Конфабуляция

«Чем ты думал, когда позволял себе делать такие вещи? Что ты получил? Чего ты хотел добиться? Ты сможешь принять это? Не сожалеть после?» — уже как три дня в голове всплывают эти вопросы. Мегуми не ходит по заданиям, ни с кем не говорит, ни о чем другом думать не может.  Он размышлял над тем, чтоб позвонить отцу, прикинуться дурачком, сделать вид, что ничего не было.  — Знаешь, я ведь не случайно здесь. Я тебя ждал. Мегуми передергивает: он поднимает глаза с сырого асфальта и в темноте ночи видит лицо своего отца. Он трезв: запаха нет, голос прозвучал четко и властно.  Парень хочет что-то сказать, но звуки застревают в горле. Да и что он может сказать? «Привет, папа, давно не виделись»? Тоджи подходит к нему и останавливается в шаге:  — Ты правда думал, что я ничего не знаю, ничего не помню и живу припеваючи, будучи слепым котенком? — мужчина горько усмехается, смотря на сына. От Фушигуро ни слова, ни взгляда: он снова устремил глаза вниз, а руки в карманах сжал в кулаки. Они, наверное, простояли в такой ночной тиши на мосту минуты две. Снизу промчалось пару машин, прерывающих эту недосказанность, но они так и остались на фоне.  — Ты ведь не думал, что я не пойму разницу? Я знал, что это ты, Мегуми. Еще с того момента, как ты прижался к стене, — Тоджи поворачивается и опирается руками о перила, смотрит на луну, — Ты хоть что-нибудь скажешь или так и будешь молчать, сын?  Голова снова разболелась. Парень и так был три дня на нервах, а теперь он встретился с отцом один на один. В голове непроизвольно всплывают те моменты, и жар резко охватывает его. Дышать... дышать нечем. Он падает на колени, прижав руки к груди. Слезы падают на асфальт, а он шепчет те слова, которые хотел бы сказать ему вслух в тот роковой день.  — Прости… прости… прости меня, отец.. извини… я прошу прощения…  Тоджи отпускается на корточки и поднимает голову парня, схватив того за волосы:  — Зачем ты это сделал? Я видел, как ты уходил — не стал останавливать, не хотел, чтоб тебе стало хуже. Знаешь, о чем я думал все эти дни? О том, что потерял и сына.  На последних словах его непроницаемость дала трещину. Мужчина вдарил пощечину Мегуми: не со всей силы, конечно, а так, чтоб привести в чувства — ему не нравился такой плаксивый вид собственного ребенка.  Этот поступок стал, казалось бы, эскалацией конфликта: парень злостно посмотрел в глаза отца, а потом нахмурился и на повышенных тонах ответил:  — А что, мне надо было оставить тебя там одного?! В той вони, в твоих слезах, в том страдании?! Да ты бы задохнутся и сдох, глотая свои слезы! Да, я ошибься, но я хотя бы попытался тебе помочь! …а ты трус, который не может принять помощь от собственного ребенка! Тоджи улыбнулся, но не тепло и радушно. Он отпустил волосы сына и теперь просто положил руку ему на макушку, поглаживая их:  — Возможно, я трус… но и ты не пытайся занять ее место. Тебе не следовало переходить черту, сын, — он расслабляет руку и спускает ее с волос Фушигуро, поднимаясь и вздыхая, — Я хотел посмотреть, как далеко ты зайдешь в тот день, куда приведет тебя твоя жажда утешить меня и согреть, и я понял, что это была моя самая большая глупость. Прости меня, Мегуми.  Ему тяжело, но Тоджи поджимает губы и уходит. Куда? Зачем? Насколько? Навсегда ли? Да кто его знает…  Парень смотрит ему вслед и не может сказать ни слова. Его взгляд тупеет, он отпускает голову на землю и находится в таком положении ещё очень долгое время…  Он сказал не искать его. Но он первый нарушил этот запрет, когда пришёл на мост. Значит, он тоже не может отпустить. Значит, всё ещё будет. Но не сегодня и не здесь. А когда-нибудь… когда они оба будут готовы смотреть друг на друга без чужого лица и без вины.