встречи. И с этими словами мужчина хлопнул Бартемиуса по спине. Парень резко выгнул спину и сощурился, издав непонятный звук. Берта обратила на это внимание и присмотрелась к его лицу, что выражало какую-то болезненность. — Пап, не делай так! — сказала она серьезно. — Бартемиус столько времени просидел за учебой, что совсем спина разболелась! — Прошу меня простить, — неловко посмеялся он. Бартемиус уверил, что все хорошо, и все же Берта уловила в нем что-то странное, будто он испытывал большой дискомфорт. Наверное, он и правда был смущен и неловок, но всеми силами пытался это скрыть. В любом случае, перед взрослыми он держался очень хорошо. Бартемиуса проводили в отдельную комнату для гостей, в которой ему предстояло прожить все те дни, на которые он остановился в доме Берты, — родители ни под каким предлогом не хотели позволять им оставаться вдвоем в одной комнате. Он раскладывал там свои вещи, когда в комнату влетела Берта и вновь прильнула к нему. — Барти, дай я тебя поцелую! — сказала она, и поцеловала. Она вся сияла. — Твои родители не против, чтобы ты захаживала сюда? — Ну не будем ведь мы действительно сидеть по своим комнатам, не наполняя их поцелуями! — Но если они узнают… — Бартемиус, иногда ты так холоден и безразличен, что мне хочется грустить… — она с обидой сжала губы и отвернулась. — Я не холоден: просто волнуюсь, — он вернулся к ней за объятиями. — В каждом доме свои правила, и я привык придерживаться им. Иначе я не понравлюсь твоим родителям. — Ты ведешь себя так, будто тебя привели сюда заключать брак по расчету, — Берта нахмурилась. — Мы не такие аристократы, как твоя семья. Мы не любим жесткие формальности и строгие правила. — Я понял, извини. Губы его нежно прошлись от ее плеч и до самых ушей. Она вновь заулыбалась и почувствовала себя счастливой. Развернувшись к нему, она глубоко его поцеловала. — Барти, наконец-то ты приехал! Барти, как же я рада! Ты здесь. А ведь я так боялась, что история с рождественскими каникулами повторится! Бартемиус мягко ей улыбнулся. Он долго смотрел на нее и молчал, переживая в себе головокружительное волнение. Иногда он забывал произносить вслух о том, какие нежные чувства испытывает, но сегодня все вынуждало в нем говорить и чувствовать. — Мне так хотелось к тебе приехать, — сказал он, руки его подрагивали на ее щеках от долгожданной нежности. В дверь постучали. Это был слабый стук, от которого Бартемиус вздрогнул. Он испуганно замер, а Берта спокойно открыла дверь эльфу домовику и разрешила ему войти. Эльф всего лишь принес Бартемиусу чистое постельное белье и принялся обустраивать ему спальное место. Берта с усмешкой поглядела на парня. — Чего ты такой зашуганный, Барти? — Тебя сильно накажут, если родители узнают? — спросил он, с глазами полными тревоги. — Барти, в этой части дома мы одни, да и никто не запретит мне находиться с тобой днем в одной комнате, — ответила она удивленно. — И никто меня не накажет. Меня вообще никогда не наказывают. — Ясно… Бартемиус увел взгляд и о чем-то задумался. Берта присмотрелась к нему. Он выглядел так, будто все в этом доме, и даже атмосфера, отталкивали его. Все было ему непривычно, и Берта испугалась, что все для него недостаточно дорогое. — У нас на первом этаже пианино, — начала она, пытаясь его заинтересовать. — Я могу сыграть тебе вечером, если хочешь. У нас большая библиотека с коллекцией исторической литературой, которую отец изучал всю свою жизнь. Завтра можем покататься верхом на лошадях, здорово? А еще я покажу тебе местность. Рядом живут много знакомых. Бартемиус кивнул, и это был весь ответ. Он поднял ладонь и сжал свое плечо, а потом сдвинул ее к затылку и помассировал. Он часто делал так, когда спина ныла после долгих часов учебы, но странно, что эта привычка прослеживалась у него и на каникулах. Берта подумала, неужели он и летом учиться? Но прежде, чем она успела открыть рот, родители позвали их спуститься.        Они уселись за столом в уютной гостиной, окруженные семейными фотографиями и ароматом бесподобных блюд. Берта сидела рядом с Бартемиусом, а родители напротив. Стол был большим, и уместил бы в полном составе всю семью Берты и Бартемиуса. «Интересно, сядут ли здесь когда-нибудь его родители напротив моих?» — задалась она будоражащим вопросом. Знакомство проходило бесподобно. Бартемиус был вежлив, и не имел вычурной любезности. Он говорил уверенно, без запинок, и на каждый вопрос находил что ответить, без неловких пауз и растерянности. Разговор тек свободно: обсуждали род Краучей, увлечения Бартемиуса и его планы на будущее. Он с ходу находил слова и говорил с умом. Напряжения не было. Единственный раз, когда Бартемиус казался потерян, на вопросе матери Берты о детях. Она спросила, сколько детей он планирует завести, и Бартемиус замер, словно окаменевшая статуя. Берта тут же поспешила его выручать: — Мамочка, нам ведь только недавно исполнилось шестнадцать. Прошу, не дави на него. — Да, милая, ты права, — согласилась она. Несмотря на слова, женщины перекинулись совсем иными взглядами. Для них тема потомства была естественна, тем более в паре искренне влюбленных друг в друга молодых людей, и возраст был совсем не важен. Тем не менее, в Барти они уловили нежелание говорить об этом открыто, и не стали развивать тему. В любом случае, для него это могло относится к интимным вопросам, которые не задают на первых встречах. Разговор обошел откровенные темы, но пошел живее, чем впредь. Отец увлекся обсуждением политикой и работой в Министерстве, а также должностью Каспара Крауча. Долго они говорили на всякие важные темы, прямо как деловые сотрудники, и эта образованность Бартемиуса очень приглянулась мужчине. Женщины слушали их в молчаливом восхищении, но с легкой скукой. — У меня есть один очень волнующий меня вопрос, который я обязан задать сразу, чтобы после не придаваться сомнениям, — начал отец Берты серьезно. — Хоть мы и чистокровный род, понимаем, что род Краучей намного могущественнее и именитее нас, и хоть мы далеко не бедны, наши семьи принадлежат к разным слоям общества. Может ли этот факт стать проблемой для вашего будущего? — Ничуть, — тут же ответил Бартемиус, чем безмерно порадовал всех. — Обещаю, что это не станет проблемой ни для кого. Мой отец не так серьезно относится к родам, к которым принадлежат женщины, и имеет одно требование: чистокровность. — Похоже, мы все можем выдохнуть с облегчением, — с улыбкой сказал мужчина, и остальные поддержали его. — Твой отец, как слышу, благородный человек. Бартемиус слабо улыбнулся, и улыбка его дрогнула. Он впервые за вечер опустил голову и погрузился в мысли. Снова его рука потянулась к затылку и сжала его. Берта пригляделся и увидела, как с его лба стекает пот. Она ласково промокнула его платком, но он не переставал потеть. Похоже, он сильно устал за этот долгий разговор. Берта бы хотела попросить взять перерыв, но не успела, потому что родители вновь принялись за разговор, и Бартемиус не мог в нем отказать. Уже вечерело: за окном солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в теплые оттенки розового и золотого. Блюда были съедены, чай и десерты кончились, и компания перешла в другую комнату, где стояло пианино. Там Берту попросили что-то сыграть, и пока она играла, ее мать принялась о чем-то допрашивать Бартемиуса. Наверное, это было что-то личное, что не должна была слышать Берта, потому что говорили они шепотом. Она не переживала: все складывалось очень хорошо. В моменте она даже отказалась от мыслей, как сильно Бартемиус мог утомиться, потому что он говорил активно и заинтересованно, и сам не просился взять перерыв. И вот, когда наступил поздний вечер и семья отправилась готовиться ко сну, родители отвели Берту в сторонку и сказали ей, какой Бартемиус замечательный. Она светилась от счастья. После того как ей напомнили, что ей не положено проводить ночь с парнем в одной комнате — даже таким вежливым, — Берта тут же направилась в его комнату. Точнее, она осуществила хитроумный план: она подошла к окну и осторожно приоткрыла его, затем поставила одну ногу на подоконник и аккуратно перебросила другую ногу через край окна. Она чувствовала легкое дрожание в коленях. Берта держалась за раму окна. Под ней простирался фасад поместья — старинные каменные стены с выступами и карнизами. Она заметила небольшой выступ под окном — идеальная опора для начала своего восхождения. Собравшись с духом, она ловко перебралась на выступ и начала подниматься по фасаду. Ее пальцы уверенно искали зацепки на камнях, а ноги находили опору на выступах. Ночной воздух обвивал лицо, а сердце стучало от волнения. Она двигалась осторожно и смело. Каждый шаг приближал ее к цели — к окну комнаты Бартемиуса. Наконец, она увидела его окно — оно было приоткрыто. Берта сделала последний рывок и подтянулась к подоконнику. С трудом перебравшись через край окна, она оказалась внутри комнаты. Он сидел на кровати, погруженный в мысли. Увидев Берту, он мгновенно поднял голову — его глаза светились изумлением. Она быстро перелезла через подоконник и оказалась рядом с ним. — На какие геройства только не пойдешь ради любви! — победно прокричала она, обнимая его. — Берта, тише, — смущенно проронил он. — Ты что, вот так просто перелезла от окна до окна? А если бы ты упала? Ты ведь не знаешь парящего заклинания, правда? — Давай думать меньше о таких неважных вещах. Она обвила его шею и заставила сильно наклониться для поцелуя. — Берта… мне надо в ванну… — сказал он через поцелуй, пытаясь отстраниться. — Подождет. — Берта, я серьезно… Пусти. — Чего ты такой недоступный? Ну в самом деле! Она спустила руки с его шеи на спину, и вдруг ощутила сильную влажность. Бартемиус резко сделал шаг назад и хлопнул ее по рукам. Берта пораженно распахнула глаза и тоже отошла. — Ох… извини… — произнес он виновато. — Я не хотел. — Что у тебя со спиной? — спросила она, все еще ощущая влагу. — Ты что, так сильно вспотел? — Д-да… Я пойду, Берта. Мне надо умыться. Внезапно Берту осенило: гости всегда мылись первыми в их доме. Она даже не успела сформулировать вопрос, как в дверь постучались. Голос эльфа-домовика проговорил, что принес зелья. Бартемиус исчез за дверью, не дав эльфу заглянуть в комнату. Берта почувствовала себя обманутой чем-то таинственным и незнакомым. Она тут же распахнула дверь и предстала перед ними с сердитым и недовольным выражением лица. — Берта! — Бартемиус оглядывался то на нее, то на эльфа; тот мог бы рассказать о ее присутствии в его комнате родителям. — Бартемиус, что за зелья? — спросила она серьезно. — Лечебные? Тебе плохо? Почему ты не делишься этим? — Берта, он же нас сдаст! — Бартемиус схватил ее за плечи и заставил войти в комнату, заперев дверь у носа домовика. — Да плевать мне на это, Бартемиус! Прекрати так бояться! — она почти закричала от волнения. — Что происходит? Почему ты никогда не говоришь, когда тебе нехорошо? Зачем скрывать? — Мне еще хуже, когда ты ругаешься! — Потому что мне не нравится, когда от любимого человека что-то скрывают! Я люблю тебя не только тогда, когда всЕ вокруг идеально! Она прижала ладони к его горячему и влажному лбу, но не ощутила в нем жара. Тогда она выхватила коробку из его рук и почти впечатала ее на туалетный столик. Открыв ее, она вытащила пару зелий, и удивилась тому, что все они предназначались для наружного применения, а не для иммунитета или повышенной температуры. — Ты что, поранился? — Я хочу сам обработать. Отдай, — он попытался с силой выхватить у нее зелья, но она была разгоряченной, оттого сильнее. — Паста для удаления ушибов? — Берта продолжала разглядывать зелья. — Откуда у тебя ушибы? Вдруг, Бартемиус бьет прямо по коробке, она слетает с туалетного столика и падает на пол. Удар резко прошелся по ушам Берты, и она вздрогнула. Глаза ее боязливо проследили за парнем, что разгневанно шагал по всей комнате, держась за голову. Никогда прежде он не проявлял агрессии, и это было очень неожиданно для Берты. Никогда, даже в сильном гневе она не размахивалась руками и не била вещи. Она вдруг задумалась, мог ли Бартемиус когда-то ударить ее? От этой мысли ей внезапно захотелось сбежать, и она бы так и сделала, не измени парень свое поведение. Он вдруг собрался и подошел к ней, заключив в свои объятия. — Прости меня, Берта… Прости, просто… Оно болит… Правда… Прости… Берта замерла в его руках. Она чувствовала, как он дрожит от вины и стыда, и это убедило ее в том, что не нужно уходить. Она должна с ним остаться. Она обняла его в ответ, и руки ее снова коснулись влажной спины. Она ткнула в это место, и Бартемиус дернулся. — Спина болит? — спросила она, отстранившись и внимательно глядя на его лицо. Бартемиус кивнул, и Берта, не раздумывая, повела его к кровати. Она усадила его на край матраса, а сама присела позади, стараясь поддержать его. Стянув с него пиджак, перед ней открылась ужасная картина. Даже в тусклом свете комнаты она заметила, что рубашка Бартемиуса насквозь пропитана кровью. Сердце ее замерло от ужаса, и она почувствовала, как холодок шока пробежал по телу. — Бартемиус, что это? — спросила она с дрожью в голосе, прикрыв рот рукой. — Что с тобой произошло? Парень не ответил. Он сидел, сложившись напополам. Локти его прижимались к коленям, а руки вяло пытались расстегнуть пуговицы своей рубашки. Берта медленно начала стягивать с него ткань. Когда воротник оголил его шею, она увидела на затылке гематому — темное пятно на бледной коже. Тяжело сглотнув, она продолжила снимать рубашку, но там, где кровь особенно пропитала ткань, она прилипала к стертой коже. Каждое движение давалось ей с трудом. Она не могла отвести взгляд от раны, хотя это и было невыносимо больно видеть его страдания. Внутри нее разгоралась ярость: как кто-то мог причинить ему такую боль? — Барти, тебе больно? — спросила она, и он помотал головой. Она пыталась стянуть ткань как можно бережнее, но в некоторых местах ее приходилось почти отрывать. — Тебе точно не больно? — Да, — ответил он спокойно. — Нет, тебе больно. Это выглядит ужасно, Барти… Он молчал. Когда Берта аккуратно избавила его от рубашки, она могла видеть всю его спину. Она была покрыта яркими синяками и гематомами, кровоподтеками, и в двух местах кожа была стерта настолько, что до сих пор кровила. — У меня не очень хорошие отношения с отцом, — сказал он прежде, чем она бы задала вопрос. — Наверное, он еще не скоро простит меня за мой обман. — Обман? — переспросила Берта дрожащим голосом. — Я наврал, что сдал все экзамены СОВ. Он был в ярости, когда узнал правду… Я не должен был так поступать… Берта долго не могла отвести взгляд от этой страшной картины. Она даже не представляла, что кожа может быть такой израненной и фиолетовой. В прострации она потянулась за ватой и зельями. — Это произошло две недели назад, но он не может успокоиться до сих пор, — продолжал Бартемиус. — Вчера коллеги что-то высказали ему о его неоправданном хвастовстве насчет моей успеваемости, и он опять впал в ярость. Хорошо, что не запретил мне ехать к тебе… — Берта обрабатывала его свежие раны зельем, что болезненно затягивали их, но Бартемиус совсем не реагировал. — Я всегда обрабатываю лицо, но до спины не дотягиваюсь, а Винки и другие были заняты. В общем… Я не специально приехал такой. Извини за неудобства… — Как ты вообще можешь думать о таком? — Берта была шокирована всем, о чем он говорил. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я сделал это специально, чтобы меня пожалели и спросили, что со мной. — Барти, я даже не думала! Она ощущала невыносимое желание обнять его, но слишком хрупко было его тело. Казалось, оно распадется от одного лишь прикосновения, от малейшего вдоха. Ей было страшно дотрагиваться до него, и хотя Бартемиус не реагировал и не дергался, она знала, что ему больно, пусть он об этом не говорит. — Как же так можно… — шептала Берта сама себе. — До такого состояния… Собственного ребенка… Зачем он… — она ударила себя по губам. — Нет! Не важны причины! Родитель не имеет право обращаться так со своим ребенком! Он не имеет право так тебя истязать!!! — Он мой отец, — произнес Бартемиус, и это заставило Берту зарыдать. Он сказал это так спокойно и уверенно, словно в этом было что-то оправдывающее, что-то, что давало Каспару непоколебимое право так поступать. Берта мягко прижалась к его спине, а руки ее опустились на его плечи. Слезы ее капали ему на раны, но она этого не замечала, и он тоже не хотел спугнуть ее прикосновение. — Мне так жаль, Барти… Мне так жаль… Это ужасно… Ты никогда не должен был испытывать этого, Барти… Твой отец… Я ненавижу его… Я не знаю, но все равно ненавижу его! Он не смел трогать тебя! Я ненавижу его! Мне так жаль… Тебе так больно, Барти, я же знаю… Любимый... Бартемиус молчал, и в его голове метались противоречивые мысли. Он хотел бы сказать что-то в защиту отца, например, что, конечно, тот часто бил его без причины, но вчера все же была причина, и он сам виноват в том, что с ним произошло. Потом он хотел сказать, что хорошо, что отец направляет свою ярость только на него, а не на сестер или мать. Затем он пытался высказать мысль, что не у одного него проблемы дома. Но он молчал. Он не мог говорить, пока Берта лила слезы из-за него. А ведь сам Бартемиус никогда не плакал; сколько себя он помнил, ни одна слеза не скатилась по его щеке, даже когда отец избивал его до полусмерти. И вот теперь кто-то плакал из-за него. Впервые в жизни он ощущал эту невероятную тяжесть — боль и благодарность одновременно. Он прижал руки к лицу и почувствовал, как внутри него все разрывается от этих противоречивых эмоций. Кто-то действительно плакал из-за него. Кто-то любил его настолько, чтобы плакать. Впервые к нему относились так, словно он был хрупким созданием, которое не должно было испытывать боли. В тот день Берта и ее любящие родители заставили Бартемиуса осознать то, отчего он пришел в настоящий ужас: он заслуживал быть любимым и защищенным в своей семье. Ему просто не повезло.