Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост

Лунатик, 00:00

      Душно. Голая желтая лампочка часто мигает, и мигание ее давит на глаза, вызывая пульсирующую боль. В ночной забегаловке отталкивает абсолютно все, начиная от жирного налета и бегающих по нему мух, заканчивая сонным человеком за прилавком. Где-то за кассой шумят помехи маленького телевизора: программа кончилась, но околдованный зритель совсем этого не замечает.       Звяк дверного колокольчика. Ни продавец, ни Римус не двигаются с места.       — Конфундус? — хрипло хмыкает женщина, ее голос — олицетворение сигаретного дыма. — Как не стыдно, он же маггл.       Приземистая женщина плюхается на диванчик из потрескавшейся искусственной кожи, точно такой же, на каком сидит Римус. Короткие грязные волосы, свалявшиеся в колтуны; даже через стол чувствуется гнилостный запах из ее рта.       — Все для вашего комфорта, — Римус дружелюбно улыбается ей, делая вид, что ему все равно на внешний вид женщины.       — Палку убрал, — по-звериному рычит она. Оборотни из стаи Сивого не знают никаких манер.       Римус убрал палочку в карман.       — Итак, вот что предлагает наша сторона...

Хвост, 00:49

      Стены темного коридора давят хуже гроба. При возможности Питер бы давно превратился в крысу. Пробежка по пыльному серому ковру, нырок под стол — там прячется неприметная щель, куда с трудом, но получится втиснуться. Грызуны шуршат в стенах, коцают трубы коготками: ушей касаются биения крошечных сердечек, страшащихся дегтярного купола черной магии.       Питер тоже страшится. Потому не превращается.       Предателя вытащат из-под земли.       Они и так считают его ненадежным, контролируют каждый его шажок. Предатель однажды — предатель навсегда.       Зачем он сделал это? Одно неверное решение, несколько грызущих пятки сомнений и сотня дней разверзания пропасти между ним и его лучшими друзьями привели его в это место, и сколько ни отматывай время, сколько ни сворачивай в сторону, итога не изменить.       Передние зубы прокусывают тонкую кожу губы, и во рту чувствуется соленый привкус. Сейчас с Хозяином Беллатрикс (а это всегда надолго затягивается), сразу после назначена аудиенция с Питером.       Гнетущий скрип двери возвещает о начале конца. Длинная тень сливается с гордо вышедшей фигурой Беллатрикс, ее пышные волосы туго стягивает заколка. Поперек горла Питера встает кусок, которого не хватало раньше, спину обдает жар, которого не сыскать зимой в штаб-квартире, жилы пронзает волшебное могущество, которого нет ни у одного из членов Ордена Феникса. Включая Питера.       — Заходи, — пренебрежительно цедит Беллатрикс. Щелчок прозрачных в темноте пальцев пригибает Питера к полу.       Он возится на месте в ожидании ее ухода, лишь бы случайно не коснуться подола её баснословно дорогой мантии.       — Заходи! — рявкает она и, схватив его за воротник, бросает внутрь, как паршивого пса.       Поскуливая и не поднимая головы, Питер неуклюже поднимается с колен. Тьма обступает его со всех сторон.       Ну вот.       — Как дела, Питер? — острый как кинжал, холодный как лёд голос каждый раз поражает нежной, актерски-лживой учтивостью. — Что ты там встал? Подойди поближе. — Шаг. — Посмотри. — Шаг. — На меня.       Хранящиеся глубоко в душе крохи гриффиндорской отваги помогают поднять голову, но не слишком высоко. Хозяин любит, когда на него трусливо смотрят исподлобья, поджимая хвост. Но взгляд Питера устремлен не на величественное существо, восседающее на троне из окаменевших мертвецов, как гипсовое продолжение статуи, нет. Сквозь дырявую грудь с выломанными ребрами, чуть левее плеча Хозяина, проглядывается большое зеркало, которое и приковывает глаза Питера во время каждого визита сюда. Видно в нем немного, но этого хватает для успокоения. Светло-голубой глаз с припухшим от бессонницы веком. Надбровная дуга совсем не выделяется, лоб прикрыт жидкой соломенной челкой. Но на этот кусочек жалкого лица смотреть все же легче, чем на восковую гримасу чудовища, завладевшего его жизнью. Его и всех остальных.       — Я задал тебе вопрос, — напоминает Волдеморт, и из его груди вырывается змеиное шипение.       Питер бухается обратно на колени и ударяется лбом о пол.       — П-простите, Хозяин, простите! Мои дела идут как нельзя лучше!       — Да-а? — тот скучающе сгибает руку в локте, отрывает фалангу чьего-то пальца и без интереса разглядывает ее разрез. — И почему? Наша армия в последние недели терпит поражение за поражением, а ты, значит, в тайне от нас ведешь хорошие дела?       — Нет, Хозяин, никак нет, — всхлипывает Питер. — Я лишь верю, что все, чего мы достигаем, непременно приведет нас к победе, и...       — К победе, — Волдеморт кладет фалангу на подлокотник, та скатывается к подножью трона. В его руках появляется длинная палочка, и Питер рефлекторно сжимается. — А ты оптимист, Хвост.       — С-спасибо, Хозяин, — чуть ли не плача, он поднимается обратно на ноги, не переставая при этом кланяться.       — Но я согласен с тобой — победа не за горами. Знаешь, почему?       Питер мотает головой и поспешно добавляет «Нет, Хозяин». Как быстро его личность низвергли до одной ступени с эльфами-домовиками...       — Потому что ты, мой верный Питер, ты — ключ к ней.       — Я?... — он сглатывает и сцепляет за спиной пальцы с до крови ободранными заусенцами. — Н-но м-мой Л-лорд...       — Ах, Питер, — вздыхает Лорд и подпирает рукой висок. — Всего пара слов отделяет нас от справедливого и процветающего мира. Ты знаешь, какая,— не дождавшись невнятного поддакивания, он приказывает. — Говори.       Питер зажмуривается, и спасительный глаз в зеркале исчезает. Все ближе и ближе, тени вот-вот поглотят его, задушат, и только пара известных ему слов сможет прогнать их. Он слишком боялся смерти, чтобы молчать, тем более сейчас, когда финишная линия уже за его спиной. Прикушенные губы раскрываются и повторяют слова, сказанные ему Сириусом несколько часов назад.       — Годрикова Впадина. Элм Грейд, три. Поместье Поттеров.

Лунатик, 02:18

      Крутой поворот вокруг себя, и жирный налёт, влипшие в него мухи, колокольчик и благополучно заснувший маггл уносятся от него. С безлюдного шоссе Римус трансгрессирует на восточное побережье Англии, к заброшенному на середине стройки дому, где скрывается маленькая община оборотней, примкнувших к Ордену Феникса. Все они, даже маленький ребенок, были объявлены в розыск обеими сторонами, потому раз в неделю им приходится переезжать на новое место.       Римус с тоской вспоминал крошечную, однокомнатную, влажную и кишащую насекомыми квартирку в Лондоне, которую он целый месяц — лучший месяц — делил с Сириусом. Она растворилась в глади прошлого, разбитого камнем настоящего: единственный оборотень Ордена не может шиковать в квартирах с ваннами и диванами, это подрывает с трудом заработанное доверие клыкастых сторонников. Если сегодняшним вечером все пойдет по плану, их число увеличится на два. Римус не волновался, потому что обычно все всегда шло по плану, и враги сбрасывались с хвоста легче, чем блохи.       При ходьбе пятки увязают в мокром песке. Римус кивает Артуру, сменившему караул. Помимо десятка защитных заклинаний это место сторожит кто-то из волшебников, таково было условие запуганных оборотней.       Внутри дома едва ли теплее, чем снаружи.       — Согласилась? — вскидывает голову парень на пару лет младше Римуса. Совсем недавно обратился, поэтому убедить его перейти на их сторону было легко.       — Согласилась, — устало улыбается Римус. Младше? Разве ему самому не семнадцать?... — Удивительно, но все прошло без западней и побоищ. Я же говорил, ей можно доверять.       Люди, расположившиеся на одеялах вокруг маленького очага, облегченно гудят.       — Садись, садись, — исхудавшая рыжеволосая женщина хлопает рядом с собой. — Мы оставили тебе поесть.       Ему протягивают ломоть белого хлеба и кружку бульона, в котором даже что-то плавает. Желудок сводит от голода: совесть не позволяла обкрадывать магглов, а личные средства иссякли к порогу восемнадцатилетия. Иногда удача подбрасывала подработки, но вся выручка уходила на помощь переметнувшимся оборотням, выживавшим на благотворительность Ордена.       — Как дела? — смакуя хлеб, спрашивает Римус.       Рука девушки ложится на плечо пожилого по меркам оборотней мужчины, который спал, укрывшись одеялом. Он постоянно дергался и кашлял во сне. Прошлая стая отпустила его лишь с боем, после которого его раны заживали медленно, слишком медленно для того, чтобы организм смог справиться с антисанитарией и быстро наступающими холодами.       — Фергюсу лучше, — говорит девушка. — А у Энни для тебя сюрприз, но я тебе этого не говорила.       Она вдруг закашливается в кулак, потом в локоть. Давясь воздухом и слезами, она быстро выходит в другое помещение, кашель раскатистым лаем отражается от неотштукатуренных стен. Римус с трудом поднимается на ноги и идет за ней.       — Вот, выпей, — протягивает он свою кружку, где плещется пять-шесть глотков.       От него отмахиваются, как от назойливой мухи.       — Налей воды, — сипит девушка. — Перебужу всех...       — Чистой нет, — упрямится Римус, воочию видевший пустой чайник.       Он еще раз тычет кружкой в шершавые, грубые ладони, и те сжимаются в кулаки. Воды, значит.       За раз допив теплую жидкость, Римус наполняет кружку водой из палочки. Из всех присутствующих лишь немногие могут пользоваться магией: часть людей потеряла свои палочки, другие палочки сломаны Пожирателями Смерти и их приспешниками.       — Спасибо, — даже напившись, девушка все еще тяжело дышит.       Приобняв её за плечи, Римус возвращается в общую комнату. Большинство людей спят, но нет-нет, да чей-нибудь приоткрывшийся глаз мерцает в полутьме. Римус ложится на свободное место рядом с молодым парнем и сразу же проваливается в сон.

Сохатый, 05:02

      Свинцовая плита давит на грудь каждый раз, когда он ложится спать.       Бодрость распирает тело. Перед глазами темный, досконально изученный потолок, настолько, что трещинам и пятнышкам пора давать имена. Глядя на них даже без очков, Джеймс чувствует прилив раздражения и снова закрывает глаза, прислушиваясь к звукам.       Комната наполнена дыханием. Слева глубокое, мерное дыхание Лили. Джеймс может представить её лицо с той же легкостью и точностью, что и потолок их спальни. Безмятежное и разглаженное во сне, не отягощенное заботами и бесконечным ожиданием, ожиданием...       Где-то в ногах спит кошка, её дыхание практически не слышно. Лишь изредка сопяще вздохнет меняя позу. Гарри в соседней комнате, Джеймс ощущает его дыхание так, словно тот лежит рядом с ними. Он бы почувствовал его даже на другой стороне Земли. Но громче всего слышно его собственное дыхание, поверхностное и частое из-за давящей на грудь невидимой плиты.       Он осторожно выбирается из-под одеяла и подтыкает края под Лили. Она что-то бормочет, прикрывая ухо рукой. Джеймс и раньше вставал спозаранку, но тогда на то были причины — учеба, тренировки, потом работа и миссии Ордена. Сейчас, сидя взаперти уже десятый месяц, он превратился в подобие пенсионера, которому от скуки нечем заняться.       Их укрыли стеной чар вскоре после того, как Дамблдор услышал пророчество. С тех пор Поттеры не покидали защитный купол, и Джеймса страшно злило это вынужденное заключение. Почему он не мог, как Фрэнк, продолжать сражаться, раз сохранение Тайны доверено не ему? Просто Лили так спокойнее…       Он встает, скрипнув кроватью, и спускается вниз. Раз встал, можно заварить кофе и начать готовить праздничный завтрак. Тыквенный пирог ему не по силам, но сварганить что-то на скорую руку... Яиц не так уж много, муки на дне мешка. Поттеры не могут посещать Гринготтс и живут лишь благодаря наличным: ежедневно Батильда Бэгшот доставляет им все необходимое, но денежный запас все равно медленно иссякает.       — Какой прок от золота, если оно лежит под землей, — тихо произносит Джеймс, стукая яйцом о край миски. — Да, Лунатик? Скоро запируем все вместе.       Ему не отвечают. — Скоро-скоро.       Вилка взбивает яйца в пену. Джеймс не отдает отчета действиям своих рук, позволяя им копировать Лили. Цок-цок-цок.       Неясное чувство, разбудившее его, никак не отпускает. Он называет его предчувствием приближающейся победы — Орден уже долго теснит Пожирателей и, несмотря на большие потери, уверенно берет верх.       — Макнуть туда хлеб или так пожарить? Что скажешь, Пит? — Джеймс присматривается к белой массе и посыпает её сахаром. — А тебе я и не предлагал, Бродяга.       За окном падают рыжие листья, подсвеченные уличным фонарем. Ветер стучит ветками, темные облака куда-то торопливо бегут, то пряча, то открывая луну. Свет и сумрак непрестанно сменяются. Все куда-то торопятся, все, кроме Джеймса, увязшего в смоле без времени и перемен.       Отсутствие человеческого шума здесь и там, на улице, делает тишину невыносимой. Именно тишина пробуждает картины минувшего, радостные или печальные, но вне зависимости от настроения настоящие, живее всех живых. Поддаваясь их гипнозу, Джеймс погружается в необозримо огромный океан печали, растерянной меланхолии. Все ушло, уехало на поезде в другой мир, прочь от них, навсегда застрявших в возрасте семнадцати лет.       Еда получается отвратительной.

Хвост, 05:57

      Он бы превратился в крысу и забился под диван, но ему так плохо, что не выходит и света зажечь.       Где-то в глубине дома трескуче поет радио, подбрасывая в разгорающееся пламя души песни молодости, насмехаясь над Питером и его растоптанной жизнью. Ни он, никто из его ровесников уже не молодежь. Никто из них не хотел сражаться. Они устали. Они бежали беспрерывно с тех пор, как в последний раз покинули Кингс-Кросс. Им было восемнадцать, когда они исполнились самой горячей любовью к миру, но она не смогла осушить всю пролитую в последующие годы кровь. Как животных, их отучили от созидания, мечтаний и стремлений, от способности двигаться дальше.       Беря короткие таймауты, он рыдал и сотрясался в истерике больше двух часов. Воротник и рукава насквозь промокли, низ спины болезненно затек. Обои в том месте, где сидел Питер, исцарапаны в клочья.       Неужели это правда все?       Сегодня Поттеров убьют, и земля утонет в черной, густой крови с плавающими глазными яблоками, все как один обращенными к виновнику случившегося.       «Но я же хотел этого», — врет он себе, а в следующую секунду задыхается новой порцией брызжущих слез. Он хотел этого, когда Джеймс доверял ему мантию. Он хотел, когда Сириус натаскивал его в анимагии. Когда Римус обнимал его, благодарный за очередное полное приключений полнолуние. Когда...       Он не хотел этого в прошлом, когда все было по-другому. Но действительно ли настоящее так сильно отличалось, чтобы открещиваться от всего пережитого ранее? Правдивый ответ равнялся признанию самой большой ошибки в жизни Питера.       — Хватит реветь, я из-за тебя спать не могу, — холодно произносит Северус, у которого Питер временно остановился. — Что такого могло произойти, что ты битый час пачкаешь соплями мою гостиную?       — Я... — Питер поднимает глаза на человека в выстиранной полосатой пижаме, нос отчаянно втягивает воздух. — Я стал Хранителем Тайны Поттеров.       Он тут же взвывает, а лицо Северуса искажает гримаса ужаса. Он не сводит с Питера чёрных глаз, прожигая в нем дыру.       — И чего ж ты тогда рыдаешь? — его лицо становится каменным. — Радуйся. Завтра Темный Лорд исполнит свои обещания.       — Я не... не хотел... — или хотел?       — Ты сказал.       Со стороны они оба походят на предателей. Питер утирает распухший красный нос и смотрит прямо в горящие угли Северуса.       — Не мог не сказать.       Ведь он боится легилименции, боится пыток, боится смерти.       — Ты жалок, — и прежде чем Питер скажет что-то в свое оправдание, добавляет. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Трус. Даже в Лили, похоже, больше мужества, раз ты перекинул все на нее.       Нос снова хлюпает. Питер утыкается лбом в колени, а Северус, двигаясь быстрее порывов ветра за окном, покидает дом. От хлопка двери все трясется.       Вновь бездействуя, Питер молится, что кто-то другой решит его проблемы.

Джеймс, 08:11

      Небо желтое, как галеон, и еще не заволочено тучами. Солнце только взошло, за крышами домов оно светится особенно ярко. Джеймс взглянул на часы. Гарри должен вот-вот проснуться.       Кофе остыл, остатки горелого завтрака подсыхают на тарелке. Может, владей Джеймс кулинарной магией, получилось бы лучше.       На лестнице слышатся тихие шаги. Ступни Лили в мягких шерстяных носках ступают по ковру, кошка бежит рядом. Странно, что усатая не вышла требовать еды раньше. Наверное, Лили она любит больше.       — С добрым утром, — Лили улыбается и сразу морщится. — Ну и запах...       — Да это так, — в другое время Джеймс бы испарил свое недоразумение, но сейчас непозволительно разбрасываться едой. Последний кусок отправляется в рот. — Неудачные эксперименты.       Хмыкнув, Лили мычит что-то под нос, потягивается и отправляет посуду в раковину. Ее осунувшееся лицо снова напрягается.       — А где Гарри? — Джеймс разворачивается на табурете.       — Точно, — Лили хлопает по лбу пальцами. — Он ждёт, когда ты крикнешь «старт».       Джеймс усмехается и выпрямляет спину. Громогласно орет «СТАРТ!», и через мгновение с лестницы слетает Гарри на игрушечной метле. Несуразно маленький для полетов, тем не менее, Джеймс никогда не волнуется за него — этот бладжер останется целехонек даже в ураган, так подсказывало внутреннее чутье.       — Если тебе хочется, можем приготовить еды вместе, — зевая, Лили открывает пустые ящики. — Но только после того, как Батильда придёт.       — Конечно, — соглашается Джеймс чересчур рьяно, шея хрустит от энергичного кивка. — Мне так скучно, что я готов в тридцать третий раз перекрасить стены.       — Будто это займет больше часа.       — Все равно.       Он поднимается и, увернувшись от летящего в ноги сына, подходит к Лили, беспорядочно открывающей ящики и шкафчики в поисках чего-нибудь, из чего можно было бы приготовить что-то мало-мальски съестное. Гарри сворачивает табурет и взвизгивает от восторга. Тишина побеждена.

Лунатик, 10:36

      — Бу-у-у! Страшно?       Римус подрывается на одеяле и хватается за палочку, целясь по очереди во всех вокруг. Локоть проходится по чему-то твердому. Смех сменяется плачем.       Римус сбрасывает с себя остатки сна и оглядывается в поисках источника звука. Энни держится за глаз и хнычет.       — Прости, Энни, — Римус обхватывает ее одной рукой и прижимает к себе. — Я очень-очень испугался.       — Болит, — жалуется она.       К ним подбегает мать ребенка, кудрявая женщина с большим шрамом на лице и шее. Их вдвоём обратили в один день, три года назад.       — Извини, Римус, — говорит она, сбрасывая чёлку со лба. — Она обожает маггловские традиции, а я не уследила. Можешь поспать еще час, еда пока не готова.       — Я выспался, — он отрывает уже молча ронявшую слезы девочку от сального джемпера и прикладывает палочку к наливающемуся синяку. — Фонарем посветишь, но болеть не будет.       — Тем страшнее, — фыркает женщина.       — Что за маггловские традиции?       Он надеется, что у него получилось подлечить удар.       — Хэллоуин! Сегодня Хэллоуин! — Энни вскакивает и бросается наворачивать круги по комнате.       — Сегодня Хэллоуин, — рассеянно повторяет Римус.       Как оказалось, в честь праздника им прислали больше еды, чем обычно. Поедая сдобный котелок и запивая кипятком с вываренными чаинками, Римус предается воспоминаниям о том, как этим летом он и оборотни кочевали по лесам. Грезы такие яркие, что запах жареного мяса встает в ноздрях, а во рту выделяется больше слюны, чем того требует котелок. Даже если они переселятся в подобное место, поймать кого-то в холода будет гораздо труднее. В другой комнате что-то заманчиво шкворчит, пробуждая желудок, и Римус втягивает живот, чтобы урчало не так громко.       — Мне поменьше, — квакает Фергюс, протягивая миску через какое-то время. — Оставьте новеньким на вечер.       — Им хватит, — отвечавшая за завтрак девушка, что вчера громко кашляла, кладет ему обычную (не особо большую) порцию.       От взгляда Римуса не уклоняется, что в ее тарелку почти ничего не попадает. После завтрака он вызывается мыть посуду вместе с ней.       — Не говори, что списала себя со счетов из-за дурацкого кашля, — мыльная тряпка проходится по первой чашке.       — Ты сам это сказал, — девушка вздернула брови. — Но я не списывала себя со счетов, с чего ты взял?       Римус пожимает плечами. Позади радостно гомонят, многие предвкушают праздник. В воздухе и правда витает какая-то особенная атмосфера, легкая, светящаяся, точно гирлянда. День всех Святых не бывает другим.       Никаких дел, кроме встречи новых оборотней, у Римуса сегодня не запланировано. Он мается бездельем, притягивая вечер. Садясь, тут же встает и принимается работать. Раунд за раундом хлопают о пол старые карты, по спине ползает Энни, слишком возбужденная скорым появлением новой будущей подружки. «Сохатому хуже, — думает Римус. — Хоть у него и есть еда и нормальный дом, он изводится праздношатанием».       — Думаете, ей тут понравится? — выбыв из игрального круга, парень в очках активнее вовлекается в беседу. — То есть, я не говорю, что здесь плохо, просто у них могут сложиться другие ожидания...       — Не понравится, сотрем память и выкинем обратно, — рычат ему в ответ, и он умолкает.       Римус пристыженно опускает взгляд. Все присутствующие понимают, что это — самый предел, который они могут позволить, но ведь Орден обещал куда больше...

Бродяга, 12:12

      Сириус просыпается.       Он спал в одном положении, лицом вниз. Ночью он на секунду очнулся, свесил голову между кроватью и тумбочкой и смачно проблевался. Часть попала на подушку, куда он затем уронил волосы и лицо, и спустя семь-восемь часов все это вонючее добро намертво присохло к коже.       Зевок отлично совмещается с потоком ругани. Приподнявшись на затекших руках, Сириус рушится обратно в грязь, скрючивается и садится. Рука нашаривает в постели сигаретную пачку, никотиновая палочка вставляется в грязный рот. Волшебная палочка больно упирается в заднюю сторону бедра. После вчерашней заварушки из неё торчит кончик фениксового пера.       Незадолго до полуночи он и Фрэнк страшно напились. У них была единственная цель: отключиться и не думать о том, что они видели.       Куря сигарету, Сириус босиком шлепает в ванную. Свет горит. На полу лужа, вроде бы прозрачная. Пространство вокруг раковины (да и весь коридор в целом) напоминает руины после побоища, даром что не дымятся. Кое-как отскоблив лицо, Сириус стряхивает с рук воду и смотрит в зеркало.       — Старый урод, — шепчет он.       На лбу залегла глубокая морщина, глаза выцвели, а в волосах проблескивает первая седина.       — Это ты кому? — раздается снаружи голос, и Сириус сильно вздрагивает, выпрямляя сутулую спину и сразу становясь выше.       — Фрэнк? Ты здесь?       — Да. Решил протрезветь прежде, чем трансгрессировать.       — Верная мысль.       Сириус докуривает отложенную сигарету и вытаскивает еще две, себе и Фрэнку.       — Давно проснулся? — он выходит на кухню, достает недоеденный кусок пиццы. Вот это роскошь!       — Нет, — Фрэнк в коридоре поправляет сбившуюся мантию. — Но мне пора. Алиса будет беспокоиться.       — Тогда пока, — Сириус машет ему куском пиццы.       Фрэнк обувается и встает в дверях.       — Смешной цветок у тебя, — он тычет пальцем в маленький горшок, из которого торчит длинная зеленая палка.       — Некуда было складывать косточки от оливок, одна проросла, — слабо улыбнулся Сириус.       Фрэнк и ощущение безопасности, сопровождающее его, уходят, и Сириуса оглушает прошлый вечер. Он все отвлекает себя, куря как паровоз, прибираясь и отсчитывая кнаты, которые можно отослать Римусу. У самого в карманах не густо: доступ к счёту Блэков для него заморожен, в аврорском обучении отказано ещё три года назад — Блэкам там не рады. Белая ворона бела везде. Если Фрэнк и Джеймс могут зарабатывать, рискуя шкурой, то Сириус делает это бесплатно, на добровольной основе. Благо, за конуру платить особо не надо — лондонская квартира досталась от дяди Альфарда вместе с запасом денег, почти полностью вбуханным в развитие Ордена Феникса.       Орден…       Яркой звездой в головах общества сияет мысль о мире, и хотя никто еще не успел толком поверить в нее, усвоить ее, но одной надежды достаточно, чтобы те немногие минуты, требуемые для озвучки новостей, потрясали больше предыдущих сорока месяцев. Один год войны наслаивается на другой, один год безнадежности присоединяется к другому, и, когда Сириус подсчитывал эти месяцы и годы, не знал, чему больше изумляться: тому ли, что уже столько или что всего-навсего столько времени прошло. А с тех пор, как все начали заговаривать, что мир не за горами, каждый час становился в тысячу раз тяжелее, каждая минута тянулась едва ли не мучительнее и дольше, чем вся война.       С тех пор, как кто-то из Ордена переметнулся на Темную сторону.       Паршивая душонка.       Все вокруг только и говорят о приближающейся победе, но Сириус отчётливо слышит гнилостный запах смерти. Иногда ему кажется, что он навсегда избавился от него, а потом убивают МакКиннонов или Медоуз, и эта девочка...       Сириус сдерживает ладонью рвущуюся наружу пиццу.       На одну ничтожную секунду он останавливается и погибает, будто остановившаяся акула. Воспоминания прорывают оборону, гогочут в уши, овладевают разумом. Вчера, разворошив лагерь егерей, они с Фрэнком обнаружили изуродованное тело магглорожденной пятикурсницы Хогвартса, без вести пропавшей летом.       «Оно живое», — Фрэнк ошарашенно оглядел ее тело и исполнил несколько целительских заклинаний, которым обучали всех авроров.       Сириус успел повидать немало. Воочию видел поцелуй дементора. Как его товарища сожрала толпа инферналов. Круцио было прекрасно знакомо от первого лица. Он встречал смерть почти во всех её формах, но найденная крохотная жизнь, бьющаяся за право быть, сломала последние рычаги защитных шлюзов.       «Что это?» — ломко проговорил он, стараясь не обращать внимания на медленно шевелящиеся обрубки без кожи и ужасное месиво выше.       Фрэнк отвернулся, раздались характерные звуки рвоты. Черты лица пострадавшей расплылись и едва угадывались. Но хуже всего были не изуродованные руки и ноги, не порванный рот с обломками зубов, а вздувшийся на тощем теле живот с синими прожилками вен.       Сириус отвернулся. Под кусками обвалившегося потолка завозился очнувшийся егерь. «Авада Кедавра!» — со всей ненавистью Сириус выбросил вперёд руку, и мучитель потерял способность двигаться навсегда.       «Ты... убил его», — Фрэнк ошеломленно таращился на труп. Ну, смотреть в ту сторону все равно было гораздо приятнее.       «Законом не запрещено, — рука Сириуса крупно дрожала, побелевшие пальцы судорожно стискивали палочку, челюсти скрипели друг о друга. — Хотя ты прав, лучше бы я раздавил ему ноги куском потолка».       Фрэнк ничего не сказал и вернулся к оказанию первой помощи, но между ними повисла нить немого укора. Сириус ни о чем не жалел.       Они перенесли тело к мотоциклу Сириуса, на котором прибыли сюда. На окрестности были наложены сигнальные чары, препятствующие трансгрессии; в сложившейся ситуации это сыграло на руку — трансгрессировать это опасно, а трансгрессия в Хогвартс в принципе невозможна. Фрэнк и Сириус согласились, что до замка отсюда ближе, а мадам Помфри ничем не уступает больничным целителям. Вперед отправился Патронус с предупреждением, так что у хижины Хагрида их встречал чуть ли не весь профессорский состав. Мотоцикл пришлось оставить у курятника, потому что Фрэнк бы ни за что не позволил пьяному Сириусу сесть за руль, а в деревне они оба напились вдрызг. Сириус ничего не помнил о пути домой, но подозревал, что Розмерта разрешила воспользоваться своим личным камином — на одежде обнаружился пепел, а в решетке малюсенького камина — застрявший ботинок.       Сириус вытаскивает его и возвращается в коридор. Фрэнк, должно быть, вытащил свои, пока Сириус был в отключке. Неплохо бы и сегодня тоже выпить. Джеймс и Лили обрадуются гостям, особенно гостям с огневиски из тайных закромов Альфарда.

Сохатый, 14:25

      — Ну вот, вроде ничего так, — Лили обмакивает палец в крем и облизывает его. — По крайней мере, не воняет.       — Ага, — Джеймс чешет затылок. — А вот в Хогвартсе на Хэллоуин...       Горло перехватывает, так ярко вспоминается Хогвартс. Пивз, с частушками выпрыгивающий на учеников из пустых доспехов, парящие тыквы со свечами внутри, и они, Джеймс и его друзья, осуществляют самый хитроумный, самый масштабный розыгрыш, какой только вышло придумать…       — В Хогвартсе, — сварливо передразнила Лили. — Хогвартс закончился сто лет назад.       По ощущениям, Хогвартс был в прошлой жизни. Тот Сохатый и этот Джеймс — абсолютно два разных человека. Убирая стол, Джеймс смотрит на обручальное кольцо, такое привычное, будто с ним и родился. С ним, с Лили и Гарри, с этим домом и с пирогом в придачу.       — Будем украшать дом? — спрашивает он.       Лили издает неопределенный звук и отодвигает поднос. Она в подавленном состоянии, одна лишь готовка «праздничного» ужина высосала из нее все силы.       — Для кого?       — Для нас, — он приятельски закидывает руку ей на плечи. — Ты видишь здесь кого-то еще?       Лили пожимает ими, рука Джеймса соскальзывает и шлепается о его бок.       — Мы могли бы позвать Бродягу, Хвоста и Лунатика, — добавляет он, непроизвольно улыбаясь от заигравшей в голове фантазии. — Хотя Лунатик, наверное, не сможет. Оборотни… Надо было звать заранее.       — Разве Сириус сегодня не на задании от Ордена?       — Нет, это было вчера, — с готовностью рапортует он.       — И все равно ты не успеешь пригласить его до того, как он упьется вусмерть в Дырявом Котле.       — А Хво…       — Он приходил не так давно, и вообще, Джеймс, кто захочет торчать в этой унылой дыре дольше пяти минут?       Джеймс открывает и закрывает рот. Сказать бы, что источник уныния — они сами, и при желании можно от него избавиться, но она ведь и без него это понимает. Вместо этого Джеймс зовет Гарри и затевает кутерьму. Старые сутки в новой обертке. Не о такой жизни он мечтал. Но разве хоть кто-то из его выросших друзей получил то, что хотел?

Хвост, 15:52

      Много часов Питер пролежал в одной скрюченной позе, то проваливаясь в беспокойный сон, то резко просыпаясь. На мокром лице отпечатался шов диванной подушки, под глазами саднит.       — Северус? — зовет он.       Северуса еще нет.       Потирая затекшие части тела, Питер бродит по гостиной, заглядывает на кухню. Есть хочется, но от одной мысли о еде начинает сильно мутить. Ладонь машинально зажимает рот и нос, вторая рука хватается за стол. В глазах темно — темнее, чем в жилище Снейпа — и на языке мерзкий привкус. Он не принадлежит ни одной еде, ни одному напитку. Вкус предательства.       Металлические когти раздирают его изнутри. Они принадлежат ужасному зверю: любви, долгие годы заполняющей пустоту его жизни. С той же мощью, какой согревала тогда, она убивала и сейчас. У него не было ни сил, ни желания избавиться от нее, но хватало храбрости принять поражение в сражении с ней.       Они были его жизнью, его смыслом. Пусть не всегда, и зачастую про него забывали, отпускали ехидные шуточки, оставляли его просьбы на потом, но дружба с ними была пределом его мечтаний. Лишившись их, он вырвал огромный кусок самого себя, и чем его теперь заменить? Может, такие люди ещё существуют, но он не сможет жить без своих старых друзей.       — Так, — он встряхивается и прикладывает холодные ладони к горящим щекам.       Собраться.       Скоро Темный Лорд убьет Поттеров. Этого не изменить, даже вооружившись маховиком времени. Он убьет их, и об этом узнает весь мир — конечно, узнает, ведь война будет окончена, и настанет новая эра волшебного человечества. Никаких проблем.       Кроме       одной.       Питер уже видит два глаза, горящих синим пламенем ярости. Сириус поклялся, что никому не расскажет о том, что передал Питеру Тайну Поттеров. Вечером все обвинения посыплются на него, но, конечно, он восстановит справедливость и объявит правду на всю несдавшуюся часть мира.       Проблема не одна. Такое количество палочек, направленных на него, Питер даже не может себе вообразить.       Хлопает дверь. Повеяло холодом.       — Ты здесь? — жестко спрашивает Северус.       — Да, — Питер вздрагивает и съеживается.       — Жаль.       Питер возвращается в гостиную и вытаскивает из ящика стола свиток пергамента и чернила. Может, написать заодно скромное завещание? Если ничего не получится, кара настигнет его — Сириус в гневе самый страшный человек, сразу после Темного Лорда, он точно его убьет.       — Ты, кусок дерьма, — шипит Северус за его спиной. — Даже Дамблдор не сможет ее… ее… Ты!       — Разве это не было нашей целью? — Питер разворачивается и с удивительной нахальностью отталкивает его с прохода. Диван продавливается под опустившимся весом, пергамент с шуршанием раскатывается по кофейному столику. — Так и должно быть, ты забыл?       Северус не находит, что на это сказать.       — Что ты пишешь? — спрашивает он.       — Записку, — коротко буркает Питер.       Все внутри сжато до предела от страха, но он знает, что в самый ответственный момент эмоции отступят, и все пройдет по заранее обдуманным точкам с хирургической точностью. Это почти то же самое, что их старые проказы, да…       — Все еще не освоил Патронус, — язвительно усмехается Северус. — Большое упущение с твоей стороны.       — Лучше покорми филина перед отправкой, — огрызается Питер, заканчивая предложение.       Срочное дело. Встретимся на перекрестке Гантон- и Карнаби-стрит в…       — Ты был у Лестрейнджей? — уточняет Питер. — До или после Дамблдора.       Северус смотрит на него, и в его глазах отражается вся боль мира.       — Да, — по-змеиному говорит он. — Был. Если будешь продолжать пользоваться моим филином, люди поймут, что ты живешь у меня.       — Когда планируется нападение?       — Темный Лорд не посвящает простых смертных в свои личные дела, — отсекает он. — Он пойдет один, вечером.       Питер прикусывает внутренние стороны щек и почесывает шею. Нужно рассчитать так, чтобы Сириус успел узнать о случившемся, но не успел рассказать о прямой причастности Питера к этому. Но, зная Сириуса, тот сам сначала захочет связаться с виновником, дабы расправиться с ним в первую очередь.       …в девять вечера.

Лунатик, 16:44

      Что-то бахает, и Римус пригибается, защищая голову руками.       — Что это? — в волнении он выглядывает в окно. — Энни!       Раскрывшаяся створка выпадает из рамы, стекло разбивается. Римус перелезает через карниз и прыгает на землю, почти падая на скользких осколках. Энни с фингалом держит его палочку обеими руками. При виде хозяина палочки она заливисто смеется и бросается наутек. Римус перепрыгивает воронку, оставшуюся после небольшого взрыва, и в два счета догоняет воришку.       — Нельзя так, — ругает он ее. — Как ты вообще это сделала?       — Что? — она невинно хлопает ресницами. — Бах? Да оно само…       — Палочку стащила, — он потрясает зажатой в кулаке палочкой из кипариса.       Энни прячет руки за спиной и устремляет взгляд в облачное, мелко моросящее небо. Холодно, а она в одном летнем сарафане и великоватых для ее ног башмаках с развязанными шнурками, почти черных от грязи.       — Пошли домой, — Римус берет ее за руку и тянет к обычному входу. Из полупустого окна на них уже смотрят. — Репаро. Ладно, тебя не будет никто ругать. Зато мы узнали, что ты волшебница и тебя обязательно возьмут в Хогвартс. Маггл даже с самой лучшей палочкой не сотворит и искорки.       Она упирается пятками в чавкающую грязь. Слово «Хогвартс» не произвело на нее никакого впечатления.       — Пошли, — Римуса задевает ее безразличие. На ее месте он бы прыгал от радости: это же Хогвартс! Самое чудесное, теплое, безопасное место на земле! И еды там побольше… — Холодно.       — Не хочу идти, — надувается Энни. — Мне скучно. Надоело там сидеть.       Она живет в мире, где доброта проявляется еще реже, чем на небе вспыхивает новая звезда. Мифические радости шаткого будущего ее не интересуют.       Римус снимает фланелевую рубашку, надетую поверх джемпера.       — Оденься хоть, — он накидывает ее на тонкие косточки. — Разрешаю вымазаться как свинья. Я потом почищу магией.       — Хорошо, — сияет она.       Из окон на улицу больше не смотрят. Сорвавшись с места, Энни скачет вокруг домишка, жужжащего от разговоров внутри. Болтливость не была в характере Римуса: всю жизнь он только и делает, что внимательно прислушивается к шуму дня. Люди приближаются, а затем проносятся мимо и исчезают, похожие на множество дождевых капель.       Дождь усиливается.       Смех, плач, крики — пусть все звучит громко, пусть не прекращается никогда! Подхваченный внутренним порывом, Римус вливается в симфонию голосов прошлого и смеется в унисон с далеким детским смехом, так, будто ему самому очень, очень весело.       — Ха-ха-ха-ха! — смеются и он, и Энни, и дождь с небом.       Он привык к этим уродливым дням. Толпа бежит в никуда, и когда один падает, на него не обращают внимания, ведь если останавливаться из-за каждого, далеко не убежишь. И он бежал тоже, но вот только никому, даже ему самому, это бегство оказалось ненужным. Шокирующе мирное прошлое, которое Римус считал худшим из возможных, которое так торопился прожить, было не так уж плохо. Тогда у него были хоть какие-то надежды.       Сейчас он стоит, оглядывая то мокнущие ладони, то густое серое небо, и хочет лишь одного — покончить со всем этим. Он ничего не добился и, вероятно, не добьется в будущем. Все это бесполезно.       — Ха-ха-ха!       Каким образом выплескивают чувства, чтобы освободиться?       Как исчезают?       Как любят настоящее? Как?       — Ха-ха-ха! Ха-ха!..       Волосы липнут ко лбу, глаза заволакивают капли дождя, Римус часто моргает. Какой-то дурацкий у него смех.       — Энни! Иди домой! — выкрикивают с крыльца.       Римуса никто не позовет. Он уже призрак. Может, кто-то из присутствующих даже думает, что это он предал Орден.       Кто этот человек? Каков его мотив?       «Нас не сломить, если мы будем держаться вместе», — говорил Джеймс сначала им четверым, потом всему Ордену. И где же все теперь?       Ему пора идти. Осенний ветер больно пронзает насквозь, как тысяча мечей и шпаг. Римус делает шаг, но ноги прирастают к земле и не двигают тело. Он стоит совершенно неподвижно, совсем один.       В одиночестве он будет смеяться, будет плакать, будет кричать, пока путь не приведет его к жизни, отличной от этой. То есть, всегда.       — Эй, Римус! Ну чего ты там встал?

Бродяга, 17:25

      В окно стучат, и Сириус откладывает газету. Он живет на последнем этаже, так что снаружи явно не человек. С той стороны на него глазеет новый пятнистый филин Питера.       Срочное дело. Встретимся на перекрестке Гантон- и Карнаби-стрит в девять вечера.       — Черт, — Сириус отпускает филина и комкает записку. Потом разворачивает и читает снова. — Черт бы тебя побрал, Хвост!       Выпивка отменяется.       — ЧЕРТ! — взревев, он швыряет газету в воздух. Страницы разлетаются и быстро оседают вниз.       Не так важен отдых, он не то чтобы физически устал. Круговерть проблем, расширяющая и расширяющая обороты, приелась и не доставляет прежнего дискомфорта, но иногда, в самые черные периоды, необходимо выпадение из реальности. В последний год он выпадает чаще, чем в первый: его предупреждали, что так и будет, если не следить за тормозами, но кто же знал, что угрозы окажутся правдой?       Записка шлепается о стол. Чертов Хвост! До сих пор не научился вызывать Патронус! А что, если почта вчерашняя? Не факт, что Питер рядом с Лондоном, никто и не знает, где он сейчас живет. Тогда, раз уж на встречу Сириус все равно опоздал, можно со спокойной душой идти в паб…       Нет, погодите. Вчера днем он виделся с Питером здесь, в Лондоне, когда он, Сириус, снимал с себя статус Хранителя Тайны. Потом он отправился с Фрэнком на задание, и Питер знал об этом, потому с его стороны было бы глупо отправлять почту. Значит, срочное дело у него появилось сегодня. Но раз оно срочное, почему подмогу вызывают аж на девять вечера?...       Интересно, зачем Питер остался в Лондоне? Хотя, может, и не остался — знаменитый своей стеснительностью и избеганием прямых разговоров, он мог трансгрессировать сюда с совой (бедолага), подбросить вверх и вернуться обратно. Патронус Хвосту не давался, но в трансгрессии и прочих вещах, подразумевающих вертлявость и быстрые перемещения, он был весьма хорош.       Ужас.       Сириус беспокойно кружит на месте, меряя комнату шагами, будто зверь в клетке. Весь день (ну ладно, пять с лишним часов) он ждал и ждал, когда, наконец, выйдет на улицу, а теперь его заставляют ждать еще!       В целом, можно приодеться, как в старые добрые. Не на войну идти. Может, это «срочное дело» не подразумевает под собой очередную грязную драку с Пожирателями, кто вообще такое сказал? Может, Хвост хочет устроить сюрприз: возьмет его с Лунатиком под руки и трансгрессирует к Поттерам на праздник. Гарри к тому моменту будет спать, и они тихо посидят в гостиной вместе с бутылочкой огневиски дяди Альфарда… Да, да, вот на такое «срочное дело» Сириус согласен, он обеими лапами за.       К зеркалу! Не такой уж он и урод. Да, волосы уже не те, но вот пара взмахов палочки скрывают серебро, и в целом видок уже не такой помятый. Повязать на шею красный галстук, и не отличишь от выпускника.       Он ставит на круг музыкальную пластинку. Звучит сбивчивое пианино.       Превосходно!

Лунатик, 18:07

      — Ну вот, тоже заболеть захотел?       — Нет.       — Весь продрог, до сих пор холодный.       — А может, попросить достать нам котел?...       Люди хлопочут вокруг него, «вдруг ни с того ни с чего сошедшего с ума и застрявшего во дворе». Римус недоуменно поворачивается к девушке, сказавшей про котел.       — Зачем?       — Ну, — она теребит свои пальцы. — Мы бы могли сварить Бодроперцовое зелье или что-то в этом роде… Тебе бы стало лучше…       — Я совсем плох в Зельеварении, — признается Римус.       — Ну а я хорош, — заявляет парень в очках.       Как-то забылось, что он не единственный здесь, кто закончил школу.       — Нам бы палочку еще раздобыть, — вздыхает тот. — А ингредиенты нам могут пожертвовать, как все остальное.       — Стащить можно, — хихикает пробежавшая мимо Энни. — Тоже бесплатно.       — Такая жизнь негативно на ней сказывается, — замечает Римус тихо, чтобы никто не разобрал сказанного.       Он держится за свои идеалы, в упор не видя, что не все живут похожими мечтами. Эти люди счастливы и здесь, в худом доме, почти без средств к существованию. Они есть друг у друга — для них это и есть семья, ничего больше им не нужно. Только мир.       Римус снова чувствует себя ужасно одиноко.       — Фрэнк! — парень зовет сменщика Артура. — Фрэнк, а ты не мог бы передать, что нам бы не помешал котел и… рог двурога, корень мандрагоры, недотрога… Ты запомнишь? Может, запишешь где-нибудь?       — Мне негде, — круглая голова в дверном проходе сконфуженно гримасничает. — Постараюсь передать МакГонагалл, может, в Хогвартсе найдутся лишние запасы.       — Спасибо большое.       Римус откидывается на одеяло. Под ложечкой посасывает. Совсем скоро ему предстоит идти встречать новых членов этой несчастной-счастливой семьи. Будет на два голодных рта больше.

Сохатый, 18:16

      — Это первый Хэллоуин, который мы отмечаем сугубо в кругу семьи, — Джеймс втыкает вилку в котлету с яйцом и разламывает ее пополам. Желток твердый, как и полагается, но его мама умудрялась оставлять его жидким, как нравится Джеймсу. Жаль, что она так и не успела поделиться своим секретом.       — Мгм, — подтверждает Лили. Она ест одной ложкой вместе с Гарри, который сидит рядом с ней на высоком стуле и воротит нос от овощного пюре. — Ну вкусно же, ешь!       Для убедительности она проглатывает одну ложку безвкусной гущи и довольно улыбается.       В прошлом году Джеймса выдернули из-за стола, и Лили отправилась вместе с ним, оставив ребенка еще живой и здоровой бабушке. В тот день состоялась грандиозное по масштабам сражение, в конец которого Поттеры бросили вызов самому Волдеморту. Джеймс с Лили слились в единый боевой организм с одним разумом на двоих, для которого стояла одна единственная цель: устранение врага.       Теперь они скромно отмечают Хэллоуин, и их сын переворачивает тарелку с подставки. А кто-то в Ордене предал их и уже точит против прежних братьев ножи.

Бродяга, 19:02

      Улицы заволочены туманом. Дома всплывают и растворяются в белых клуба́х, люди бредут в них, потерянные, мокрые, замкнутые каждый в самом себе, в своей защитной оболочке, и никто не знает, что ищет другой. Что ищет сам.       Медленно спускается ночь. Сириус выходит задолго до назначенного времени. В доме нет никакого спасения, но бесконечная паутина улиц отвлекает новыми картинками за каждым поворотом. Ходьба придает занятости. Сколько должно пройти времени, чтобы он смог перестать мяться в кресле, будто из сидения торчат иголки? Не десять, не двадцать лет, и даже не сто. Бесконечности ада не хватит, чтобы исправить это.       Война все разрушила. Она уничтожила их полностью: их сущность, их мировоззрение, их собственные я. Невозможно даже представить, что могло вернуть людей к прежней жизни — они ведь её даже и не знали. Иногда Сириус завидовал тем, кто умер физически. Никаких мучений… Он позволяет себе такие мысли очень редко, потому что они угнетают и без того разорванную душу, а Сириус должен поддерживать внутренний огонь, зажженный давно, но не дававший сдаваться до сих пор. Только он удерживает его на ногах, сжигает следы и испепеляет уныние.       Пересекая канал, Сириус останавливается на середине моста. В темноте бликующая вода кажется черной. Он перевешивается через бетонные перила, заглядывает вниз, к инфернальным утопленникам, плещущимся в толще бездны. Одно слово десять лет назад перекинуло его на другую сторону.       А ведь они тоже сражаются. Они тоже отдают жизни за свои идеалы, за свой мир, и, возвращаясь домой, выдыхают, радуются тому, что жизненный абонемент продлен еще на один день. Их тоже можно понять. Его…       Он резко отшатывается от перил, заваливаясь на мостовую, как пьяный. Что-то страшное выглянуло из бездны. Предатель? Или…       Непохожее лицо. Они никогда не были похожи. Никогда.       Взвизгивают автомобильные шины резко виляющего автомобиля, часто сигналит гудок. Сириус возвращается к краю моста. Нужно поскорее уйти от воды.       Другая сторона сражается за Зло. Их идеалы абсолютно неверны. Они хотят смерти. Их нельзя жалеть и понимать.       В центре города тумана меньше, но разноцветные, преимущественно оранжевые, огни все же расплываются во влажной дымке. В прорехах туч мелькает лунный огрызок, бледный и потерявший всякую желтизну. Сириусу не нравилась Луна, и мелкие далекие звезды тоже не нравились. Для кого-то ночь и сумерки красивы, таинственны (и полезны), но он с самого начала сделал выбор в пользу света. Солнце, вот его любовь.       Отреченный от звезд, звездный мальчик бы хотел, чтобы день никогда не кончался. Но каждый из этих дней накрывала крыльями ночь, и темнота заливала берега солнечного моря, к горизонту которого отчаянно стремился Сириус. Даже если огненное Солнце опустится под воду, он последует за ним.       Кто-то говорит, что война скоро закончится, но это ложь. Орден тает, тьма сгущается вокруг них. Из нее нет выхода.       Их не расщепило в черную пыль лишь благодаря спичечному пламени, теплющемуся в грубом, иссушенном, жарком сердце Сириуса. Жаль только, что спички кончаются.

Хвост, 19:21

      Дверца шкафа скрипит, вставая на место. Питер бросает взгляд на сгорбленное отражение. Время поджимает, а список дел растет на глазах, и хотя некоторыми можно пренебречь, Питер все равно не любит бросать начатое на половине пути. Он надевает самую простую и удобную одежду, не стесняющую движений. Пришлось прибегнуть к трансфигурации цвета, чтобы выкрасить ее чуть ярче — все проходящие мимо волшебники должны приковать к нему свое внимание и запечатлеть в памяти последние секунды его жизни.       Стекло ближайшего к нему окна вдруг противно царапают — это вернулся филин Снейпа.       — Сиди смирно, для тебя еще есть работенка, — злобно осаждает строптивую птицу Питер. Филин щелкает клювом.       Хлопками по столу Питер выравнивает документы и другие ценные бумаги, с которыми не успевает разобраться. Северус выбросит их в топку, как только узнает о его смерти, так что следует перенаправить их более надежному человеку.       Мама,       Пожалуйста, отправь желтую папку в мой офис, чек с печатью — в Св. Мунго, конверт передай Ромильде.       Люблю вас.       Простите, я ничего не мог поделать.

Питер.

      — Это будет для тебя тяжеловато, — он взвешивает в руке внушительную посылку и спугивает филина со стола. Тот не пренебрегает попыткой цапнуть обидчика в полете. — Фу!       — Оставь его в покое, — каркает Северус из глубины дома. Взяв паузу, добавляет. — Ты злоупотребляешь моим гостеприимством, Хвост. Завтра тебе не составит труда найти новое жилье.       — Это почему же?       Питер складывает бумаги в пакет и суетливо собирается в почтовое отделение. Пусть там сами решат, как это все отправлять.       — Потому что все черви преклонятся перед новыми господами. Даже такими как ты, — выплевывает Северус.       — Я убираюсь уже сегодня, — радует его Питер. — До свидания, Нюниус.       Трансгрессировав из маггловского захолустья в Хогсмид, Питер идет прямиком в почту. Отделение закрывается совсем скоро, но он не теряет надежды успеть оформить заказ и, стоя в очереди, заново прогоняет в голове свой безукоризненный план.       1) Темный Лорд убивает Гарри Поттера и остальных.       2) Об этом узнает Орден Феникса.       3) Сириуса обвиняют свои.       4) Сириус в ярости устремляется делать из Питера мокрое место.       5) Питер разыгрывает маленький театр и скрывается, закрепляя за Сириусом вину.       6) Темный Лорд устанавливает свою власть, Питер чудесным образом воскресает и возвращается к прежней жизни, где ему больше ничего не угрожает.       Что угодно может пойти не так, но он по-любому гарантирует себе безопасность. Ни Сириус, ни Римус ни за что не расскажут, как обучились анимагии будучи совсем юными, чтобы составлять компанию бегающему по Запретному лесу оборотню. Даже если Сириус спятит и захочет реально его убить, ему же будет хуже.       — Мы сможем отправить только в понедельник, — огорошивает Питера колдунья в синей мантии.       Питер отмахивается. Возможно, к понедельнику он уже воскреснет, и его матери даже не придется переживать сердечный приступ.       А может, он зря себя накручивает? Что с того, что Орден нацелится на Питера? Если Темный Лорд обретет власть, все черви, как говорил Северус, преклонятся перед новыми господами. Даже такими, как Питер. Почему он не может переждать в одном из Пожирательских особняков или, на худой конец, залечь на дно в облике крысы?       Потому что даже при выпадении одного из пунктов его четкий план       гарантирует       абсолютную       безопасность.       Питер принципиально не оборачивается на замок. Спускаясь по главной улице, Питер обращает взор на темнеющий вдали холм. Хижина не визжит уже года три. Интересно, что об этом думают местные жители?       Карманные часы показывают начало девятого.       Где-то далеко начинает обратный отсчет его многоступенчатый план.

Сохатый, 20:01

— Я накрою нас Дезиллюминационными чарами. Пожалуйста, давай сходим прогуляемся.       Джеймс умоляюще складывает ладони. Лили беспрекословно качает головой и указывает подбородком на засыпающего в ее руках Гарри. Джеймс кисло поджимает губы и закатывает глаза. Лили остается в детской, а он снова спускается вниз. Бесконечное хождение по кругу, в котором, сколько бы ни пытался, не встретишь ничего нового. Этот пустой день не стал исключением. Что бы было, не женись он так рано?       В открытые окна входит высокая синяя ночь. Она дышит запахом земли, прелых листьев и мерцанием звезд. Все, что Джеймс говорил и делал сегодня, кажется мелочным, абсолютно лишенным значения. Он понимает, что важен для Лили и Гарри, но…       Два стука подряд и еще один спустя паузу.       Сердце Джеймса подпрыгивает и начинает биться чаще. Это же… Это же…! Ураган несет его к двери. Как удивится Лили! Он знал, чуял, что они придут!       — Кто там? — строго спрашивает он в узкую щель.       Наверняка они использовали этот странный стук, чтобы сбить его с толку. Из окна не видно, кто на крыльце, но кто бы там ни был, у Джеймса всегда наготове пачка проверочных вопросов. Однако он не успевает задать ни одного.       — Добрый вечер, — дверь с силой распахивается, обламывая Джеймсу ногти. — Или стоит подобрать более подходящее ситуации приветствие?       Глаза стекленеют, навеки запечатлевая образ перед ними. Высокая безликая фигура в черном балахоне, а вместо косы в руке палочка.       Черт       Сириус

Нет

      Он не мог

это шутка

глупость

      Черт

этого не может быть

он жил не ради       этого они не должны четверо

их конец не может быть таким

      конец ??? у них вообще не должно быть конца

пророчество

он был рядом все это время

но не для них это неправильно конец слишком плох они так и не       узнают

десять месяцев

как       он любил зря

все зря

три года их раскрыли

ему нельзя было доверять

      — Лили! — истошно вопит он, отступая в коридор и нащупывая в кармане палочку. — ЛИЛИ! Хватай Гарри и беги! ЭТО ОН! ХВАТАЙ И БЕГИ, ЛИЛИ! Я ЗАДЕРЖУ ЕГО!       Фигура издевательски ждет.       Правый карман пустой. Левый карман пустой. Задние карманы пустые.       Правый карман пустой. Левый карман пустой. Задние карманы пустые.       Только он и гул сердца.       Зеленая вспышка.

Лунатик, 20:50

      Ему кажется, будто кто-то оступился и упал, по крайней мере он слышит характерный стук об пол, но все по-прежнему стоят или сидят на своих местах. Ладно.       Пальто дышит на ладан, ботинки остались еще со школы. Римус латал их трижды или четырежды, но подошва все равно так и норовит отойти. Встреча с оборотнями-беглецами должна состояться в лесу на севере Шотландии, то есть, на другом краю острова. Сейчас там должно быть очень холодно.       — Р-римус?       Он оглядывается слишком резко, в шее что-то неприятно щелкает. Между дверью и косяком снова висит голова Фрэнка.       — Да? — напряженно спрашивает Римус.       Фрэнк смотрит на него странными глазами, словно перед ним плавает полтергейст, а не стоит его живой друг.       — Что? — Римус поворачивается к нему всем корпусом.       — Срочное собрание Ордена, — сипит Фрэнк, все так же стоя в дверях. — Патронус от Грюма.       — У меня неотложное дело, более срочное, — зачем-то взяв зонтик с обломанными спицами, Римус пытается протолкнуться наружу. Дождя нет.       — Оборотни не придут, — Фрэнк хватает его за плечо. — Им теперь не до этого.       — Почему?       — Война закончилась.       И слова его как взрыв.       Они смотрят друг на друга, и оба ничего не понимают. Пальцы Фрэнка разжимаются и сжимаются пуще прежнего.       Какая-то нелепица.       Они так привыкли к нависающей над ними тени смерти, что теперь, когда она ушла, в груди скрежещет, кажется что они тоже должны исчезнуть вместе с ней, как ее неотъемлемая часть. В новом мире им не останется места.       Люди позади него все слышат. Кашель. Что-то падает.       Все действия враз теряют смысл, окончательно и бесповоротно. Лица разглаживаются, движения становятся бесцельными и неуверенными.       Что дальше?       — Ну раз так, — почти беззвучно шепчет Римус. — Идем на собрание.       Война закончилась.       Они выходят в ночь и, покинув границы защитного купола, одновременно трансгрессируют.       Война закончилась.       Лестницу привычно преодолевают по очереди. Раньше она казалась Римусу очень узкой, а стены вот-вот грозились завалиться, обрушиться на его голову, но теперь это просто дурацкая лестница, такая же, как все остальные.       Война закончилась.       В просторной комнате за овальным столом сидят последние выжившие члены Ордена Феникса. Тогда, в семьдесят восьмом, их было так много, что почти всем приходилось стоять. Кто-то вжимался в стены, а опоздавшие теснились на страшной лестнице. Почти ничего от них не осталось.       Война закончилась.       Не веря себе, Римус осматривает присутствующих, ловя взгляд каждого.       Во главе стола Аластор Грюм, его деревянная нога постукивает по полу. Справа и слева от него — Аберфорт Дамблдор и Элфиас Дож, оба точно сейчас треснут. Мертвенно-бледная Алиса держится за неподвижного Стерджиса Подмора. Поймав взгляд Римуса, тот шевелится, и, думается, что он сейчас встанет, выйдет за дверь и будет идти, идти и идти, пока не сотрет ноги или не утопится в море. Эммелина Вэнс сидит, положив голову на предплечья. Напротив них молчаливо смотрят в темные окна Артур Уизли, Карадок Дирборн и Найджел Боунс, брат Эдгара. Ничего, кроме слабо очерченных отражений, они не видят. Девять, не считая прибывших Римуса с Фрэнком и опаздывающих Мародеров с Лили, если она найдет, куда деть Гарри.       Всех освещает пламя пятка́ свечных огарков. Война закончилась.       — Альбус Дамблдор и Хагрид не придут, — говорит Грюм, когда Римус и Фрэнк садятся. — Можно начинать.       — А Бро… Сириус? — отважно прерывает его Римус. — И Питер, и…       Грюм прожигает его обоими своими глазами. Римусу становится не по себе.       — Девятеро одного не ждут.       — Но…       — Молчать! — рявкает Грюм, и Римус глотает язык. — Джеймс и Лили Поттеры мертвы.       Внутри все обрывается, холодеет и уменьшается до размеров крохотной снежинки.       С трудом Римус глотает вставший в горле ком. Конечно. Можно было догадаться. Просто так войны не кончаются.       Он идиот.       Предатель. Сириус предал их. Предал.       Почему?       Неделю назад он

он говорил, что будет верен им троим всегда. Пока не умрет. Там посмотрим.

они поняли слишком поздно

что

СИРИУС ПРЕДАТЕЛЬ

      — Волдеморт тоже мертв. Мы победили.       Поднимается галдеж. А может, стоит гробовая тишина.       Римус тупо уставился на картину одного из хогвартских директоров, не понимая, что он здесь делает. Где Джеймс и Лили? Что будет с Гарри?       Они ведь были самыми лучшими друзьями, Джеймс и Сириус. Их дружба была эталонной, на сотню уровней выше, чем мог позволить себе Римус. Их связывало нечто такое… чего ни у кого больше не было.

ПОЧЕМУ ОН СДЕЛАЛ ЭТО?!

      Его не просто так не допустили в аврорат.       — Дамблдор послал Хагрида забрать Гарри Поттера, — продолжает Грюм через пять секунд, или же через пять часов. — Они передадут его сестре Лили Поттер в маггловскую семью. Это самый безопасный вариант на данный момент.       С ним пытаются спорить, но он быстро прерывает нападки в свою сторону. Римус не слушает их. Он до сих пор смотрит в глубокий задник картины.       — Орден распускается? — спрашивает Карадок Дирборн.       — Последователи будут проявлять активность какое-то время, — отвечает Грюм. — Но я не знаю, есть ли смысл Ордену Феникса разбираться с ними вместо аврората. Если произойдет что-то серьезное, я или Альбус Дамблдор созовем вас, но пока что на этом все. Свободны.       И вот они, одиннадцать избранных человек, сидят в похоронном трауре. Почти никто в стране не знает, что война кончилась победой. Завтра все будут смеяться и плакать от радости, а у них свинец застыл в животах — и не достать, и не умереть спокойно.       Никто не спешит вставать и уходить. Все слишком привыкли к этому месту, чтобы так быстро его покидать. В них вросли стулья.       Римус закрывает глаза. Не остаться ли ему здесь навсегда? Мир за пределами этой комнаты рухнул, так какая разница, вставать или нет?       Сириус Блэк предал их. Поттеры мертвы. Война закончилась.       Поттеры умерли. Их больше нет.       Шкрябает по полу стул. Поднимается Эммелина. Уходит первой? Здесь и правда невыносимо. Душно. Густой воздух затягивается петлей вокруг шеи.       — За все время, что мы здесь, многое произошло, — сбивчиво говорит она. — Первой, кого я здесь встретила, была Алиса Лонгботтом, которая чуть не прикончила меня, приняв за Пожирательницу. Именно она объяснила, насколько все серьезно. А потом я поняла, что все вступившие в Орден не боятся смерти и не собираются принимать будущее, которое им так настойчиво впихивают. Они объединились против всего зла, распространившегося по миру как докси, и я тоже сражалась с ними бок о бок — после стольких лет очевидно, что все это было не зря. Это был незаменимый опыт. Я бы хотела, чтобы наши дети ни разу в жизни не переживали подобное, разве что такую крепкую сплоченность, какую обрели мы. Мы помогали друг другу и, несмотря ни на что, верили в лучший исход. Люди Ордена превратили силу в отвагу. Они смогли принять настоящее, попрощаться с прошлым и идти вперед до конца. Многие верили в победу, но не застали ее; мы одиннадцать последними покидаем Орден. Живыми. И даже если я забуду лица друзей, с которыми провела столько времени, я никогда не забуду узы, что возникли в наших душах. Время, что мы провели вместе, было столь же ужасным, сколь и прекрасным. Спасибо всем огромное.       Она проносится к выходу, развевая мантию, и стук ее каблуков эхом отдается от стен лестничного пролета. Ей запоздало хлопают. Римус удивленно замечает, что тоже слабо аплодирует.       Мир?       Но Сириус Блэк предал их.       Какой может быть мир, если Мародеров больше не существует?       — Не собираюсь смотреть на ваши нюни, — глухо бормочет Аберфорт, вставая из-за стола. Белая борода поднимается за ним. — Пошел я.       Медленными шагами он покидает комнату. Обувь шаркает по ступеням.       Девять.       — Если бы я вас не встретил, я так бы и не понял, каково быть настоящим человеком, — чистосердечно признается Карадок. Восемь. — Но теперь я не собьюсь с пути. Спасибо вам.       — Не за что, — ворчит Грюм. Семь.       — Вам отдельное спасибо. Вы здорово мне помогли.       Они уходят вдвоем. Дверь открыта и впускает затихающие перешучивания.       У них все так просто.       Следующим встает Фрэнк, Алиса подскакивает за ним. Они познакомились здесь, их история была скора, как разъедающий пух огонь.       — Я потерял на этой войне родных брата и сестру, — звонко говорит Фрэнк. — Я был младшим, и потому относился к ним с таким же уважением, как и к родителям. Но здесь меня встретила новая, не менее родная семья, и каждая новая потеря давалась почти с той же болью, что самая первая. Я смог многому у вас научиться. Будь другие времена, может, мы бы никогда и не встретились, но мне бы хотелось думать, что в другом мире мы бы тоже стали хорошими друзьями, — он долго кашляет в кулак, жмуря глаза. — Джеймс и Лили были сильнейшими людьми. Пусть их героическая кончина станет последней.       Стоически сдерживая слезы, Алиса добавляет что-то бессвязное, с трудом расчленяемое на отдельные предложения. На прощание Лонгботтомы, у выхода взявшись за руки, машут всем. Шесть, пять.       Сириуса Блэка здесь нет. И он не выйдет отсюда вместе со всеми.       — Пора прощаться, — кряхтит Элфиас Дож. — Да… До свидания, всем… Ну что, встретимся в другом, счастливом мире?       Безумно ухмыльнувшись, он ковыляет к выходу.       Четыре.       Стул Сириуса Блэка больше никогда не будет занят.       — Пора и мне, — вздыхает Артур. — Благодарю за все. Без вас мы бы к этому не пришли. Многие оказались здесь по воле судьбы, но именно вклад каждого из нас привел нас к… — он запинается и одергивает мантию. — Слава Поттерам!       Оставшиеся негромко поддерживают его. Хлопки продолжаются весь его спуск по лестнице и еще немного.       Три. Питер так и не пришел.       — Ну, как вам, — натянуто говорит Стерджис, — конец войны?       — Хорошо, — Найджел потирает виски. — Но как-то одиноко.       Свечи тоже догорают одна за другой.       — Теперь всех нас ждет новая жизнь. Курс вернется к прежней линии, заживем… Разве не здорово?       — Верно.       Они смотрят куда угодно, но не друг другу в глаза.       — Римус, пошли с нами?       Никто из присутствующих не потрудился упомянуть, как убили Поттеров. Кто всему виной.       — Я еще посижу, — отвечает он.       Парни немного ждут, потом оставляют в большой комнате наедине с опустевшим столом.       Один.       «Последователи будут проявлять активность какое-то время. Но я не знаю, есть ли смысл Ордену Феникса разбираться с ними вместо аврората».       Он говорил о Сириусе? О Сириусе Блэке?       Римус уверенно встает. Колени дрожат, но держатся стойко. Он один, но его есть, кому послушать.       — Я хочу сказать спасибо. Спасибо за замечательную жизнь. Спасибо Альбусу Дамблдору за то, что взял меня в школу несмотря на то, что я оборотень. Спасибо всем, кто стал в Хогвартсе моими друзьями и не отвернулся, узнав правду. Спасибо, что полюбили меня и помогали мне. Спасибо Аластору Грюму за то, что дал шанс в этой борьбе. Спасибо всем, кто поверил в меня. Всем, кто отдал свою жизнь и не появился на последнем собрании Ордена Феникса. Спасибо… от всей души спасибо Джеймсу и Лили Поттерам за подаренный нам мир.       Спасибо.       От взмаха палочки свечи угасают. В двери щелкает замок. Это место принадлежало Доркас Медоуз, убитой совсем недавно. Его еще не успели продать и, наверное, продадут нескоро.       Стен вдоль лестницы больше нет.

Бродяга, 20:50

      Сириус стоит у стойки маггловской забегаловки, попивая очень горячий кофе из маленького стакана, докуривая сигарету и одновременно поедая разваливающийся хот-дог из полиэтиленового пакета. Если бы рядом стоял Джеймс, он бы обязательно пошутил по этому поводу.       Заведение переживало не лучшие времена. Среди посетителей одни бедняки, продавец на их фоне выглядит прямо богатеем. На гардине висит перегоревшая гирлянда, зачем-то воткнутая в розетку. На стойке маленький горшочек с крашеным кактусом.       Он запихивает остатки еды в рот и облизывает испачканные горчицей пальцы. За большим окном мелькает белоснежное свечение. Сириус моментально бодрится. Магглы ничего не замечают, но он все равно отходит от стойки.       Дверь в туалет изодрана с нижней стороны. В нос ударяет запах аммиака. У ряда грязных писсуаров пыхтит пьяница, и Сириус, держа руку под полой куртки, сотворяет недолговечные магглоотталкивающие чары. Потерпят пять минут, не взорвутся. Маггл отворачивается, и в это же время сквозь стену пролетает жемчужная пантера, а когда посторонний выходит, она заговаривает голосом Грюма:       — Поттеры мертвы. Война окончена. Срочное собрание Ордена.       Патронус исчезает.       Что?

Сириус проверяет слух, маша кистями рядом с ушами.

      Живот скручивает.       Срочное дело.       — ПИТЕР!!! — орет Сириус и разворачивается на пятках. Заплатит в другой раз. Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мертвы.Поттеры мер- — ТВАРЬ!       Биг-Бен пробивает девять. Пешеходный перекресток Карнаби-стрит как всегда многолюден. Вечерние огни города играют в тумане яркими красками, отражающимися в глянцевых витринах магазинов. Прохожие спешат в разные стороны, словно муравьи в муравейнике. Неоновая вывеска кафе мигает стрелками, указывая путь жаждущим согреться в холодный осенний вечер. Шум улицы бурлит в особом, городском жизненном ритме.       На противоположной стороне угадывается приземистый силуэт в дурацком красном плаще. Питер не любил выделяться. Или это они так решили за него?       — Хвост, гребаный ты предатель! — гаркает Сириус, переходя на бег. — Чертов кусок дерьма!       Вот она, причина их бессонниц. Вот он, настоящий убийца Поттеров. Мародерский изгой.       Питер выставляет против него палочку, магглы недоуменно оборачиваются на него.       — Постой! Выслушай меня!       — Нечего слушать, ты все сказал своим дружкам-Пожирателям! — Сириус тоже вытаскивает палочку, но в последний момент меняет стратегию и врезается в скулу кулаком.       В глазах Питера отражается первобытный страх, он пробует трансгрессировать, но Сириус крепко вцепляется ему в грудки. Оба пролетают пару ярдов и врезаются в столб.       Трудно сфокусироваться.       — Предатель! — отодрав чужую руку со своего горла, кое-как кричит Питер, и Сириус опять не верит своим ушам. — Сириус Блэк предал Поттеров и встал на сторону Того-Ко-… Зла!       — Ты…       Сириус ни разу в жизни не был в таком бешенстве.       Прикрываясь руками, Питер беззащитно пищит. Вокруг них постепенно собирается толпа зевак, а он повторяет и повторяет свою мантру, как заведенный.       — Сириус Блэк — предатель! Бедные Лили и Джеймс! Не убивай меня, агх…! И ты еще звал себя нашим лучшим другом!       — ХВАТИТ ВРАТЬ! — Сириус брызжет слюной. Руки снова смыкаются на короткой шее, и в этот раз они разожмутся, лишь удостоверившись в кончине пр…       Вдруг его с силой отбрасывает ударная волна. В воздух поднимается непроглядная пыль, ее прорезает протяжный визгливый вопль. А потом гремит настоящий взрыв.

Питер, 20:50

      В ожидании знака Питер топчется в закоулке между домами. Ну хоть что-нибудь. Поттеры должны быть мертвы, а весь волшебный мир поднят на уши, но ничего, совершенно ничего не происходит.       ГДЕ ВСЕ?!!       — О! — он аж подпрыгивает на месте, замечая скачущую по небу белую пантеру.       — Поттеры мертвы. Война окончена. Срочное собрание Ордена. — оповещает голос Грюма.       Мерлин, это произошло.       Полный…       Питера пробивает дрожь, он обхватывает голову руками. Черт. Сириус скоро будет здесь.       Вдох и выдох. Вдох и выдох.       Сейчас именно то время, когда нужно собраться по максимуму. Самый важный момент, от которого зависит вся его жизнь.       Вдох и выдох.       Пора.       Крадучись Питер выходит из-за домов и встает в хорошо просматриваемом месте. Спустя пару жалких секунд на другой стороне появляется Сириус. Магглы отшатываются от появившегося из ниоткуда человека. Ну, Сириус и раньше особо не прикрывался перед ними, а сейчас он… полностью безумен.       Питер выхватывает палочку, защищаясь.       — Постой! Выслушай меня!       На бегу Сириус выкрикивает случайные оскорбления, тыча в него палочкой. Ближе и ближе, страшный, как зараженный бешенством пес. Он неуправляем. Десять авроров и Пожирателей не справятся с ним.       БАХ!       Ситуация выходит из-под контроля. План. План. План. Получив удар в лицо, Питер взвывает и — к черту — пытается сбежать, оторваться хотя бы чуть-чуть, но Сириус держит мертвой хваткой. От него пахнет смертью.       Магглы и, возможно, некоторые волшебники, в шоке уставились на них, не веря своим глазам.       — Депульсо! — он выворачивает кисть в неестественное положение и отбрасывает Сириуса на несколько ярдов.       Время.

Его. Слишком. Мало.

      От заклинания поднимается прибитая к брусчатке пыль. Питер пользуется этим, чтобы истребить внутреннюю панику и воплотить следующую часть своего плана.       !!!       Невербальные чары отсекают безымянный палец, будто кусок размягченного сливочного масла. От кисти вверх руку простреливает жуткая боль, из раны быстро струится красно-черная в холодном освещении кровь. Какая лужа. Голова кружится, в висках что-то настойчиво жужжит. Холодно. Время истекает, а Питеру надо остановить кровотечение и взорвать здесь все к чертям.       Шатаясь, Сириус поднимается на ноги и вроде бы готовится к новой атаке. Забыв про руку, Питер взмахивает палочкой.

*

      Ярко-оранжевая вспышка предупреждает оглушительный грохот, выворачивающий землю наизнанку. Крики сливаются в единое стенание.       Во всеобщей суматохе Питер наконец-то обращается в крысу. Палочка прощально стукается о сломанные плитки. Чуть не попала в хвост.       ………Бежать, бежать, бежать, бежать…       ………………………………………………………………………………………       …… Каблуки………… Много ног…… Давка…… Земля вибрирует………       …………………………………………………………………       …… Пахнет гарью…………………       …………………………………       … Слишком громко. Все дрожит………………       ………………………………………………       … Дырка в решетке…       …

Бродяга, 23:59

      Мысли и воспоминания смешиваются в кашу. Плавая в бело-голубом желе, Сириус тянется к его поверхности, к своему Любимому Солнцу.       До него долетают обрывки разговоров, но в монотонном гуле слова не различимы. Кости ломит тупая боль, кожу саднит и в то же время что-то холодит.       Произошло нечто ужасное. Где он? И где все?       Внутренности сгнили в сладкую труху, его тело прокажено. Все кончено. Война кончена. И…       О.       Джеймс умер.       Его Джеймс умер.