(Не)ложные признания

      Прошли сутки. Вторые. Третьи. Так и неделя пролетела в стенах Больничного крыла.       Колдомедики ничего адекватного не сказали, только разводили руками. О болезни несомненно узнали родители, сразу же появились в Хогвартсе, расспрашивали о его состоянии, искали других лучших специалистов, но все, как один, утверждали, что лишь взаимная любовь может вылечить Драко.       Но нет.       Слова Поттера о любви лишь углубляло ужасное состояние, и Грейнджер запретила ему признаваться в любви, найдя в этом какую-то связь. Светлая голова все-таки. Ребята читали книги, дежурили возле Драко по очереди, пытались развеселить.       — Когда ты вылечишься, — вдохновенно рассказывал Уизли, — и вы с Гарри начнёте встречаться, то без всяких брачных игр, понятно тебе! Если я вас так уж и быть благословил, это не значит, что надо мельтешить у меня перед глазами.       — Вот только ради этого и вылечусь, чтобы тебя побесить, — слабо улыбался Драко. — Мы с Поттером будем целоваться везде и всюду, где только ты не оказался бы. Мы станем твоим персональным кошмаром.       — Зря я отговорил тебя от слизняков, — ворчал Рон.       Это было даже милым, — Драко никогда не подумал бы, что перепалки с Уизли и правда ему будут поднимать настроение, как и долгие беседы с Грейнджер.       — В этой книге было расписано, что зарегистрированных случаев Батохаки по всему миру меньше двадцати. Малфой, тебе даже повезло в какой-то мере. Когда ты оправишься, то сможешь даже написать свою статью!       — Я же буду занят брачными играми с Поттером по словам твоего парня, — усмехался он.       — Но не всё же время! Малфой, ты можешь быть немного серьёзнее?!       И пока Гермиона уговаривала его быть более внимательным к своему состоянию и отслеживать все симптомы, Забини же наоборот настаивал на том, чтобы Драко поменьше копался в своих мыслях.       — Я уверен, что образумится! Мне кажется, что ты настолько глубоко зарылся в самом себе, и даже под угрозой смерти не даёшь себе расслабится. Выпусти свои чувства наружу! Это должно сработать!       Но выпускать было нечего: бабочки шевелились в нём, поедали внутренности, делая его совершенно опустошённым. Панси, наивная, предложила Драко больше есть, чтобы бабочкам было чем питаться.       — Ну ты сам посуди, Драко. Если ты ничего не ешь, то чем должны питаться твои бабочки? Вот они и питаются тобой. Ешь давай! Я так сказала!       Насильно кормил его и Долгопупс, а также поил всякими травами. И если Драко изначально ещё запоминал, какой бурдой его поит Невилл, то потом он уловил, что под его бубнеж легко засыпается.       — Этот отвар был собран…       Драко надеялся, что Долгопупс не сильно обижался за это, как Тео, которому действительно было важно, чтобы он был в сознании в его дежурство.       — Не спи! А то вдруг не проснёшься. Давай, Малфой, вставай, хватит строить из себя больного.       — Да ну брось, мне так нравится лежать в кровати и чувствовать себя особенным! Не отнимай у меня это!       — Засранец полнейший!       И вообще да, лучше быть засранцем, который ленится лечиться, чем глубоко больным человеком, как заставлял его чувствовать Гарри раз за разом. Его чрезмерная забота приносила и наслаждение, и боль. Драко вроде и хотел продлить то время, когда они наедине, и в то же время молился, чтобы поскорее это всё закончилось.       — Как ты себя чувствуешь? Что-то болит? Может, нужно выпить ещё зелий? А может?       — Поттер, я тебя, конечно, люблю, но иногда ты такой… — Драко корчил недовольные лица, и только тогда Гарри переставал суетиться.       И самое главное, — говорить о любви, когда находишься на волоске от смерти, оказалось очень легко. Драко говорил о своей любви и родителям, и друзьям, и Гарри несколько раз на дню, только в своём стиле. Все понимали его намёки и старались ему дать свою любовь в ответ каждый по-своему.       Но…       Драко не мог по-настоящему принять её. Ему становилось физически больно каждый раз, и снова скручивало, но не так сильно и заметно, как это было с любовью Поттера, — она-то самая тягостная, жгучая, пусть и сладкая.       Теории были разными, методы лечения тоже, но ничего не помогало. Где-то становилось хуже, где-то лучше, но общее состояние не менялось, оставалось в стабильности, что уже в принципе было неплохо. Мадам Помфри сказала, что Магия, которая была завязана на выполнение условий желания, развеялась, и поэтому Драко остался в таком состоянии. Ну и постоянный приём зелий сдерживал активность бабочек при том случае, если он не испытывал никаких чувств. При таком раскладе можно было прожить спокойно ещё какое-то время, и в итоге мадам Помфри его выписала как раз на воскресенье, поддавшись его нытью, и строго наказала каждые утро и вечер отмечаться у неё.       Ладно, это всё равно гораздо приятнее, чем быть запертым в палате.       После выписки Драко, поддавшись настроению, сразу пошёл на улицу: там вовсю цвела весна, и он так сильно соскучился по свежему воздуху, что жадно вдыхал его снова и снова, сидя во внутреннем дворике Хогвартса и подставляя лицо под лучи ласкового солнца. Возможно, это будет последней весной в его жизни. Нет, он не верил в это, но отрицать такую вероятность было бессмысленно.       — Не дождался меня, — недовольно произнёс Гарри, и его пусть и тихий голос всё равно напугал Драко, что тот вздрогнул, удивлённо поворачиваясь к нему. Поттер сразу принял виноватый вид, опуская голову. — Прости, просто не стоило бы выходить на улицу одному, ведь…       — Ой, да заткнись, — беззлобно поворчал Драко и похлопал по скамейке. — Если тебе так спокойнее, то можешь поохранять меня, герой.       Хотя оба знали, что каждый раз их взаимодействие всегда приводило к чему-то плохому. Гарри колебался. Хотел что-то сказать, нервно кусая губы. Но Драко терпеливо ждал вместе со своими затаившимися бабочками.       — Ладно, — сдался Поттер и присел рядом. — Но если ты вдруг почувствуешь себя плохо, сразу говори, не молчи!       — Ладно, — согласился Драко.       Возможно, на него повлияла смена обстановки, а возможно он просто устал от всей этой душной атмосферы болезненности, поэтому изо всех сил старался быть здоровым, отгоняя все мрачные мысли, и самое главное, у него относительно получалось.       Гарри ничего не говорил, явно страшился сказать что-то лишнее, и Драко заговорил первым, просто высказывая свои мысли вслух, которые устал думать за эти недели.       — Знаешь, какая-то часть меня почему-то радуется этой болезни, — признался он, глядя на голубое бескрайнее небо. — Я настолько привык ощущать обречённость, что после войны, и когда мы стали все свободными и счастливыми, я долго не знал, как себя вести.       — Я понимаю. Когда мы победили, я не знал даже, что делать со своей жизнью, думая, что умру. Я не ставил планов, не надеялся на будущее, и жить без какой-то цели оказалось трудновато. В первое время я всё время подрывался ночью с кровати, ощущая себя потерянным.       Да, вот именно. Каждый из них пережил что-то ужасное для себя, но никто никогда об этом не говорил. Тема войны была табу, и даже когда гриффиндорцы предложили дружбу в начале учебного года, слизеринцы с лёгкостью согласились словно так и должно быть. Словно у них не было никакого прошлого, взаимной неприязни и обид. Словно кто-то разрезал настоящее и прошлое на две части острым ножом. Почему-то все думали, — если просто жить в мире и согласии, где царит любовь и дружба, то обязательно все будет хорошо.       — Мы потеряли самих себя тогда, закопали глубоко внутри, — слова полились сами, и Драко взглянул на Поттера внимательно, пытаясь донести свою быструю мысль, пока она не исчезла. — Новые мы — и правда прекрасные люди, но… старое, моё внутреннее «я» иногда всплывает, и оно критикует мою новую личность. Ведь это не Драко Малфой, понимаешь? Кем я стал в этой новой жизни? Совершенно не имею понятия. Просто живу бесцельно, подстраиваюсь под общество, потому что так надо, потому что так привычно. Но… это именно тот самый Драко Малфой полюбил тебя, и именно тот Драко сейчас страдает, и тот Драко просто кричит от того, что его-то никогда не любили. К нему не было столько внимания, его ненавидели и презирали…       Стало трудно дышать, и он перевёл дух, начиная сопоставлять свою болезнь с только что сказанными словами.       — И ты думаешь, что я влюбился именно в нового тебя? — кажется, Поттер уловил его мысль. В зелёных глазах вспыхнули огоньки заинтересованности, и он даже пододвинулся поближе.       — Разве может быть иначе? — удивился он искренне.       — Значит… не можешь поверить в то, что я люблю тебя, того самого Драко Малфоя из прошлого? — пробормотал Гарри и вдруг заулыбался. — Малфой! Вот! Мы нашли проблему! Вот оно! Пошли! Скорее!       Он резко вскочил, утягивая его за собой, и Драко непослушными ногами еле плелся за ним, сдерживая новый рвотный позыв. И как назло, все адекватные мысли улетели, а на замену им пришло привычное беспокойство, что он сделает что-то не так или его стошнит прямо на Поттера, — вот будет романтично!       — Ты должен это увидеть, иначе ты мне так и не поверишь, — всё бормотал себе под нос Гарри, пока они летели по коридорам Хогвартса как угорелые. — Ты всё поймёшь!       Они забежали в гриффиндорскую гостиную и сразу направились в комнату парней, где уже заседали все друзья: кажется у них был тайный совет, — они загадочно замолчали, завидев Гарри и Драко, и просто решили притворится мебелью, с интересом наблюдая, как Поттер переворачивает свою тумбочку наизнанку.       — Вот! — радостно воскликнул Гарри, вытаскивая небольшую бархатную коробочку чёрного цвета. — Просто взгляни, и ты всё поймёшь.       — Ты сошёл с ума, — закатил глаза Драко, взяв в руки коробку и открывая её. И там были записки. Обыкновенные оборванные записки, написанные неровным почерком, где-то сложенные надвое, а где-то и вчетверо. Драко взял первую попавшуюся и вчитался в скачущие строки.       Малфой что-то замышляет! Я точно это знаю! Мне никто не верит: ни Рон, ни Гермиона, но я обязательно докажу всем, что я прав. И да, мой нос никогда не простит, что он его сломал!       — Я должен извиняться перед твоим носом? — вежливо поинтересовался Драко, присаживаясь на кровать Поттера и сдерживая улыбку.       — Было бы неплохо, но ты читай, читай, — усмехнулся Гарри.       Малфой постоянно ходит к Выручай-комнате. Что у него там? Что у него в голове? Он выглядит… безжизненным. Я не могу перестать думать ни днём, ни ночью, его образ преследует меня каждую секунду, и я не знаю, что с этим делать.       Я ничего уже не знаю.       Рука с пергаментом дрогнула, и он поспешно отложил её в сторону, взяв другую записку. Ребята с придыханием наблюдали за каждым его жестом, а Гарри сел напротив, дожидаясь, когда он прочтёт и остальные записки. Они были не по порядку, потому что ему сейчас попалась записка из седьмого курса, как раз после того, как их поймали и притащили в Малфой-мэнор, — Поттер писал о том, как он сожалеет о смерти Добби, как он поражался тому, что Драко его не выдал, и всё думал, почему же палочка так покорно его слушается.       А потом снова записка, как раз после Сектусемпры, и Драко не хватило духу её прочитать до конца: строки расплылись перед ним, а перед глазами стояли бесконечные извинения.       Прости. Прости. Прости.       Некоторые записки были злыми, наполненными настоящей ненавистью, а от некоторых наоборот так и сквозило от отчаяния и от безответной любви.       И даже под угрозой смерти Драко так и не смог убить директора. Я помню его слезы как сейчас, и я до сих пор жалею, что думал о нём плохо. У него не было выбора! И нет выбора сейчас так, как и у меня. Мы по разные стороны войны, и я так ненавижу это! Что мы можем сделать в таких обстоятельствах?! Что?!       Только играть свою роль до самого конца.       А где-то Поттер плакал. На пергаментах остались засохшие пятна от слез, и было не совсем понятно, что было написано из-за расплывшихся чернил.       Это казалось диким: Гарри Поттер и плакал. Плакал от безысходности тёмными ночами в лесу, когда Пожиратели за ним охотились. И всё это время он не переставал думать о Драко.       Мне нужно думать о победе, о крестражах, но сейчас, когда Рон и Гермиона спят в палатке, а я один на один со своими мыслями, то могу позволить немного себе помечтать, верно? А что если…       Драко…       Я схожу с ума.       Его глубокие серые глаза смотрят на меня каждую ночь, и я не хочу просыпаться. Больше никогда.       Я устал, черт побери. Я устал.       Эти записки казались нереальными, — сложно теперь представить, что этот Гарри Поттер когда-то так страдал. Что этот Гарри Поттер любил его ещё тогда, когда даже не было ни малейшего шанса на нечто большее. И всё же этот Гарри Поттер пронёс свою любовь через все трудности и теперь дарил её Драко, а тот всё никак не мог принять и не мог дать свою любовь, пряча её в закромах души.       Что ж, скорее всего я не выживу в этой войне. Но по крайней мере мне выпало счастье познакомиться с таким прекрасным чувством, как влюблённость. И я могу с гордостью умереть ради всего мира и ради своей любви.       Тихие рыдания перемешались с удушливым кашлем, но Драко упрямо продолжал читать всё до последней строчки. Последняя записка, как ни странно оказалась самой старой, судя по всему, и она принадлежала не Гарри, а Драко, — это был тот самый зачарованный журавлик с дурацким рисунком, который он отправил Поттеру на третьем курсе. Даже и не верилось, что она до сих пор сохранилась почти в первозданном виде.       Никто ничего так и не говорил, когда Драко аккуратно сложил в коробочку всё содержимое, а затем судорожно вздохнул, запрокинув голову и смаргивая остатки слез. А потом встал с кровати и молчаливо вышел из комнаты, неторопливо, прокручивая каждое написанное слово в голове.       Глухие, торопливые шаги за его спиной говорили о том, что Гарри пошёл за ним. И Драко честно хотел бы многое ему сказать, но не мог, правда не мог, ведь весь рот заполнился склизкой слюной, и кажется он даже ощущал специфичный привкус мельчайших чешуек крыльев его бабочек.       Он дошёл до туалета, скрываясь в первой попавшейся кабинке, и его стремительно вырвало легко и просто, словно организм только и ждал этого момента. Его рвало долго, мучительно, — бабочки, преимущественно голубые, разных размеров вылетали из него до бесконечности, пока он не почувствовал это.       Освобождение.       Сердце заходилось в безумном ритме, а бабочки кружили вокруг него, и Драко всё никак не мог отдышаться, выплевывая остаточные ошмётки с алой кровью.       — Драко? — наконец-то не выдержал Гарри, стуча в кабинку. — С тобой всё хорошо? Может быть позвать помощь?       Голос, пропитанный нежностью и безграничной заботой, снова заставил его расплакаться, и сквозь слезы он сипло отозвался:       — Теперь всё хорошо, Гарри. Просто дай мне время, ладно?       И он ждал. Несколько минут ожидания — ничто, по сравнению с тем, что они пережили тогда.       Драко вышел спустя некоторое время, обессиленный и измученный, но вместе с этим по настоящему счастливым. А за ним разлетелись и бабочки, растворяясь прямо в воздухе.       — Любимый, кажется, мне нужна твоя помощь, — рвано выдохнул он, и Гарри тут же обнял его за талию, прижимая его к себе.       Теперь всё стало на свои места: прошлый Драко наконец-то получил свою любовь, а настоящий Драко теперь ни за что её не упустит.