Любовь, что сделала перерыв

             «Грань» — так назывался клуб, где люди могли отпустить всю суету своей размеренной жизни. Так называлось место, в котором сходилась тысяча судеб и, возможно, расходилось ещё больше. Где после двух коктейлей от приветливого бармена забывалось всё насущное и расплывалось бытие. Люди Лондона любят это место уже больше пятнадцати лет и возвращаются сюда, чтобы под ритмичную музыку оказаться за гранью серых будней. Для кого-то резкий шум, запах алкоголя и огни стробоскопа — привычное дело. Ведь здесь, среди отдыхающих от обычного мира людей, ходят сотрудники и, возможно, даже владелец этого места. Места, что стало пристанищем для потерянных. Возможно, на одну короткую ночь, а возможно, и нет.       Гермиона, допив третий апероль, лениво двигала апельсинку по дну бокала. В перерыве между вторым и третьим коктейлем была самбука, на которую уговорила Джинни, и безудержное желание забыть стены этого места навсегда.       Откинувшись на мягкую кожаную спинку дивана, Грейнджер размышляла о том, что, возможно, даже и хорошо, что свободных вип-мест в виде кабинок не осталось к их приходу.       Переступив порог, она пожалела, что поддалась на уговоры подруги, а сейчас, почти расслабленно наблюдая за людьми и обстановкой, Гермиона зорким взглядом подмечала все мелкие детали. К примеру, некоторых парочек, которые неприлично, но зато очень счастливо обнимались на танцполе, с пьяным блеском в глазах и музыкой, что уносила их за границы этого места. Она наблюдала за одинокими вызывающе накрашенными девушками, которые приковывали взгляд мужчин и приманивали к себе очередную жертву, что угостила бы их коктейлями. Все участники этого действа, конечно же, предполагали, что дело вовсе не ограничится одним коктейлем.       Грейнджер отыскала взглядом подругу. Та относилась к малочисленной категории бойких девушек, которые увязли в семейной жизни и с большим трудом вырвались, чтобы вспомнить времена, когда танцпол казался местом определённой дозы кайфа. Это их возможность выдохнуть.       Джинни решила дать теперь ей «выдохнуть» и привела сюда — в место, где Грейнджер когда-то считала себя счастливой. Слово «когда-то» являлось ключевым. Она закрыла глаза, и музыка показалась громче, заполняя не только всё вокруг, но и её саму.       Гермиона чувствовала себя… маленьким затерявшимся человеком среди ярких вспышек танцпола. Министр магии, впервые за два года оказавшаяся среди людей без охраны. Без церберов, готовых ограничивать её движения и погрызть всех, кто косо на неё посмотрит. Сейчас она могла поднять руку и сделать ей плавное движение над головой, и это не будет тайным знаком или точно выверенным во всех смыслах движением. Это будет порыв подчинения музыке. Как когда-то в её двадцать. Как когда она привела сюда свою первую любовь и приводила много раз после. Как когда чужие объятия дарили чувство безопасности и пьяный блеск в глазах совсем не от алкоголя.       Она помнила это так отчётливо, будто только вчера целовалась здесь под песни Робби Уильямса. Так отчётливо и тягуче… страшно.       Страшно предаться воспоминаниям и оживить их в голове.       Он любил трогать её распущенные волосы и стирать поцелуями блеск с её губ. Он был занозой и самым ярким её воспоминанием. Дарил своими касаниям дрожь и отнимал все её чувства поцелуями, словно дементор. Он был нагл до безобразия, упрям и горд.       Раздался звон — кто-то за соседним столиком разбил бокал. Почувствовался терпкий запах алкоголя — кто-то из мужчин разбушевался. Громкие голоса ворвались в дымку воспоминаний.       Вынырнув из прицепившейся к ней ностальгии в пелену разбавленного в крови алкоголя и распахнув влажные ресницы, Гермиона посмотрела на пустой бокал, стоящий перед ней.       Апероль — ему никогда не нравился его горький вкус. Он любил вино или виски.       Сознание помутилось, и вот ей не тридцать, а снова двадцать.       Грань стёрлась под хмельным состоянием, и последнее, что она помнила перед тем, как поддаться и отдаться ему полностью, это маячившая мысль вызвать охрану, которая сопроводила бы её домой — в кровать, о которой Грейнджер мечтала весь день.       Чертова Джинни. Почему именно сюда?       Гермиона жестом подозвала официантку:       — Повтори.       Нужно было ещё. Чтобы потеряться. Чтобы забыться, но не в её призрачном потерянном прошлом, а в настоящем, где была выдающаяся карьера и еженедельная строка в её расписании под названием «секс с Виктором Крамом».       Строка её личной жизнь. Какой-никакой, но личной. Ведь даже общение с друзьями стало со временем для Гермионы обязанностью, а не удовольствием. И в огоньках, пляшущих по стене, читалось скрытое послание, как отыскать то, что забыто было здесь в её двадцать.       По клубу разбегались красные огни, песня сменилась на более медленную, и официантка наконец подошла. Она незаметно замерла сбоку у стола. Наблюдая за танцующим лучиком на столе, Грейнджер мечтала сделать глоток освежающего коктейля, который должны были подставить перед ней. Но сбоку в насмешку раздалось лишь:       — Я запретил твоей официантке приносить тебе ещё алкоголь. — Как воспоминание десятилетней давности. Фраза была точь-в-точь. Голос этот разнёсся мурашки по женскому телу, заставляет сердце стучать по рёбрам. — На сегодня хватит.       Гермиона не поверила, списав на помутнение. Не способная отвести взгляд от лакированной поверхности стола, она нахмурилась, и только когда мужская ладонь взяла в руки многострадальный стакан с апельсинкой, чтобы передать его кому-то, Гермиона нашла в себе зачатки мужества и подняла голову.       Ей бы хотелось забыть, что они знакомы. Но это невозможно.       Сотни мыслей перебирались в голове, пока Гермиона Грейнджер убеждала себя, что это был просто похожий человек. Чертовски похожий.       Она хотела забыть и стереть воспоминания, что пропитали эти стены и преследовали её годами, грозясь превратиться в сожаления. Их Гермиона ненавидела, поэтому не хотела испытывать. Но…       Почти невозможно было забыть его красивые скулы, платиновые короткие волосы, в которые любила зарываться пальцами, и губы, уголки которых, поднимаясь в едкой усмешке, всегда бесили. Она не знала, что сказать. И не хотела. После последней их встречи на его свадьбе лет семь назад все слова, что они когда-то друг другу не сказали, перестали иметь смысл.       Это просто похожий человек. Просто не он. Точно не он.       Впервые… Гермионе хотелось сбежать. Этот человек вряд ли входил в категорию тех, кто угостит её коктейлем, рассчитывая на большее. Но и сама она не была томно вздыхающей девицей.       Она не хотела спрашивать, что он тут забыл. Гермиона вообще не хотела что-либо спрашивать, потому что завтра под пеленой маггловского крепкого алкоголя она обо всём забудет. Забудет, как, фыркнув, ничего не объясняя и вскочив с дивана, взяла его за руку и потащила на танцпол. Забудет, как сказала ему в свои двадцать весёлое и свободное:       — Потанцуй со мной, Д…       Окончание потерялось в выкриках толпы — и слава Мерлину. Потому что это был момент. Всего лишь он. Возможно, ненастоящий — выдуманный. Случайный и неповторимый.       Наверняка она даже не будет жалеть об этом, потому что после самбуки Грейнджер словила ощущение дежавю. В нём ей было снова двадцать, а за талию её крепко обнимал Малфой. Драко Малфой.       Она жадно вдохнула парфюм, касаясь носом его шеи. И в ней больше не было пылкого возбуждения и блеска в глазах, как тогда. Кажется, в Гермионе Грейнджер вообще больше не было ничего от той девушки.              Мужские ладони провели по её талии и лопаткам, прижимая ближе к себе и… Это было заблуждение или видение. Все было нереально.       «Просто похожий человек», — успокаивала она себя.       А сквозь суетливый шум клумба в неё до самых косточек проник шёпот:       — Гермиона.       Обнимая крепче его плечи, Грейнджер не могла уже сказать: она была сейчас двадцатилетней влюблённой девочкой или министром магии, потому что стоило похожему на Малфоя мужчине коснуться её губ в осторожном поцелуе, её мир… потерялся.       Ей было снова двадцать.       Какие-то коридоры. Повороты. Дорогие деревянные двери. Потом снова совсем пустые коридоры с отдалённо слышными басами, пересекая которые они продолжали целоваться. Хлопок. Щелчок. И они оказались в помещении, что было еле освещено одним лишь торшером.       Тишина их все ещё не настигла. Басы проникали даже сюда. Грейнджер цеплялась за него, медленно стягивая рубашку, пока мужчина, отстранив губы на секунду, рвано шептал:       — Ты педантична к каждой бедной пуговице.       Мазнув губами по его напряжённому кадыку, она цокнула:       — Привычка.       Приподняв платье до талии, он повалил её на кожаную поверхность — как Гермионе показалось — дивана. Лишь громко-громко, часто дыша, она почувствовал, как спина коснулась мягкой поверхности. Этот диван будто специально был поставлен здесь для этого.       Она провела пальцами по его напряжённому прессу. Окружавший запах распалял.       Когда он наконец-то вошёл в неё, ей нестерпимо захотелось впиться пальцами в грубую кожу дивана, по которой скользила её поясница.       И, подстраиваясь под темпы басов, ей казалось, что она… всё же не сбежала.